Перейти к содержимому


Массовые стереотипы и синдромы

обзор

Сообщений в теме: 13

#1 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 460 сообщений

Отправлено 08 Сентябрь 2014 - 10:43

Небольшая подборка статей посвященных некоторым стереотипам и синдромам существующем в массовом сознании нынешнего (да и не только) общества.
Учитывая то, что стереотипы и синдромы отличаются, если так можно выразится "высокой манипулятивностью", то с одной стороны не секрет их использования, в своих интересах, властями придержащими (ну кто откажется-то...), с другой несколько пародксально цепляние за них людьми прекрасно знающими о подобной манипулятивности.
Но современное общество вообще вещь и простая и многослойная одновременно, поэтому разбираться во внутренних переплетениях можно долго.
В следующем посте начинаю.

#2 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 460 сообщений

Отправлено 08 Сентябрь 2014 - 10:44

Первый стереотип массового сознания на который хотелось бы обратить внимание это - общественное мнение.

Вниманию предлагаю одну статью и несколько выдержек, небезинтересных по сути данного вопроса.

1)"Миф общественного мнения."
"С понятием ”общественное мнение” - мы сталкиваемся ежедневно. В социологических, политологических институтах его исследуют, в средствах массовой информации на него ссылаются, его именем называют телевизионные передачи, публичные политики от его имени говорят. Понятие вошло в политический дискурс как нечто объективное, легитимное, как часть нашего ”политического бессознательного”. Общественное мнение приобретает институциональные формы и становится социальной организацией. Поэтому сегодня уже не столь популярны дискуссии о существовании общественного мнения, о средствах его измерения, о его влиянии. Само понятие используется настолько широко, что во многом утратило свое социологическое значение, превратившись в объект манипуляции политиков, журналистов, политологов.

Достаточно почитать современные словари, чтобы увидеть разнообразие смыслов, подходов, которые может сейчас иметь понятие ”общественное мнение”. В литературе, посвященной данной проблеме, можно выделить два основных подхода. Это традиционный, классический, который характерен для исследований советских социологов (Б.Грушин, В.Коробейников, А.Горшков) и для западных исследователей, которые разрабатывали подходы к общественному мнению в конце Х1Х – начале ХХ века (Тард, Лоуэлл, Липман, Фарбер). Нетрадиционный подход отражает французская школа - это работы П.Бурдье (Социология политики) и П.Шампань (Делать мнение: новая политическая игра). Современные российские специалисты в области политического маркетинга, политической рекламы, public relations (Е.Морозова, С.Музыкант, Г.Почепцов) в своих книгах часто ссылаются на французских социологов и выстраивают свои исследования в русле их концепций.

Эти подходы не просто по-разному определяют предмет – ”общественное мнение”, различна их методология (вера в общественное мнение). Что есть общественное мнение: миф или реальность? И если ”общественного мнения не существует”, то, стоит ли нам продолжать его измерять и для чего?

В русле традиционной парадигмы, общественное мнение определяется, как форма общественного сознания. Это сложное духовное образование, выражающиеся в оценках, которые характеризуют отношение социальных групп к актуальным проблемам. Считается, что оно обеспечивает на практике обратную связь в системе управления, тем самым, являясь каналом непосредственной демократии. Прослеживается идеалистический подход к определению общественного мнения (благодаря технике опросов можно узнать мнение граждан, ”знать мнение о факте, значит знать сам факт”[2.c.38]). Это обусловлено рядом причин, в том числе и тем, что в советской системе, где принято, что партия говорит то, что должен думать народ, появление институтов общественного мнения воспринималось как демократизация, как связь общества и элиты. Поэтому, в рамках этой модернистской теории нет сомнений в том, что общественное мнения всегда отражает действительность, а за взглядами, оценками людей стоят реальные общественные отношения. Вопрос, кто и как формирует общественное мнение – не рассматривался.

В западной социологии, наоборот, уделяли этому вопросу большое внимание. Тард в работе ”Общественное мнение и толпа” обращает наше внимание на слово ”общественность”, которое пришло на место ”толпы” и заменило бунты, нетерпения продуманными манифестациями. Общественное мнение порождается публикой и производится в процессе общения. У Липмана инструментом, влияющим на формирование общественного мнения, являются стереотипы. ”Они маркируют определенные объекты как знакомые или незнакомые, так что едва знакомые кажутся хорошо известными, а знакомые – глубоко чуждыми”[5.c.178]. Липман критикует общественного мнения за его ограниченность – так как, средний человек не способен осознать свои интересы в потоке информации. Фарбер вообще ставит под сомнение свободное мнение индивида и задается вопросами: Кто определяет тематику? Какие механизмы лежат в основе оценки?

Но, не смотря на появление критики до 70-х годов, считалось, что общественное мнение существует, и что оно способно стать политической силой интегрирующей общество.

Перемены в подходах произошли в последние тридцать лет. Общественное мнение воспринимается как опросы, проводимые институтами изучения общественного мнения под руководством социологов, политологов. Бурдье поставил под сомнение анализ и интерпретацию общественного мнения. Он оспаривает не только достоверность опросов по причине недостаточных размеров выборки, плохой постановки вопросов, которые искажают суть реальности, но и само изучение мнений путем постановки одного и того же вопроса разным социальным группам. Это дает возможность усомниться в том, что все индивиды имеют мнения, что их мнения значимы и что вопрос заслуживает быть заданным. Опрос – это инструмент, с помощью которого, можно привлечь внимание к проблеме, манипулировать мнением и лоббировать интересы. Общественное мнение формируют группы давления, которые воздействуют на руководящие политические инстанции. Конструируя вопросы о мнениях, и распространяя их в социальные группы, они способствуют прогрессу демократии, создавая иллюзию значимости мнений.

Шампань, вслед за Бурдье, приходит к выводу, что политики заказывают опросы не для того, что бы узнать мнение, а для того, чтобы лоббировать свои взгляды, идеи или самих себя. Если демократия – это лоббирование, то социология успешно ей помогает. Иметь мнение, значит, иметь возможность высказываться по любой проблеме. Но такая возможность неодинакова для всех. Политика, власть являются борьбой за эту возможность - возможность производить проблемы, навязывать свой дискурс какой либо группе, а затем публично говорит от ее имени.

”То, что существует в реальности, это не общественное мнение, ни даже мнение, измеренное опросами общественного мнения, а в действительности новое социальное пространство, над которым господствует совокупность социальных агентов – продавцов опросов, политологов, советников по политическому маркетингу, журналистов – которые используют современные технологии исследований с помощью опросов, персонального компьютера, средств массовой информации и дают тем самым автономное политическое существование ”общественному мнению”, которое они же сами и сфабриковали, превратив в профессию действия по его анализу и манипулирование им” [4.c.35].

Особый интерес сегодня вызывает вопрос о связи общественного мнения с поведением граждан в период избирательных кампаний. Выборы фокусируют на себе внимание всех и вся. Политологи, психологи, социолингвисты, журналисты анализируют поступки, речи политических деятелей, пытаясь прочесть в их словах и интонациях скрытый смысл, их интенции.

Социологи проводят опросы общественного мнения (позиция избирателей, оценка кандидата). И все это, безусловно, помогает рационализации стратегий избирательных кампаний. Однако еще в большей мере все это отражает манипулирование. Считается, что избиратели думают заведомо плохо, поэтому надо сделать так, чтобы их мнение совпало с мнением социальных агентов (группы поддержки кандидата), а идеи и лозунги кандидата стали форс–идеями (Фуйе).

Важно то, что опросы являются инструментом, способом связи избирателя и социального агента. Мы можем задавать любые вопросы (от ”поставьте оценку”…до на кого похож кандидат?..) вопросы, которые заставили бы думать о кандидате, говорить о нем и создавать иллюзии о том, что мнение народа не игнорируется, а потом ссылаться, укреплять и оправдываться этим мнением.

Главная цель кандидата – дать хороший образ самого себя. В этой связи, пресса приобретает все более и более значимый характер - способствует приданию значения политическим явлениям. Публикуя данные опросов, интерпретируя и комментируя их, СМИ обладают властью воздействовать на статистику. Сам опрос уже является ”пиаром” и обладает властью, определяя тему дискуссии. В то же время кандидат или политик не может игнорировать этой политической игры в информационном поле. Такой PR для PR становится жанровой основой современной политики. Сегодня мы определяем политику как закрытое пространство. Картина мира замыкается на себя. Народ существует лишь в форме опросов общественного мнения, от его имени разворачиваются споры, баталии среди политиков, которые таким образом повышают свой рейтинг, измеряемый, с помощью того же самого телефонного опроса общественного мнения.

Так стоит ли верить опросам общественного мнения? Стоит ли ими заниматься, изучать их? ”Вера в опросы – это, прежде всего, коллективная вера в значимость ”статистического обоснования” данными исследований общественного мнения. Политическая игра структурирована вокруг опросов. Игра существует, пока существует интерес в нее играть, а вера в этот интерес коллективно разделяется” [4.c.133]. Сегодня мы разделяем миф о том, что исследование общественного мнения есть современная форма прямой демократии. А, значит, социология может участвовать в действительно демократической политической деятельности, не важно, выражена ли она посредством маркетинга, TV – рейтингов или посредством опросов общественного мнения.

Власти используют опросы общественного мнения для того, чтобы определять настроение общественности и влиять на него. Первым правительством, которое использовало потенциал социологических исследований в политических и военных целях, была Администрация США.

Начало сотрудничеству властей и социологов было положено в 1940 году. Тогда президент Франклин Рузвельт обратился к Джорджу Гэллапу и Элмо Роуперу с приватной просьбой. Социологи должны были определить: как отнесется американская общественность к предложенной Рузвельтом программе «ленд-лиза» / Lend-Lease. Дело в том, что американцы, в большинстве своем, не были намерены вступать во Вторую Мировую войну — им больше импонировала политика «изоляционизма», поскольку война воспринималась как война не мировая, но чисто «европейская». «Ленд-лиз» предусматривал оказание финансовой и материальной помощи союзным США державам, участвующим во Второй Мировой войне. Однако в 1941 году США формально придерживались политики нейтралитета, хотя негласно и помогали Великобритании, а закон о ленд-лизе (Lend-Lease Act) был принят Конгрессом США лишь в марте 1942 года. В 1940 году, когда социологи получили просьбу президента, речь шла о формально иной программе: США собирались передать Великобритании и Канаде (тогда британской колонии) 50 эсминцев в обмен на право долгосрочной аренды британских военных баз в Карибском море и в Ньюфаундленде. Исследования Гэллапа и Ромера показали, что общественное мнение в целом позитивно отнесется к этому решению, и сделка была заключена.

В том же году в работу на американское государство включился известный психолог Альберт Хэдли Кэнтрил \ Albert Hadley Cantril (он подписывал свои работы, как «Хэдли Кантрил»), который долгое время изучал феномен общественного мнения. Он руководил Офисом Исследований Общественного Мнения \ Office of Public Opinion Research при Принстонском Университете \ Princeton University. Вместе с Гэллапом он провел первый в истории США масштабный международный опрос: его целью было установить — как бы отреагировало население стран Латинской Америки на нацистскую пропаганду, если бы Германия начала бы ее проводить.

Впоследствии Кэнтрил (он рассказал об этом в своих мемуарах и ряде статей) стал де-факто личным социологом Рузвельта (первым в истории социологом, который выполнял прямые заказы исполнительной власти). При тайной финансовой поддержке Администрации Президента Кэнтрил создал новую структуру — Исследовательский Совет \ Research Council, который изучал реакцию американцев на различные события внутри США и на международной арене — доклады направлялись лично Рузвельту. Дело доходило до того, что Кэнтрил периодически оказывался обладателем сверхсекретной военной информации: так, в середине февраля 1942 года с Кэнтрилом встретились высокопоставленные военные, которые попросили его определить: как американцы отреагируют на операцию в Северной Африке. Как известно, операция «Факел» — высадка британцев и американцев в этом регионе — была проведена только через 10 месяцев.

Историк Дэвид Мур \David Moore, автор книги «Суперсоциологи» \ The Superpollsters, утверждает, что можно считать доказанным, что Кэнтрил и многие иные известные американские исследователи общественного мнения периодически выполняли заказы военных и спецслужб и, таким образом, в значительной степени влияли на политику Соединенных Штатов в эпоху Второй Мировой и Холодной войны.

Во время своей работы на Администрацию США Кэнтрил также сформулировал ряд постулатов формирования общественного мнения, которые не утратили своего значения и сегодня. Среди них: «Общественное мнение более определяется не словами, а событиями. События необычного масштаба способны кардинально изменить общественное мнение: от одной крайности — к другой. Общественное мнение не стабилизируется до тех пор, пока не пройдет время, и люди не увидят событие в перспективе. Общественное мнение базируется на личных интересах людей. Все остальные события важны лишь в той мере, в которой они влияют на эти интересы. В случае, если затронуты личные интересы населения, общественное мнение опережает официальную политику и влияет на нее».

Роберт Эйсингер \Robert M. Eisinger, автор книги «Эволюция Президентских Исследований Общественного Мнения» \The Evolution of Presidential Polling\, пишет, что практически у всех президентов США были свои личные социологи. Единственным исключением из этого правила был президент Гарри Трумэн, который социологам категорически не доверял. Однако после него все хозяева Белого Дома специально замеряли общественное мнение. Некоторые социологи приобрели значительное влияние и известность. Так, Лу Харрис \Lou Harris (основатель ныне существующей компании Harris Interactive) был тесно связан с президентом Джоном Кеннеди \John Kennedy, Оливер Квэйл \Oliver Quayle (близкий друг и коллега Харриса) — с Линдоном Джонсоном, Пэтрик Кэделл \Patrick Caddell с Джимми Картером, Ричард Виртлин \Richard Wirthlin с Рональдом Рейганом, Стэн Гринберг \Stan Greenberg \ — с Биллом Клинтоном.

Оплата работы социологов производилась через штаб-квартиры партий, к которым принадлежали президенты, или из частных фондов. Иногда источники оплаты социологов неизвестны. Так работу Катрилла оплачивал бизнесмен на пенсии, имевший давние контакты с Рузвельтом. Кто платил социологам, работавшим на Кеннеди, неизвестно до сих пор. Опросы по заказу Никсона оплачивали какие-то посторонние люди, формально не связанные с президентом и ключевыми членами его Администрации. В 1957 году Конгресс США специально рассматривал этот вопрос, поскольку стало известно, что по приказу президента Дуайта Эйзенхауэра серию опросов провел Госдепартамент США \State Department \, не имевший полномочий осуществлять подобные операции.

Однако в 1960-е годы социологи перестали быть посторонними людьми в Администрации Президента США и часто занимали официальные посты советников. Некоторые из них получали право личного доступа к президентам и приобретали значительное влияние. РобертВейссберг \Robert Weissberg \, автор книги «Опросы, Политика и Общественное Мнение» \Polling, Policy, and Public Opinion: The Case Against Heeding the «Voice of the People» \ иронически замечает: «Президенты США доверяли своим личным социологам в той же степени, как французские монархи — своим личным духовникам».

Опросы непосредственно влияли на тактику и стратегию действий хозяев Белого Дома. Так, в момент, когда президент Картер изучал различные варианты стратегии энергетической политики США, окончательное решение было принято после работы социолога Пэтрика Кэделла, который на нескольких фокус-группах определил — какие из идей Картера больше понравятся американцам. Ричард Виртлин направлял пути экономических реформ Рейгана, а позже стал одним из архитекторов политики США в области ядерного разоружения. Необходимо добавить, что в эпоху Рейгана Белый Дом тратил на опросы до $1 млн. в год (их выделял штаб Республиканской партии). Опросы стали постоянно проводить и иные государственные агентства. Так, первым министерством, которое начало систематически анализировать общественное мнение, стало Министерство Сельского Хозяйства \Department of Agriculture\.

Социологические опросы периодически превращались в «яблоко раздора» между исполнительной и законодательной ветвями власти и в средство политического давления. Особенно преуспел на этом пути Ричард Никсон \Richard Nixon, впоследствии ушедший в отставку на волне «Уотергейтского скандала». Никсон засекречивал результаты некоторых опросов даже от своих ближайших сотрудников. По его заказу опросы часто превращались не в замеры общественного мнения, а в средство «черного PR». Так, организаторы опросов обзванивали избирателей и интересовались их точкой зрения, предоставляя заведомо ложную информацию о политических противниках Никсона.

Этот метод прижился. Его, например, активно применял гений избирательных технологий Карл Роув \Karl Rove\, до недавнего времени занимавший должность заместителя начальника аппарата Белого Дома и старшего советника президента США. В анналы грязных выборных технологий вошла история 1999 года, когда Буш (и Роув) боролись против Джона МакКейна \John McCain\. Сотрудники штаба Буша звонили потенциальным избирателям и представлялись сотрудниками фирмы, которая занимается исследованием общественного мнения. В ходе телефонного интервью они задавали вопросы типа: «Голосовали бы Вы за МакКейна, если бы знали, что он изменял своей супруге и имеет внебрачного ребёнка от чернокожей женщины?». Вопросы не противоречили законодательству США, так как они задавались в форме обсуждения гипотетических сценариев. Расчет строился на том, что чета МакКейнов удочерила темнокожую девочку из Бангладеш, и появление МакКейна в компании приемной дочери могло ввести в заблуждение неискушенного избирателя.

Алан Монро \Alan Monroe\, автор исследования «Общественное Мнение и Общественная Политика» \Public Opinion and Public Policy, 1980 to 1993 отмечает, что президенты США всегда учитывали результаты опросов, но кардинально не изменяли свою политику, чтобы угодить общественному мнению. Начало этой традиции было положено Франклином Рузвельтом. Впрочем, Хэдли Кэнтрил писал: «Рузвельт никогда не изменял своих целей в случае, если общественное мнение не поддерживало их или не было сформулировано. Однако он использовал эту информацию для того, чтобы быстрее привлечь симпатии общества»

Источник- http://opros-raiting...bzor/1-ssp.html

2) Выдержка из книги Патрика Шампаня "Делать мнение: новая политическая игра"

"Однако пойдем дальше, ведь институты изучения общественного мнения претендуют на измерение не индивидуальных мнений - или не только индивидуальных мнений - а общественного мнения. К этому аспекту, содержащему чисто политическое измерение, мы теперь и обратимся. Прежде всего, можно сделать первое замечание логического характера. Если мнение, на изучение которого претендуют институты изучения общественного мнения, было бы действительно "общественным", оно должно было бы, по крайней мере, приблизительно быть известно всем и публикация результатов опросов не должна была бы, вопреки тому, что мы часто слышим, "удивлять" или "переворачивать" "сложившиеся представления". На самом деле, еще до распространения практики опросов, политики и комментаторы уже так или иначе играли словами, называя "общественным мнением" то, что в реальности было лишь их личным, но публично (в частности, в прессе) заявленным мнением о том, что будто бы думали их сограждане. Вопреки видимости, институты изучения общественного мнения делают то же самое, так как они путем опроса собирают частные мнения (на самом деле, простые ответы на вопросы о мнениях) тысячи разрозненных индивидов, статистически представляющих "французов", и превращают их в "общественное мнение" только тем, что обнародуют результаты опросов (точнее, зачастую их результаты широко распространяют заказчики исследований, именно потому, что они ожидают "эффекта публикации").

"Общественное мнение" институтов опросов - это лишь статистическая агрегация частных мнений, которые стали обнародованы. Это не мнение, выраженное публично, будь то посредством петиций, свободного выступления в прессе, заявления по телевидению, письма читателя в печатное издание, участия в "опросе" в ходе телепередачи, уличной демонстрации и т.п. Если "граждане" могут иметь или не иметь личные мнения по некоторым политическим проблемам, они могут также принимать или не принимать решения об их предании огласке, например, в ходе конкретных движений протеста или отстаивания своих прав. Публичное выражение или не выражение своего мнения - это/123/ политическое действие. Когда оно совершается "собственником" мнения, это позволяет, хотя бы в некоторой степени, ограничить манипуляции. А в ходе исследований мнений респонденты не выбирают вопросы и не обладают никаким контролем над интерпретацией их ответов, объединенных вместе. Институты изучения общественного мнения глубоко трансформируют то, что, по их убеждениям, они лишь объективно измеряют, хотя бы, по той причине, что право заявлять (или не заявлять) о своих, мнениях составляет часть полного определения политического мнения, по крайней мере в его традиционном варианте.

Если опросы так слабо обоснованы с научной точки зрения, то они, напротив, весьма сильны политически. Неслучайно наиболее спорные с научной точки зрения действия специалистов в области политического мнения открыто, оправдывались последними во имя политического принципа, легитимности. Действительно, почему, - заявляют они - в демократическом обществе невозможно задать всем "политические" вопросы, то есть вопросы, которые, по политическому определению, относились бы к компетенции всех? Почему специалист по опросам должен вносить различия между ответами, которые он определяет в зависимости от социальной принадлежности респондентов, ведь та же самая логика всеобщего голосования (справедливо представленная как большое политическое - что не значит научное - завоевание) заключается в том, что голос дается каждому гражданину без учета его, социального положения ("Голоса не взвешивают, их подсчитывают", еще недавно реалистически говорил один политик)? Почему бы тогда в демократической стране, то есть в стране, политически опирающейся на закон большинства, не складывать полученные таким образом ответы и не объявлять "общественным мнением" мнение, набравшее большинство голосов? На самом деле речь здесь идет о социальных верованиях или убеждениях, которые сами по себе и не истинны и не ложны. Политическая система может решительно установить, что все мнения равноценны, что статистически лидирующее мнение должно быть названо "общественным мнением" (политически дисквалифицируя, хотя бы временно, мнения меньшинства), потому что оно, как предполагается, обладает особенной и магической природой (характером), в любом случае отличной от суммы составляющих его индивидуальных мнений*./124/

Методические принципы, применяемые специалистами по опросам, ограничены воспроизведением этих верований, которым придается видимость научности. Если, например, мы возьмем зопрос о выборках населения, то увидим, что вместо того, чтобы з каждом случае исследовать население, которое с научной точки зрения лучше всего подходило бы для опроса, и получить реально существующие мнения с учетом затронутых тем, институты изучения общественного мнения механически обращаются к политической концепции репрезентативности, которая состоит не в определении заинтересованной и имеющей мнение части населения, а в проведении голосования в суженной модели электората, чаще всего в условиях совершенного незнания сути вопроса, - ведь политические интересы, так или иначе замаскированные за поставленными вопросами, не выражаются в явном виде. Иначе говоря, значимость ответов при "опросах о мнениях" и принципы построения выборки опрашиваемых определяются не на основе методологического (выбирать группы или индивидов, действительно имеющих мнение), а политического принципа (для того, чтобы опрос был "достоверен", надо, чтобы высказались все граждане). Так же дело обстоит и с логикой, определяющей, какие вопросы можно считать целесообразными для совокупности респондентов. Если иногда авторы и комментаторы все же считают "правильными" самые абсурдные вопросы (по крайней мере когда они задаются некоторым категориям населения), то причина здесь в том, что речь идет о "политических" вопросах, то есть о вопросах, затрагивающих дискуссионные для политико-журналистского поля проблемы) и в том, что в политике все имеют право иметь свое мнение и все должны иметь возможность его выразить. Иначе говоря, так как, с, юридической точки зрения, все могут иметь мнение по всем политическим вопросам, специалисты по опросам, с помощью политически выигрышного, но научно незаконного хода поступают так, как если бы все так и обстояло в реальности. В конечном счете, технология опросов (построение репрезентативных выборок населения, наличие постоянно готовых команд интервьюеров, компьютеров для почти мгновенной обработки данных) в конечном счете скорее позволяет осуществлять не собственно научные исследования, а почти непрерывно и "в реальном времени" проводить псевдореферендумы по всем вопросам, как только институты находят для их финансирования какого-либо участника политической игры (в основном это правительство, политики и печатные издания)./125/

В то время как научный подход склонен к умножению категорий и, практически согласно словам Дюркгейма, часто объединяет то, что различает здравый смысл, и наоборот, вводит разграничения там, где обычно все смешивается, политика больше ищет практические решения и стремится, наоборот, к поиску, объединению и изобретению категорий для практики. Исследования мнений в том виде, в каком они осуществляются и комментируются институтами изучения общественного мнения, остаются в предзаданных категориях политического здравого смысла, потому что они меньше стараются уловить индивидуальные и частные мнения и понять логику их производства, чем сказать, в основном в практических целях, "что думает" по данной проблеме "общественное мнение". В конечном счете, их деятельность все больше ограничивается производством ответов на вопросы, которые их просят задать заинтересованные участники политической игры и указанием тех вариантов, которые собирают большинство голосов. Эти институты создают видимость научной работы, потому что они ставят эти мнения в зависимость от некоторого числа базовых социальных характеристик, таких как пол, возраст, социально-профессиональная принадлежность, тип поселения. На самом деле то, что выдается за объяснение, в лучшем случае является лишь простой операцией идентификации в чисто практических целях. Речь идет просто о том, чтобы дать социальную характеристику индивидов, высказывающихся "за" или "против" того или иного мнения. Мы хорошо видим такое чисто инструментальное использование в ходе предвыборных кампаний: в это время специалисты по опросам проводят исследования для большинства кандидатов для определения категорий населения, соответственно составляющих их электорат, чтобы иметь возможность помочь кандидатам в ориентировании их кампании и разработке некоторых более "специализированных" и "сфокусированных" тем, и в дальнейшем завоевать еще какие-либо группы ("мужчин" или "женщин", "молодых" или "старых", "рабочих", "средний класс" или "высшее звено", "сельских жителей" или "горожан" и т.п.)

-----

Институты опросов, как и социологи, претендуют на научное измерение "общественного мнения", в то время как они лишь придали ему - при поручительстве науки - большее социальное существование. Разница в точках зрения специалистов по опросам и социологов, даже если ее чаще всего не замечают неспециалисты, значительна. Специалисты по опросам верят в существование "общественного мнения" как такового и стремятся/127/ к его максимально точному измерению, в то время как с социологической точки зрения это всего лишь коллективное верование, объективной политической функцией которого является обеспечение - в режимах демократического типа - одной из форм регулирования политической борьбы. Его конкретное содержание сегодня скорее зависит от степени, в которой политологи и специалисты по опросам общественно преуспевают в навязывании их собственных определений совокупности политического поля и поля СМИ. Может быть потому, что им слишком хорошо известна их роль в политической игре, политологи институтов изучения общественного мнения в ответ на критику все чаще заявляют о своей нейтральности или "не включенности", стараясь доказать, что они ничего не создают, что они лишь познают уже существующие мнения и что даже публикация результатов опросов в прессе практически не оказывает никакого воздействия на "выбор граждан".

Институты опросов и пресса, внесшие вклад в производство "общественного мнения" в его "научной" форме, убеждены в его автономном существовании и без сомнения являются первыми жертвами фетишизации понятия. Они используют категории объективного фиксирования и констатации, укрепляя этим представление о том, что речь идет о реальности, существующей независимо от тех, кто ее измеряет: "Ежемесячный политический барометр - это настоящий базовый опрос о французской политической жизни, - писали, например, в 1984 году два политолога, работавших в крупном институте по опросам, - это необходимое подспорье для любого политика, ученого или простого гражданина, желающего поинтересоваться общественным мнением.(...) Опрос о мнениях - это всегда лишь отражение общества.(...) Слишком легко обвинить термометр в том, что он отвечает за болезнь пациента" [8]. Сама пресса может припомнить случаи "жесткой санкции опросов", убеждающих, например, в "ослаблении" политического движения в период между двумя выборами: "Это падение, этот отход от левых - можно было прочитать в газете, враждебной левым - можно оценить, измерить, даже изобразить. Достаточно посмотреть на результаты опросов и их графики" [9]. Подобным же образом, через три месяца после законодательных выборов марта 1986 года, показавших победу политических движений правого крыла, один "левый" еженедельник мог заявить на основе данных опроса о намерениях голосовать, что большинство уже изменило свои позиции и перестало быть большинством [10]./128/

Не существует "настоящего общественного мнения", есть только вера в возможность его правильно изучить и измерить. Иначе говоря, может существовать лишь социальное определение общественного мнения, которое по своей природе исторически изменчиво, и в реальности весьма тесно связано с социальным полем агентов, заинтересованных в том, чтобы на него ссылаться, манипулировать им или воздействовать на то, что так называется в обществе. Новшество заключается здесь в использовании в этой области - как, впрочем, и в других - социальных наук. Ранее существовавшее представление об общественном мнении, которое преобладало вплоть до начала 70-х годов, было одновременно юридическим, интуитивным, литературным, размытым и относительно неверифицируемым. Оно было почти полностью вытеснено не менее произвольной концепцией институтов опросов, что все же вызвало некоторые колебания со стороны отдельных групп политиков, ясно увидевших новые проблемы, следующие за этим новым определением "общественного мнения". Это понятие не является лишь чисто политической фантазией, не связанной ни с чем объективным. Существуют движения мнений и разные формы выражения этих мнений. Явление, называемое "общественным мнением", поддерживает с реальностью сложные, частично кругообразные отношения: оно должно определить нечто существующее в рассеянном и более или менее неясном состоянии, но исторически сложившиеся процедуры его объективации частично содействуют производству того, что они призваны всего лишь измерить./129/"

Источник и полный текст- http://scepsis.ru/library/id_1093.html

Продолжение в следующем посте.

#3 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 460 сообщений

Отправлено 08 Сентябрь 2014 - 10:45

3) Бурдье П. "Общественное мнение не существует".

"Прежде всего хотел бы уточнить, что в мои намерения входит не простое и механическое разоблачение опросов общественного мнения, но попытка строгого анализа их функционирования и назначения. Это предполагает, что под сомнение будут поставлены три постулата, имплицитно задействованные в опросах. Так, всякий опрос мнений предполагает, что все люди могут иметь мнение или, иначе говоря, что производство мнения доступно всем. Этот первый постулат я оспорю, рискуя задеть чьи-то наивно демократические чувства. Второй постулат предполагает, будто все мнения значимы. Я считаю возможным доказать, что это вовсе не так, и что факт суммирования мнений, имеющих отнюдь не одну и ту же реальную силу, ведет к производству лишенных смысла артефактов. Третий постулат проявляется скрыто: тот простой факт, что всем задается один и тот же вопрос, предполагает гипотезу о существовании консенсуса в отношении проблематики, то есть согласия, что вопросы заслуживают быть заданными. Эти три постулата предопределяют, на мой взгляд, целую серию деформаций, которые обнаруживаются даже, если строго выполнены все методологические требования в ходе сбора и анализа данных.

Опросам общественного мнения часто предъявляют упреки технического порядка. Например, ставят под сомнение репрезентативность выборок. Я полагаю, что при нынешнем состоянии средств, используемых службами изучения общественного мнения, это возражение совершенно необоснованно. Выдвигаются также упреки, что в опросах ставятся хитрые вопросы или что прибегают к уловкам в их формулировках. Это уже вернее, часто получается так, что ответ выводится из формы построения вопроса. Например, нарушая элементарное предписание по составлению вопросника, требующее «оставлять равновероятными» все возможные варианты ответа, зачастую в вопросах или в предлагаемых ответах исключают одну из возможных позиций, или к тому же предлагают несколько раз в различных формулировках одну и ту же позицию. Есть разнообразные уловки подобного рода, и было бы интересно порассуждать о социальных условиях их появления. Большей частью они связаны с условиями, в которые поставлены составители вопросников. Но главным образом, уловки возникают потому, что проблематика, которую прорабатывают в институтах изучения общественного мнения, подчинена запросам особого типа.

Так, в ходе анализа инструментария крупного национального опроса французов о системе образования, мы подняли в архивах ряда бюро этой службы все вопросы, касающиеся образования. Оказалось, что более 200 из них было задано в опросах, проведенных после событий мая 1968 г., и только 20 — в период с 1960 г. по 1968 г. Это означает, что проблематика, за изучение которой принимается такого рода организация, глубоко связана с конъюнктурой и подчинена определенному типу социального заказа. Вопрос об образовании, например, мог быть поставлен институтом общественного мнения только тогда, когда он стал политической проблемой. В этом сразу же видно отличие, отделяющее подобные институции от центров научных исследований, проблематика которых зарождается если и не на небесах, то, во всяком случае, при гораздо большем дистанцировании от социального заказа в его прямом и непосредственном виде.

Краткий статистический анализ задававшихся вопросов показал нам, что их подавляющая часть была прямо связана с политическими заботами «штатных политиков». Если бы мы с вами решили позабавиться игрой в фанты и я бы попросил вас написать по пять наиболее важных, на ваш взгляд, вопросов в области образования, то мы, несомненно, получили бы список, существенно отличающийся от того, что нами обнаружен при инвентаризации вопросов, действительно задававшихся в ходе опросов общественного мнения. Вариации вопроса «Нужно ли допускать политику в лицей?» ставились очень часто, в то время как вопросы «Нужно ли менять программы?» или «Нужно ли менять способ передачи содержания?» задавались крайне редко. Тоже самое с вопросом «Нужна ли переподготовка преподавателей?» и другими важными, хотя и с иной точки зрения, вопросами.

Предлагаемая исследованиями общественного мнения проблематика подчинена политическим интересам, и это очень сильно сказывается одновременно и на значении ответов, и на значении, которое придается публикации результатов. Зондаж общественного мнения в сегодняшнем виде — это инструмент политического действия; его, возможно, самая важная функция состоит во внушении иллюзии, что существует общественное мнение как императив, получаемый исключительно путем сложения индивидуальных мнений: и во внедрении идеи, что существует нечто вроде среднего арифметического мнений или среднее мнение. «Общественное мнение», демонстрируемое на первых страницах газет в виде процентов («60% французов одобрительно относятся к ...») есть попросту чистейший артефакт. Его назначение — скрывать то, что состояние общественного мнения в данный момент суть система сил, напряжений и что нет ничего более неадекватного, чем выражать состояние общественного мнения через процентное отношение.

Известно, что любое использование силы сопровождается дискурсом, нацеленным на легитимацию силы того, кто ее применяет. Можно даже сказать, что суть любого отношения сил состоит в проявлении всей своей силы только в той мере, в какой это отношение как таковое остается сокрытым. Проще говоря, политик — это тот, кто говорит: «Бог с нами». Эквивалентом выражения «Бог с нами» сегодня стало «Общественное мнение с нами». Таков фундаментальный эффект опросов общественного мнения: утвердить мысль о существовании единодушного общественного мнения, т. е. легитимировать определенную политику и закрепить отношения сил, на которых она основана или которые делают ее возможной.
Высказав с самого начала то, что хотел сказать в заключении, я постараюсь хотя бы в общем виде обозначить те приемы, с помощью которых достигается эффект консенсуса. Первый прием, отправной точкой имеющий постулат, по которому все люди должны иметь мнение, состоит в игнорировании позиции «отказ от ответа». Например, вы спрашиваете: «Одобряете ли Вы правительство Помпиду?» В результате регистрируете: 20% - «да», 50% - «нет», 30% — «нет ответа». Можно сказать: «Доля людей, не одобряющих правительство, превосходит долю тех, кто его одобряет, и в остатке 30% не ответивших». Но можно и пересчитать проценты «одобряющих» и «не одобряющих», исключив «не ответивших»; Этот простой выбор становится теоретическим приемом фантастической значимости, о чем я и хотел бы немного порассуждать.

Исключить «не ответивших» значит сделать то же самое, что делается на выборах при подсчете голосов, когда встречаются пустые, незаполненные бюллетени: это означает навязывание опросам общественного мнения скрытой философии голосования. Если присмотреться повнимательнее, обнаруживается, что процент не дающих ответа на вопросы анкеты выше в целом среди женщин, нежели среди мужчин, и что разница на этот счет тем существеннее, чем более задаваемые вопросы оказываются собственно политическими. Еще одно наблюдение: чем теснее вопрос анкеты связан с проблемами знания и познания, тем больше расхождение в доле «не ответивших» между более образованными и менее образованными. И наоборот, когда вопросы касаются этических проблем, например, «Нужно ли быть строгими с детьми?», процент, лиц, не дающих на них ответа, слабо варьирует в зависимости от уровня образования респондентов. Следующее наблюдение: чем сильнее вопрос затрагивает конфликтогенные проблемы, касается узла противоречий (как с вопросом о событиях в Чехословакии для голосующих за коммунистов), чем больше напряжения порождает вопрос для какой-либо конкретной категории людей, тем чаще среди них будут встречаться «не ответившие». Следовательно, простой анализ статистических данных о «не ответивших» дает информацию о значении этого вопроса, а также о рассматриваемой категории респондентов. При этом информация определяется как предполагаемая в отношении этой категории вероятность иметь мнение и как условная вероятность иметь благоприятное или неблагоприятное мнение.

Научный анализ опросов общественного мнения показывает, что практически не существует проблем по типу «омнибуса»; нет такого вопроса, который не был бы переистолкован в зависимости от интересов тех, кому он задается. Вот почему первое настоятельное требование для исследователя — уяснить, на какой вопрос различные категории респондентов дали, по их мнению, ответ. Один из наиболее вредоносных эффектов изучения» общественного мнения состоит именно в том, что людям предъявляется требование отвечать на вопросы, которыми они сами не задавались. Возьмем, к примеру, вопросы, в центре которых моральные проблемы, идет ли речь о строгости родителей, взаимоотношениях учителей и учеников, директивной или недирективной педагогике и т. п. Они тем чаще воспринимаются людьми как этические проблемы, чем ниже эти люди находятся в социальной иерархии, но эти же вопросы могут являться проблемами политическими для людей высших классов. Таким образом, один из эффектов опроса заключается в трансформации этических ответов в ответы политические путем простого навязывания проблематики.

На самом деле, есть множество способов, при помощи которых можно предопределить ответ. Есть прежде всего то, что можно назвать политической компетенцией по аналогии с определением политики, являющимся одновременно произвольным и легитимным, то есть доминирующим и завуалированным. Эта политическая компетенция не имеет всеобъемлющего распространения. Она варьирует grosso modo (в общих чертах, приблизительно. – лат.) соответственно уровню образования. Иначе говоря, вероятность иметь мнение о всех вопросах, предполагающих политические знания, в достаточной мере сравнима с вероятностью быть завсегдатаем музеев. Обнаруживается фантастический разброс: там, где студент, принадлежащий к одному из левацких движении, различает 15 политических направлений, более левых, чем Объединенная социалистическая партия, для кадра среднего звена нет ничего. Из всей шкалы политических направлений (крайне левые, левые, левые центристы, центристы, правые центристы, правые и т.д.), которую «политическая наука» употребляет как нечто само собой разумеющееся, одни социальные группы интенсивно используют только небольшой сектор крайне левых направлений, другие — исключительно «центр», третьи используют всю шкалу целиком. В конечном счете выборы — это соединение совершенно разнородных пространств, механическое сложение людей, измеряющих в метрах, с теми, кто измеряет в километрах, или, того лучше, людей, использующих шкалу с отметками от 0 до 20 баллов, и тех, кто ограничивается промежутком с 9-го по 11-й балл. Компетенция измеряется в числе прочего тонкостью восприятия (то же самое в сфере эстетики, когда кто-то может различать пять, шесть последовательных стилей одного художника).

Это сравнение можно продолжить. В деле эстетического восприятия прежде всего должно соблюдаться условие, благоприятствующее восприятию: нужно, чтобы люди рассуждали о конкретном произведении искусства как о произведении искусства вообще; далее, восприняв его как произведение искусства, нужно, чтобы у них в распоряжении оказались категории восприятия его композиции, структуры и т. п. Представим себе вопрос, сформулированный таким образом: «Вы сторонник директивного или недирективного воспитания?». Для некоторых он может обернуться вопросом политическим, относящим представление об отношениях между родителями и детьми к системе взглядов на общество, для других — это вопрос чисто моральный. Итак, вопросник, составленный таким образом, что людей спрашивают, считают или не считают они для себя политикой забастовки, участие в поп-фестивалях, отращивание длинных волос и т. д., обнаруживает очень серьезный разброс в зависимости от социальной группы. Первое условие адекватного ответа на политический вопрос состоит в способности представлять его именно как политический; второе — в способности, представив вопрос как политический, применить к нему чисто политические категории, которые, в свою очередь, могут оказаться более или менее адекватными, более или менее изощренными и т. д. Таковы специфические условия производства мнений, и опросы общественного мнения предполагают, что эти условия повсюду и единообразно выполняются, исходя из первого постулата, по которому все люди могут производить мнение.

Второй принцип, согласно которому люди могут производить мнение, это то, что я называю «классовым этосом» (не путать с «классовой этикой»), т. е. система латентных ценностей, интериоризованных людьми с детства, в соответствии с которой они вырабатывают ответы на самые разнообразные вопросы. Мнения, которыми люди обмениваются, выходя со стадиона по окончании футбольного матча между командами Рубэ и Валансьена, большей частью своей связности и своей логики обязаны классовому этосу. Масса ответов, считающихся ответами по поводу политики, на самом деле производится в соответствии с классовым этносом, и тем самым эти ответы могут приобретать совершенно иное значение, когда подвергаются интерпретации в политической сфере. Здесь я должен сослаться на социологическую традицию, распространенную главным образом среди некоторых социологов политики в Соединенных Штатах, которые говорят обычно о консерватизме и авторитаризме народных классов. Эти утверждения основаны на сравнении полученных в разных странах данных исследований или выборов, которые в тенденции показывают, что всякий раз, в какой бы ни было стране, когда опрашиваются народные классы о проблемах, касающихся властных отношений, личной свободы, свободы печати и т. п., их ответы оказываются более «авторитарными», чем ответы других классов. Из этого делают обобщающий вывод, что существует конфликт между демократическими ценностями (у автора, которого я имею в виду — Липсета — речь идет об американских демократических ценностях) и ценностями, интериоризованными народными классами, ценностями авторитарного и репрессивного типа. Отсюда извлекают нечто вроде эсхатологического видения: поскольку тяга к подавлению, авторитаризму и т. п. связана с низкими доходами, низким уровнем образования и т. п., надо поднять уровень жизни, уровень образования, и таким образом мы сформируем достойных граждан американской демократии.

На мой взгляд, под сомнение надо поставить значение ответов на некоторые вопросы. Предположим блок вопросов типа: «Одобряете ли Вы равенство полов?», «Одобряете ли Вы сексуальную свободу супругов?», «Одобряете ли Вы нерепрессивное воспитание?», «Одобряете ли Вы новое общество?» и т. д. Теперь представим блок вопросов типа: «Должны ли преподаватели бастовать, если их положение под угрозой?», «Должны ли преподаватели быть солидарными с другими государственными служащими в период социальных конфликтов?» и т. п. На эти два блока вопросов даются ответы, по структуре их распределения прямо противоположные в зависимости от социального класса опрашиваемых. Первый ряд вопросов, затрагивающий некоторый тип инноваций в социальных отношениях, в символической форме социальных связей, вызывает тем более одобрительные ответы, чем выше положение респондента в социальной иерархии и в иерархии по уровню образования. И наоборот, вопросы, затрагивающие действительные перемены в отношениях силы между классами, вызывают ответы тем более неодобрительные, чем выше респондент стоит в социальной иерархии.

Итак, утверждение: «Народные классы склонны к репрессиям» ни верно, ни ложно. Оно верно в той степени, в какой народные классы проявляют тенденцию показывать себя гораздо большими ригористами, чем другие социальные классы, в столкновении с комплексом проблем, затрагивающих семейную мораль, отношения между поколениями или полами. Напротив, в вопросах политической структуры, ставящих на кон сохранение или изменение социального порядка, а не только сохранение и изменение типов отношений между индивидами, народные классы в гораздо большей степени одобряют инновацию, то есть изменение социальных структур. Вы видите, как некоторые из поставленных в мае 1968 г. проблем, и часто поставленных плохо, в конфликте между коммунистической партией и гошистами, оказываются непосредственно связанными с центральной проблемой, которую я здесь пытаюсь поднять, проблемой природы ответов, то есть) принципа, исходя из которого эти ответы производятся. Осуществленное мною противопоставление двух групп вопросов в действительности приводит к противопоставлению двух принципов производства мнения: принципа собственно политического и принципа этического, проблема же консерватизма народных классов — результат игнорирования данного различия.

Эффект навязывания проблематики, эффект, производимый любым опросом общественного мнения и просто любым вопросом политического характера, (начиная с избирательной компании); есть результат того, что в ходе исследования общественного мнения задаются не те вопросы, которые встают в реальности перед всеми опрошенными, и того, что интерпретация ответов осуществляется вне зависимости от проблематики, действительно отраженной в ответах различных категорий респондентов. Таким образом, доминирующая проблематика, представление о которой дает список вопросов, которые задавались институтами опросов в последние два года, т.е. проблематика, интересующая главным образом властей предержащих, желающих быть информированными о средствах организации своих политических действий, весьма неравномерно усвоена разными социальными классами. И, что очень важно, эти последние более или менее склонны вырабатывать контрпроблематику. По поводу теледебатов между Сервен Шрайбер и Жискар Д'Эстеном один из институтов изучения общественного мнения задавал вопросы типа: «С чем связана успешная учеба в школе и институте: с дарованиями, интеллектом, работоспособностью, наградами за успехи?» Полученные ответы предоставляют в действительности информацию (те, кто ее сообщает, не отдают себе в этом отчета) о степени, осознания разными социальными классами законов наследственной трансляции культурного капитала: приверженность мифам об одаренности, о продвижении благодаря школе, о школьной справедливости, об обоснованности распределения должностей в соответствии с дипломами и званиями и т. п., очень сильна в народных классах. Контрпроблематика может существовать для нескольких интеллектуалов, но она лишена социальной силы, даже будучи подхваченной некоторым числом партий и группировок. Научная истина подчинена тем же законам распространения, что и идеология. Научное суждение — это как папская булла о регулировании деторождения, которая обращает в веру только уже обращенных.

В опросах общественного мнения идею объективности связывают с фактом формулирования вопросов в наиболее нейтральных терминах ради того, чтобы уравнять шансы всех возможных ответов. На самом деле, опрос оказался бы ближе к тому, что происходит в реальности, если бы в полное нарушение правил «объективности» предоставлял респондентам средства ставить себя в такие условия, в каких они фактически находятся в реальности, т. е. апеллировал бы к уже сформулированным мнениям. И если бы вместо того, чтобы спрашивать, например, «Существуют люди, одобряющие регулирование рождаемости, есть и другие — неодобряющие. А Вы..?», предлагалась бы серия позиций, явно выраженных группами, облеченными доверием на формирование и распространение мнений, люди могли бы определиться относительно уже сформировавшихся ответов. Обычно говорят о «выборе позиции»: позиции уже предусмотрены и их выбирают. Между тем, их не выбирают случайно. Останавливают свой выбор на тех позициях, к избранию которых предрасположены в соответствии с позицией, уже занимаемой в каком-либо поле. Строгий анализ как раз нацелен на объяснение связей между структурой вырабатываемых позиций, и структурой поля объективно занимаемых позиций.

Если опросы общественного мнения плохо ухватывают потенциальные состояния мнения, точнее — его движение, то причиной тому, в числе прочих, совершенно искусственная обстановка, в которой мнения людей опросами регистрируются. В обстановке, когда формируется общественное мнение, особенно в обстановке кризиса, люди оказываются перед сформировавшимися мнениями, перед мнениями, поддерживаемыми отдельными группами, и таким образом выбирать между мнениями со всей очевидностью означает выбирать между группами. Таков принцип эффекта политизации, производимого кризисом: приходится выбирать между группами, определившимися политически, и все более определять выбор эксплицитно политическими принципами. Действительно, мне представляется важным то, что опрос общественного мнения трактует это мнение как простую сумму индивидуальных мнений, сбор которых происходит в ситуации подобной процедуре тайного голосования, когда индивид направляется в кабину, чтобы без свидетелей, в изоляции выразить свое отдельное мнение. В реальной обстановке мнения становятся силами, а соотношение мнений — силовыми конфликтами между группами.

Еще одна закономерность обнаруживается в ходе этого анализа: мнений по проблеме тем больше, чем более в ней заинтересованы. Так, доля ответов на вопросы о системе образования очень связана со степенью близости респондентов к самой системе, а вероятность наличия мнения колеблется в зависимости от вероятности иметь право распоряжаться тем, по поводу чего выражается мнение. Мнение, выражаемое как таковое, спонтанно — это суждение людей, мнение которых, как говорится, имеет вес. Если бы министр национального образования действовал в соответствии с опросами общественного мнения (или хотя бы исходя из поверхностного знакомства с ними), он не поступал бы так, как поступает в действительности, действуя как политик, т. е. исходя из полученного телефонного звонка, визита такого-то профсоюзного деятеля, такого-то декана и т. д. На деле он поступает в зависимости от реально сложившейся расстановки сил общественного мнения, которые воздействуют на его восприятие только в той мере, в какой они обладают силой, и в той мере, в какой они обладают силой, будучи мобилизованными.

Вот почему, касаясь предвидения того, чем станет Университет в ближайшие десять лет, я полагаю, что мобилизованное общественное мнение представляет собой наилучшую основу. Как бы там ни было, факт, о котором свидетельствуют «не ответившие», факт того, что предрасположенности ряда категорий не достигают статуса общественного мнения, иначе говоря, сформировавшегося высказывания, претендующего на связность выражения, на общественный резонанс, признание и т. д., не должен давать основания для вывода, будто люди, не имеющие никакого мнения, станут в обстановке кризиса выбирать случайно. Если проблема будет конституирована для них политически (проблема зарплаты, ритма труда для рабочих), они сделают выбор в терминах политической компетенции; если речь пойдет о проблеме, неконституированной для них политически (репрессивность внутрипроизводственных отношений), или находящейся в стадии кон-ституирования, они окажутся ведомыми системой глубоко подсознательных предрасположенностей, которая направляет их выбор в самых разных областях, от эстетики или спорта до экономических предпочтений. Традиционный опрос общественного мнения игнорирует одновременно и группы давления, и возможные предрасположенности, которые могут не выражаться в виде эксплицитных высказываний. Вот почему он не в состоянии обеспечить сколько-нибудь обоснованное предвидение того, что случится в обстановке кризиса.

Предположим, что речь идет о проблемах системы образования. Можно задать вопрос так: «Что Вы думаете о политике Эдгара Фора?»
(С именем Эдгара Фора, министра национального образования, связана реформа по демократизации и модернизации высшего образования Франции, последовавшая за социально-политическими событиями, мая 1968 г. Соответствующий закон был принят Национальным собранием в октябре того же года. Прим. перев.)
Такой вопрос очень близок к вопросу избирательного бюллетеня в том смысле, что ночью все кошки серы: все согласны grosso modo (сами не зная с чем), всем известно, что означало единодушное голосование по закону Эдгара Фора в Национальном собрании. Далее спрашивают: «Одобряете ли Вы допуск политики в лицей?» Здесь уже обнаруживается четкое разграничение в ответах. То же самое отмечается, когда задают вопрос «Могут ли преподаватели бастовать?» В этом случае представители народных классов, привнося свою специфическую политическую компетенцию, знают, что отвечать. Можно также спросить: «Нужно ли изменять программы?», «Одобряете ли Вы постоянный контроль?», «Одобряете ли Вы включение родителей учащихся в педагогические советы?», «Одобряете ли Вы отмену конкурса на степень агреже?» и т. д. Так вот, все эти вопросы присутствуют в вопросе: «Одобряете ли Вы Эдгара Фора?» и, отвечая на него, люди делали выбор одновременно по совокупности проблем, для постановки которых хороший вопросник должен был бы состоять не менее, чем из 60 вопросов, и по каждому из них обнаружились бы колебания в ответах во всех направлениях. В одном случае в распределении ответов была бы положительная связь с позицией в социальной иерархии, в другом — отрицательная, в ряде случаев — связь очень сильная, в ряде других — слабая, либо вовсе отсутствовала бы.

Достаточно уяснить, что выборы представляют предельный случай таких вопросов, как «Одобряете ли Вы Эдгара Фора?», чтобы понять: специалисты в политической социологии могли бы отметить следующее. Связь, наблюдаемая обычно почти во всех областях социальной практики между социальным классом и деятельностью либо мнениями людей, очень слаба в случае электорального поведения. Причем эта связь слаба настолько, что некоторые, не колеблясь, делают заключение об отсутствии какой-либо связи между социальным классом и фактом голосования за «правых» или за «левых». Если вы будете держать в голове, что на выборах одним синкретическим вопросом охватывают то, что сносно можно уловить только двумя сотнями вопросов, причем в ответах одни будут мерить сантиметрами, а другие — километрами, что стратегия кандидатов строится на невнятной постановке вопросов и максимальном использовании затушевывания различий ради того, чтобы заполучить голоса колеблющихся, а также множество других последствий, вы придете к заключению о том, что, видимо, традиционный вопрос о связи между голосованием и социальным классом нужно ставить противоположным образом. Видимо, следует спросить себя, как же так происходит, что эту связь, пусть и слабую, несмотря ни на что констатируют. И спросить себя также о назначении избирательной системы — инструмента, который самой своей логикой стремится сгладить конфликты и различия. Что несомненно, так это то, что изучение функционирования опросов общественного мнения позволяет составить представление о способе, каким действует такой особый тип опроса общественного мнения, как выборы, а также представление о результате, который они производят.

Итак, мне хотелось рассказать, что общественное мнение не существует, по крайней мере в том виде, в каком его представляют все, кто заинтересован в утверждении его существования. Я вел речь о том, что есть, с одной стороны, мнения сформированные, мобилизованные и группы давления, мобилизованные вокруг системы в явном виде сформулированных интересов; и с другой стороны, — предрасположенности, которые по определению не есть мнение, если под этим понимать, как я это делал на протяжении всего анализа, то, что может быть сформулировано в виде высказывания с некой претензией на связность. Данное определение мнения — вовсе не мое мнение на этот счет. Это всего лишь объяснение определения, которое используется в опросах общественного мнения, когда людей просят выбрать позицию среди сформулированных мнений и когда путем простого статистического агрегирования произведенных таким образом мнений производят артефакт, каковым является общественное мнение. Общественное мнение в том значении, какое скрыто ему придается теми, кто занимается опросами или теми, кто использует их результаты, только это, уточняю, общественное мнение не существует."

Источник- http://www.gumer.inf...le/Bur_ObMn.php

#4 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 460 сообщений

Отправлено 09 Сентябрь 2014 - 11:22

А теперь обратимся к синдромам современного общества.
Начнем с социальной инфантильности.

Сама социальная инфантильность определяется как отставание социального взросления молодежи от биологического. Свидетельствует о нарушении механизма социализированного включения молодого поколения в жизнь взрослых, которое предполагает принятие им на себя новых обязанностей и обязательств. И.с. заключается в нежелании определенной части молодежи, достигшей возраста, позволяющего выполнять социокультурные функции (считающиеся функциями взрослых), совершить качественный переход и приобщиться к трудовой и общественно-политической деятельности, обзавестись семьей и т.д.

О некоторых ее причинах в статье "Инфантильность как бич современности":

"Юнг называл состояние людей в начале XX века «безмерно разросшимся и раздувшимся детским садом». С тех пор прошло уже около 70 лет, но ситуация, кажется, только усугубилась. И призыв о том, что из ребенка надо воспитать полноценную личность, не срабатывает, ведь для того, чтобы воспитать личность, надо самому быть этой личностью. А воспитывают обычные некомпетентные родители и педагоги, многие из которых очень часто на протяжении половины или даже целой жизни остаются во многом детьми. Осознавая, что во время их детства были допущены определенные промахи, они хотят исправить их в следующем поколении. Но это желание неизменно упирается в психологический факт: «я не могу исправить в ребенке те ошибки, которые сам все еще совершаю». А это значит, что родители и воспитатели должны сначала повзрослеть сами, перестать быть инфантильными и держаться за свою инфантильность.

Инфантильность... Слово, конечно, красивое, почти «королевское», ведь инфантом называют королевского ребенка. Только последствия у нее опасные, как у болезни, и заражаемся мы ею незаметно.

Выявить наличие у себя этой «королевской болезни» сложно. Понять, что черты инфантильности у вас есть, — это уже шаг вперед. А дальше нужно понять, что же с ними делать дальше.

Но как же, спросите вы, повзрослеть и при этом остаться молодым душой, не стать таким, как взрослый из «Маленького принца» Экзюпери, — не думать только о цифрах и о том, сколько зарабатывают родители друга, а не о том, что он любит и чем увлекается...

Но давайте сначала выявим симптомы инфантильности.

Инфантильность, по мнению психологов, — это результат не совсем правильного воспитания или неблагоприятных условий в период с 8 до 12 лет. Именно в этом возрасте ребенку надо начинать передоверять ответственность за себя самого, за свои поступки и т. д. С 13 до 16 лет у ребенка формируется чувство взрослости, индивидуальности, создается собственная система ценностей. А с 17 лет происходит формирование понимания своего места в человеческом обществе и назначения в жизни.

Но если заглянуть глубже, то первые симптомы инфантильности могут зародиться еще в глубоком детстве.

На протяжении жизни человек переживает определенные переходные этапы, протекающие очень бурно и в результате меняющие его сознание. Такие этапы, связанные обычно с конкретными возрастами, называют кризисами. Каждый кризисный период, несмотря на свою неприглядность и тяжесть протекания, добавляет определенный штрих в чувство взрослости, которое постепенно вырастает в человеке. Но для того, чтобы этот процесс проходил правильно, нужно, чтобы кризисы были острыми и бурными, а родители и близкие взрослые реагировали на них мудро, зная, насколько это необходимо. Потому что в противном случае кризисы не проходят благополучно (если вообще проходят). Подростковый кризис, например, может затянуться на всю жизнь.

А рождается инфантильность действительно незаметно. Из незаконченных уроков, которые мама доделывает за ребенка глубокой ночью. Из шнурков, которые быстрее завязать самому, чем дожидаться пока их завяжет ребенок, особенно если вы опаздываете. Из невымытой посуды, на которую проще махнуть рукой и вымыть самому, чем долго объяснять ребенку, почему это надо сделать. Из желания уберечь детей от неправильных решений — мы ведь лучше знаем (хотя почему же тогда допускаем ошибки?). Из неумения родителей видеть и понимать, а главное — доверять детям. Вот тогда и получается, что ребенок может, но не делает.

Сочетание слишком большой воспитательной активности родителей и инфантильности, незрелости детей — типично. Механизм действия основан на психологическом законе — личность и способности ребенка развиваются только в той деятельности, которой он занимается по собственному желанию и с интересом.

Здесь уже начинается задача родителей — постепенно, но неуклонно снимайте с себя заботу и ответственность за личные дела ребенка и передавайте их ему. Позвольте ребенку встретиться с отрицательными последствиями своих действий (или своего бездействия). Только тогда он будет взрослеть и становиться «сознательным».

Нельзя проделать работу взросления без «поля свободного движения», в котором человек может экспериментировать с самим собой, которое дает возможность делать самостоятельный выбор и отвечать за него, рисковать и быть готовым за все платить. Человек не может обрести идентичность, индивидуальность, не пройдя через такие поля свободы. Только в одних обществах эти поля граждански защищены, в других они стихийны, и цена ошибки в этом случае неизмеримо выше.

Кстати, сложность самоопределения современных российских подростков в том, что они лишены стабильного общества, ощущения исторической традиции. Их взросление приходится на время отсутствия образцов поступков, когда никто вокруг тебя или до тебя не был в такой же ситуации, не принимал таких же решений, не совершал таких же поступков.

Карл Юнг попытался извлечь из почти неисчерпаемого многообразия индивидуальных проблем подросткового возраста общее и самое главное: речь идет о выраженной в той или иной степени потребности защищаться и застревать на детской ступени сознания, о необходимости сопротивления действующим в молодом человеке и вокруг него силам судьбы.

Не отдать, не отпустить взрослеющего ребенка — очень сильный мотив, во многом определяющий поведение родителей, особенно матери. Правда, не всегда осознанный. И здесь не помогают ни образование, ни даже постоянное профессиональное общение с такими же детьми — только чужими. Студентка-заочница говорила мне: «Я себя чувствую человеком только когда уезжаю из дома на сессию». А ее мама, между прочим, учительница. Здесь возникает мучительный выбор: как осмелиться на собственную жизнь, если «я люблю маму и не хочу ее обидеть»...

Развитие — это тяжкая работа, и не стоит представлять дело так, что вот, мол, дети рвутся расти, а родители их тащат назад. Очень часто это бывает по взаимному согласию, пусть и не высказанному. Для того чтобы начать жить собственной жизнью, необходимо мужество. Далеко не у каждого оно есть. Это удобно — переложить на более мудрого человека ответственность и жить его решениями. Получается, что матери живут не своей жизнью и их детям тоже выгоден такой симбиоз.

В результате выход из подросткового состояния затягивается. Нередко вуз превращается в своеобразный питомник, где дети взрослеют. Только на третьем-четвертом курсе студенты учатся культуре принятия решений осознанно и ответственно, не идя на поводу или не действуя назло кому-то. Чтобы уклониться от тягот взрослой жизни, но при этом обрести статус взрослого, девушки порой выходят замуж и стараются перевалить эту работу взросления на мужа.

Но это еще не все. Корни инфантильности — и в страхе: «а вдруг не получится?»; и в мучительном нежелании принимать решение, волноваться и искать правильный выход — ведь куда легче следовать советам и поступать так, как сказали другие; и в нежелании обидеть тех, кто заботливо предлагает готовенькое.

Конечно, люди никогда не взрослеют сразу во всем. Система «взрослых» ролей усваивается в разной последовательности, да и осознанное отношение появляется у нас не одновременно в разных областях жизни. Поэтому вполне социально зрелые люди, добивающиеся успеха в бизнесе или науке, очень часто совершенно инфантильны во всей остальной жизни. В рабочей обстановке они чувствуют себя взрослыми, а вне ее — мальчишками, зависят от чужого мнения и не могут принимать самостоятельных решений.

А еще инфантильность развивается из неудачных попыток продлить молодость. Продлить, пытаясь вернуть подростковый возраст, проявляя все характеристики ребенка, которым по всем остальным показателям давно уже перестал быть. Некоторые люди, будучи уже очень и очень взрослыми, пытаются вернуть ушедшую молодость путем возврата к уже экспериментально пройденным игровым формам жизни, отбрасывая груз ранее принятых обязанностей. Существует тип «вечных юношей» и «вечных девушек», которые не могут и не хотят взрослеть. Образы таких людей хорошо представлены в кино: «Полеты во сне и наяву», «Экипаж», «Осенний марафон». Но, к сожалению, такая молодость иллюзорна. Это не молодость, а детская маска, надетая на взрослого человека и тяжело отражающаяся и на нем самом, и на его окружении. За инфантильностью взрослого, пишет В. Леви, следует его распад и духовная опустошенность. Попытки преодолеть чувство остановки, стагнации посредством возвращения к стилю жизни собственной юности демонстрируют недостаток творческих потенциалов, нежелание двигаться дальше и своего рода бегство от действительности. Ведь чтобы сбросить с плеч груз прожитой жизни, нужно смотреть не назад, а вперед: устремляться в неизведанное и принимать на себя новую ответственность — не только за себя, но и за других.

И получается парадокс: стать по-настоящему молодым ты сможешь только став по-настоящему взрослым — преодолев сомнения, тревоги, тоску и неуверенность, комплексы и страхи, нехватку критериев и проблему вечного несоответствия больших потребностей и маленьких возможностей. Вот тогда ты сможешь радоваться каждому дню, понимать, что ты сам принимаешь решения, и чувствовать себя счастливым. Быть гармоничным и сильным. Ведь твоя жизнь — это твоя жизнь.

Конечно же, чтобы почувствовать себя взрослым, важны социальные успехи и достижения. И семья, и карьера — это одобренные обществом своеобразные ступеньки взросления, но пока только внешнего. Ведь человек с семьей и должностью тоже может быть инфантилен. Особенно если ему не приходилось сражаться ни за то, ни за другое.

Кроме внешнего успеха существуют еще внутренние критерии, на основе которых переписываются черновики и отбираются варианты, «места и главы жизни целой отчеркивая на полях». При всем желании человек не может уйти от вопроса, удалась ли ему данная строка, стихотворение, поступок, да и вся жизнь, хочет ли он перечеркнуть или продолжить их, гордится ими или стыдится.

Альпинист, идущий на покорение Эвереста, безусловно, обладает исключительным мужеством и силой характера, но окажется ли он таким же сильным и морально собранным во всех других жизненных ситуациях? Экстремальные ситуации проверяют предел наших возможностей, а будни — постоянство нашего стиля жизни.

Чтобы состояться как личность, человек должен мочь, сметь и уметь выбирать свой путь и принимать на себя ответственность. Он должен ответить для себя на вопрос «кто я?», а значит, и на вопросы «что я могу?», «что я смею?» и «что я умею?». И дальше действовать в соответствии с ответами на эти вопросы.

Чтобы осмелиться жить собственной жизнью, необходимо отказаться от очень распространенного заблуждения, что наша психологическая зрелость измеряется прожитыми годами. Только так мы сможем все этапы жизни прожить с новыми ощущениями, находить преимущества в каждом из них. На каждом этапе жизненного круга человек должен решать задачи разные, специфические только для этого периода развития, задачи, которые ставят перед ним его тело, общество, да и он сам.

В течение всех «семестров» своей жизни человек пытается понять, кто он такой и как ему жить, чтобы соответствовать наиболее точному образу себя. (Психологи и философы говорят о бесконечных поисках самоидентификации.) Но семестр можно и «завалить». Или просто отказаться сдавать необязательные «экзамены». И тогда остается, словно студенту, ходить с «хвостами» — нерешенными жизненными задачами прожитого периода — и, может быть, всю жизнь не суметь от них освободиться. А в какой-то момент обрушить свои проблемы в превращенном виде на своих же детей.

Тех, кто принимал свои первые значительные решения не самостоятельно, не по-взрослому, кто так и не сумел вовремя стать социально зрелой личностью, в 28–30 лет ждет кризис «перевыбора». Многие именно в это время меняют профессию, разводятся или, наоборот, заводят детей. Но если и эти решения приняты назло другим или судьбе, если за ними нет серьезных размышлений и осознаний, если это только внешнее взросление, то кризис 35 лет опять переворачивает все в их жизни. И даже социальные успехи не помогают, несмотря на то что в общественном мнении есть достаточно четкие критерии этого успеха — душевное состояние, карьерный рост, условия жизни: квартира, дети, семья, машина, дача. Казалось бы, что еще надо для человека?

Кто-то именно в этом возрасте впервые задает себе вопрос «ради чего?». Кто-то начинает переосмысливать всю свою жизнь и тогда говорит о духовном кризисе. Вот я добился того и сего — и что дальше? Все то же самое, еще раз?

Именно в этом возрасте некоторые люди вступают в конфессии и сообщества, там они ищут поддержку и возможность встроить себя в какие-то новые измерения, в новые рамки духовности. Нередко впервые за свою жизнь человек действительно осознает свои проблемы, старается самостоятельно их решить. Это время жизни с пробужденным сознанием.

А. Мень писал об этом так: «Как бы причудливо ни складывались судьбы — во всем есть смысл, если только мы захотим его понять и найти. Жаль мне, что люди обнаруживают такую мелочность. Одно из главных правил жизни: не смотреть в микроскоп. Знаете: в микроскопе можно увидеть самых страшных бацилл, которые живут рядом с нами, и до поры до времени — мирно. Жить крупно — единственное, что достойно человека. А тут такая вермишель... От этого и инфантильность мужчин... Зарылись в собственных мелочах, в собственном микроскопическом /по сути дела/ самолюбии и пр. И самообмана — гора. Если бы... если бы... я бы».

Возникновение этого вопроса: «Что мне надо?» — и есть главный признак кризиса, знаменующего новый этап жизни — путь к личностной, а не только социальной зрелости. Казалось бы, все есть — и вдруг обнаруживаешь, что жизни нет. И обнаруживаешь это в основном к середине жизни, но, может, и раньше — при столкновении с какой-то особой ситуацией. Это наш первый жизненный рубеж для подведения итогов. Дети — уже не дети, а подростки, они кончают школу или поступили в институт. Их образование, их первые успехи для большинства родителей — показатель собственной успешности. В значительной степени поэтому нас так волнуют их оценки. Но мы не можем прожить их жизнь, как бы нам этого ни хотелось. Надо искать свой смысл жизни. И на этом этапе не искать его, прятаться от себя самого — тоже признак инфантильности.

Знаменитый психолог и психотерапевт Виктор Франкл так сформулировал свою цель: помогать людям находить их смысл. Помогать искать и находить свое предназначение. Оно может заключаться в вещах самых разных, главное, чтобы сам человек ощущал его.

Ведь только самостоятельно найденный смысл, только самостоятельные решения дают человеку оптимизм в подведении итогов своей жизни. И тогда в старости он осознает: моя жизнь — не цепь упущенных возможностей и не жизнь, прожитая немного. Это моя жизнь!"

Источник- http://www.senses.ru...ersonal/id_217/

И немного о последстиях:

"По некоторым данным социальный инфантилизм более развит среди молодежи мужского пола. Среди психологов существует мнение о том, что это связано с появлением все большего количества женщин, добившихся успехов в карьере, которые как бы примеряют на себя роль мужчины. В таком обществе более слабые с психологической точки зрения мужчины выбирают для себя роль «детей», которым не нужно бороться за место под солнцем и не нужно принимать никакие «взрослые» решения. Человек физиологически взрослеет, а психологически он остается на уровне подростка. Такой человек не принимает условия общества, в котором живет, те новые возможности и уровни ответственности, которые предстают перед ним с возрастом.

Психологи из благополучных «сытых» стран бьют тревогу о том, что именно социальный инфантилизм порождает такую тягу молодежи к гомосексуальным связям. Ведь это снимает с партнера массу ответственности, например, за рождение и воспитание детей. Процесс этот происходит на подсознательном уровне и не является осознанным и просчитанным выбором. Просто воспитание и общество толкает молодых людей к представителям своего пола, как к наиболее простому средству для удовлетворения своих сексуальных потребностей.

Но есть и другой аспект этой проблемы. Человек, страдающий социальным инфантилизмом, не готов к наступлению старости. Он останется ребенком и в шестьдесят и в семьдесят лет. Чем взрослее становится «взрослый ребенок», тем тяжелее ему жить в обществе, ориентированном на социально активных и зрелых людей."
http://www.tiensmed....st_new7646.html

"Современные реалии привели к тому, что понятие "работать" и "зарабатывать" отделились друг от друга. Теперь синоним "работать" - "получать зарплату". Уже не важно хорошо делать свое дело, порой даже не нужно его делать вообще. Нужно прожить-вытерпеть до очередной зарплаты. И все будет пучком.

Очередной Вася, выпускаясь из школы, ищет не сферу применения своих сил, а теплое место, чтобы делать поменьше, получать побольше. Никто не хочет теперь быть космонавтом, врачом, пожарным - им мало платят, а вкалывать там будь здоров. Лучше всего быть менеджером в банке или менеджером крупной компании, сидеть целый день в теплом офисе, хлебать казенный кофе, весело ссориться с коллегами по поводу того, что входит в твои обязанности.

Последнее самое интересное и занимательное. Не раз и не два наблюдал, как коллеги или подчиненные у клиента выясняют отношения, кто должен был сделать конкретное дело. Никаких компромиссов! Спрашиваю: зачем было 2 часа выяснять с привлечением начальства столь незначительный вопрос, если было можно найти точки соприкосновения и быстро закрыть тему. Ответы сумбурны. Это просто часть офисной жизни, необходимость кричать громче, чтобы быть заметнее.

Самый сладкий день - зарплата. Ее всегда мало. Радость вызывают только случайные премии. Но они же и вгоняют в тоску - в следующий раз их не будет, а ведь уже привык получать больше.

"Зарабатывать" же вышло из офиса и теперь находится на полях фриланса. Бухгалтера, просиживая штаны и юбки в офисах, сводят балансы чипков на казенном оборудовании, программисты программят, дизайнера рисуют, печатники выходят на "черные смены". И кажется диким, что основной работодатель обеспечил их зарплатой в 10-20-30к, перечислением налогов во все фонды, рабочим местом, интернетом, питанием, а получает только склоки и задержки исполнения заданий. В то время как чипок за смешные 2-3 тыс. - аккуратно сведенный баланс. Не понять, однако, работодателю, что он дал "работу", а чипок "заработок".

Не иметь "работы" непорядочно. Это признак того, что ты никого, даже самого хилого работодателя, не смог развести на бабки, а значит лох. И цена тебе - копейка.

Не иметь "заработок" глупо. Заработок есть всегда. Он под ногами. Нагнись и подбери. Да что там, самому предложат не раз и не два.

Сегодняшняя безработица во многом надумана. Исчезла "работа" или сильно подешевела - приблизилась к цене "заработков", а "заработок" никуда и не собирался пропадать. Так что все будет хорошо. Жаль только тех, кто вовремя не избавился законным образом от балласта, и попадет под колесо социальной защиты."
http://bablorub.blog...-post_5131.html

#5 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 460 сообщений

Отправлено 10 Сентябрь 2014 - 01:04

Актуальное с давних времен массовое явление- "образ врага".

Вниманию предлагается две статьи:

1)А.Н. Савельев "Образ врага":

"В современной российской политологии понятие “образ врага” чаще всего используется в качестве метафоры, за которой стоит желание представить идеальную политику без отношений “друг-враг”, свести любые конфронтационные отношения к минимуму или вовсе из устранить. Такой подход более всего свойственен тем, кто явно или неявно исходит из мифа эпохи Просвещения о том, что “человек по своей природе добр”. Соответственно, снижение уровня любой конфронтационности возможно и необходимо.

Второй способ устранения “образа врага” состоит в том, чтобы лишить его конкретной оппозиции, которая извечно существует в истории как борьба между народами или борьба между государствами. Тогда во главу угла ставится гуманистический принцип “плохих народов нет, а только есть плохие люди”, появляются добронравные, но абсолютно нежизнеспособные доктрины, типа горбачевского “нового мышления”.

Внешне альтернативный, но в действительности практически совпадающий с предыдущими, философский подход строится на представлении о “первородном грехе”, который, тем не менее относится не к сфере общественной жизни, а к духовным переживаниям, которые переносятся в сферу саморефлексии. “Образ врага” теряет черты человеческого лица и превращается в набор иносказательных сюжетов или притч, в которых Зло лишается ясного облика. В социальной проекции в этом случае все снова сводится к тому, что бороться надо не с людьми, а с их грехами. В реальной политической практике данный подход просто невозможен, и, как будет показано ниже, прямо противоречит самому понятию политического.

Достаточно очевидно, что все указанные подходы фактически запрещают всякую возможность выстраивать политическую стратегию как на макроуровне (в межгосударственных отношениях, где представление о “вероятном противнике” является стержневым элементом любой оборонной доктрины), так и на микроуровне (в условиях внутрипартийной конкуренции, в борьбе за лидерство в политических группах и т.п.). В связи с этим, следует считать присутствие “образа врага” в качестве фундаментального признака социальных процессов, который невозможно устранить никакими гуманистическими соображениями.

Биологическая природа агрессии

Как показывает в своих работах Конрад Лоренц, инстинктивное поведение животных контролируется целой системой торможения агрессивности. В то же время, изменение условий существования вида может привести к срыву этой системы регулирования внутривидового отбора. “В неестественных условиях неволи, где побежденный не может спастись бегством, постоянно происходит одно и то же: победитель старательно добивает его - медленно и ужасно”. Агрессор побуждает жертву к бегству, а той некуда деваться. “Образ врага” не устраняется из поля зрения и его приходится изничтожать.

Механизмы распознавания “своих” и “чужих” основаны на формировании стереотипов, которые присущи живым существам на всех уровнях биологической эволюции. Бактерия классифицирует химические компоненты среды на аттрактанты и репеленты и реализует по отношению к ним две стереотипные поведенческие реакции; гуси знают, что “все рыжее, большое и пушистое очень опасно” (К. Лоренц) и т.д.

В межвидовом отборе неволя (или пространственное ограничение) также приводит к неадекватной агрессивности, в которой нет ориентира на собственное выживание. Заложенная от природы агрессивность в неестественных условиях не регулируется иными биологическими мотивами. Тогда побеждает сильнейший.

В условиях свободы перемещения, напротив, возникают коллективные формы выживания, когда все решает не только сила мышц и мощь клыков, но и стайный (стадный) инстинкт – то есть, единство “образа врага” для целой группы особей.

Для стада хищник чаще всего персонифицирован. Последний же, напротив, воспринимает как “образ врага” стадную массу, в то время как жертва для него персонифицирована (например, своей слабостью). Врага надо избегать, жертву – атаковать. Мы видим различие в стратегиях выживания и прообразы различных типов “образа врага”.

По мысли Лоренца, в современной организации общества природный инстинкт агрессивности не находит адекватного выхода, человек страдает от недостаточной разрядки природных инстинктивных побуждений (не может избежать присутствия врага, не может атаковать его ввиду опасности стадного наказания). Подавленная агрессивность порождает те неврозы, которые реализуются, с одной стороны, в форме гипертрофированно агрессивных политических теорий (снятие запрета на атаку жертвы, несмотря на присутствие стадного врага), с другой – в форме “гуманистических” мечтаний, подобных превращению социума в разбредшееся стадо, забывшее образ врага, утратившее представление об опасности. Именно поэтому либерализм беспомощен перед авторитарным режимом (хищник хватает беззащитную жертву), а возгордившийся тиран гибнет под ударами копыт сплотившегося стада, не желающего быть жертвой.

Фрейд писал о механизме внутреннего обезвреживания агрессии: “Агрессия интроецируется, переносится внутрь, иначе говоря, возвращается туда, откуда она возникла, и направляется против собственного “Я”. Там она перехватывается той частью “Я”, которая противостоит остальным частям как “Сверх-Я”, и теперь в виде совести использует против “Я” ту же готовность к агрессии, которую “Я” охотно удовлетворило бы на других чуждых ему индивидах. Напряжение между усилившимся “Сверх-Я” и подчиненным ему “Я” мы называем сознанием вины, которое проявляется как потребность в наказании. Так культура преодолевает опасные агрессивные устремления индивидов - она ослабляет, обезоруживает их и оставляет под присмотром внутренней инстанции, подобной гарнизону в захваченном городе”.

Здесь налицо перемещение образа врага в собственную психику, страдающую от неизбывной конфликтности. Именно таким образом нарушается стадный оборонительный инстинкт – вне “Я” врага больше нет, зато есть вина, разъедающая личность, как проказа.

По нашему мнению, механизм психологического торможения агрессии описывает именно стадную форму организации “Я”, когда внутри сообщества “образ врага” исчезает. Но это не значит, что этот образ теряет очертания в случае стайной организации, к которой социум переходил и переходит по самым разным причинам (от примитивного материального интереса до хилиастических предчувствий). Именно это и есть особое качество человека: он может быстро переходить от обороны (комплекс жертвы) к нападению (комплекс хищника), что в природе, как правило, не может быть связано со стратегическим изменением линии поведения. Очевидно, что пищевая цепь в природе не может замыкаться в минимальном круге “днем они меня едят, ночью я их ем” ввиду ее энергетической невозможности. У людей, имеющих иные источники для поддержания своего существования, такие отношения возможны. Именно в связи с этим происходит деление на “мы” и “они”. В отношении первых действуют этические нормы, в отношении вторых присутствует только “образ врага”.

Стереотипы, связанные с “образом врага”, экономят время и энергию на выработку новой информации и позволяют быстро, по немногим решающим критериям распознавать друга и врага. Дело вовсе не в опрощении информации о внешнем мире, а в систематизации воздействий среды, в построении иерархии этих воздействий. В человеческом сообществе символизация информации о среде позволяет составить иерархическую пирамиду ценностей, связанную не только с индивидуальным выживанием, но и с социумом в целом. Именно поэтому у людей стереотипизация врага, формирование его образа приводит не только к выделению разного рода этнических статусов (по внешнему облику, образу поведения и т.п.), но и к обозначению врага через определенный тезаурус, применяемый им в полемике по поводу конфликтных для данного общества вопросах.

Антропологический признак

Враждебность в человеческом сообществе всегда связывается с чужеродностью (принадлежностью к иной стае). Чужак – заведомый источник опасности, страха. Его стаю ищут, чтобы снискать “себе чести, а князю славы” или отгораживаются от него крепостными стенами (стадная оборона). В пределах этих стен все определяются как “свои” (мы), независимо от частных качеств, за пределами – все “чужие” (они).

Касаясь причин происхождения и значимости феномена “они”, Борис Поршнев пишет: “Насколько генетически древним является это переживание, можно судить по психике ребенка. У маленьких детей налицо очень четкое отличение всех “чужих”, причем, разумеется, весьма случайное, без различения чужих опасных и неопасных и т. п. Но включается сразу очень сильный психический механизм: на “чужого” при попытке контакта возникает комплекс специфических реакций, включая плач, рев — призыв к “своим””.

В младенчестве граница между “Я” и “они” размыта и проведена наугад. Лишь биологическая зависимость от матери утверждает представление о том, что есть “мы” – граница оформляется более отчетливо и отдаляется, по мере освоения физического и социального пространства.

Вероятно точно такой же механизм различения “своих” и “чужих” действует и на ранних стадиях становления человеческих сообществ. Случайность границы между “мы” и “они” возникает в связи невозможности дифференциации различных элементов картины мира. Тотемизм – явная попытка человека сначала создать суррогатный объект притяжения для “мы”, научиться самому принципу различения, а потому заменить данный объект на какие-то более рациональные признаки (например, по признаку родства, которое осознается первоначально как родство “культурное” - тотемическое).

Но поначалу все-таки появляются “они” – враждебные духи, творящие зло. Именно для того, чтобы предупреждать это зло, обособиться он него и возникает потребность в закреплении “мы”.

Поршнев пишет: ““Они” на первых порах куда конкретнее, реальнее, несут с собой те или иные определенные свойства — бедствия от вторжений “их” орд, непонимание “ими” “человеческой” речи (“немые”, “немцы”). Для того чтобы представить себе, что есть “они”, не требуется персонифицировать “их” в образе какого-либо вождя, какой-либо возглавляющей группы лиц или организации. “Они” могут представляться как весьма многообразные, не как общность в точном смысле слова”.

Но главное, что “они” связываются именно с духами Зла, колдунами-оборотнями иных племен (а вовсе не с конкретными палеоантропами, впоследствии уничтоженными, как предполагает Поршнев). Они не вполне люди или совсем не люди. Не случайно перевод названий многих народов и племен, как отмечает Поршнев, означает просто “люди”. Именно “они” сдерживали “мы” от распада, закрепляли стадный инстинкт, который значительно позднее был дополнен инстинктом стаи, перенесенным в социальные отношения из чисто “производственной” деятельности по добыванию пропитания.

Массовое общество действует уже именно как стая – оно ищет аргументов “против”, определяющих признаки общности “они”. И только развитые формы социальности конкретизируют и стабилизируют общность “мы”. Тогда конкретные “они”, отступившие за “горизонт событий”, снова вызывают к жизни страхи, образы и символы Зла.

Прообраз личности

Ницше пишет: “Вот источник возникновения знаменитого противопоставления добра и зла: — в понятие “зло” включается могущество, опасность, сила, на которую не подымится презрение. Согласно морали рабов “злой” внушает страх; согласно морали господ именно “хороший” внушает страх, желает внушать страх, тогда как “дурной” вызывает презрение. Эта противоположность доходит до своего апогея, сообразно с выводами морали рабов, когда на “доброго” тоже начинает падать тень пренебрежения — хотя бы незначительного и благосклонного,—так как “добрый”, согласно рабскому образу мыслей, должен быть, во всяком случае, неопасным, он благодушен, легко поддается обману, немножко простоват, быть может, ип bonhотте”.

“Злой” – ясен, его образ сложился, с ним можно “иметь дело” – вести переговоры или сражаться, избегать или охотиться на него. Именно в этой связи возникают такие, на первый взгляд, странные симпатии между воинами воюющих сторон. А вот “добрый” – опасен своей непроясненностью. Он может быть и другом, и врагом. “Он” - это еще не “ты”, не соратник. От “доброго” можно ожидать удара в спину.

Поршнев отмечает, что “враждебность и отчужденность встречаются не только к отдаленным культурам или общностям, но и к наиболее близким, к почти тождественным “нашей” культуре. Может быть даже в отношении этих предполагаемых замаскированных “они” социально-психологическая оппозиция “мы и они” особенно остра и активна”.

Сама политика основана на различении “образа врага” в партнере по общению. С древних времен вождем мог стать тот, кто выделяется из стада, например, своим инородством. В стае, напротив, вожаком становится только кто-то из своих, выделяющийся особой силой и ловкостью и превратившийся, таким образом, во внутреннего хищника, способного уничтожить жертву даже несмотря на явные признаки “своего”.

Поршнев пишет: ““Он” еще в основном принадлежит кругу “они”, хотя бы и вступившему во взаимодействие с “мы”. Но та же точка принадлежит к кругу “мы”, и тогда это уже “ты”. Если с этим единичным обособленным от других человеком все же можно общаться, если он хоть в чем-то ровня другим, значит один круг уже врезался в другой. Это — важный этап формирования личности. Правда, и от “ты” еще далеко до “я”. Но “он” и “ты” — это уже достаточно для социально-психологического определения положения того или иного авторитета, вождя, лидера внутри общности. <…> Впрочем, вожди, государи, правители в историческом прошлом очень часто как раз были иноплеменниками. Но они, далее, почти всегда были прикрыты, защищены от психических контактов и общения с подавляющим большинством людей мощными стенами дворцов, замков или храмов, непроницаемым окружением свиты и стражи. Их отсекали от мира неодолимые рубежи. Оружие языка им заменял язык оружия”.

Страшные боги становятся прообразами страшных вождей и государей, которые могут попирать или менять принятый порядок жизни. Первоначально “Они” - это злые боги Иного, которые постепенно поселяются в самом стаде и узнаются в некоторых его представителях, выделяющихся своими особенности как “внутренние чужаки”. Именно “Он” - внутренний хищник - на стыке “мы” и “они” реализуется в стаде как личность и становится первым источником власти, нерасчлененно слитой с личностью. Иначе говоря, личность возникает в оппозиции стада и его внутреннего хищника.

Разумеется, примитивное сообщество, руководимое внутренним хищником, малоэффективно в сравнении с сообществом, разделяющим особи по функциональным задачам и направляющим агрессию преимущественно вовне. Однако задача формирования такого порядка становится разрешимой только в связи с выделением разного рода охранительных сословий, в которых образ врага становится не только следствием природных инстинктов, но и системы воспитания, общественной морали.

Ницше писал об аристократической природе высших форм морали, в которых образ врага присутствует как неизменный атрибут: “Способность и обязанность к долгой благодарности и продолжительной мести — все это лишь по отношению к равным себе, — изысканность в возмездии, утонченность в дружбе, известная потребность иметь врагов (в качестве отвлекающего для аффектов зависти, сварливости, заносчивости — для того, чтобы быть способным к доброй дружбе): все эти типичные признаки благородной морали…”.

Следуя классификации Юлиуса Эволы агрессию внутреннего хищника следовало бы назвать титанической, агрессию охранительную (а значит, связанную с высшими формами морали) – героической. В подходе к этому вопросу русского философа С. Булгакова необходимо различать героизм интеллигентский, обусловленный страстью к переустройству мира на основе одной из политических утопий “светлого будущего”, и героизм, связанный с подвижничеством. Подвижнический героизм отличается подвигом не во имя свое, а во имя Божие. Но все ж таки, враг здесь присутствует вполне конкретный, вне зависимости от мотивов подвижника. Лишь только сам подвижник видит в этом конкретном враге воплощенное мировое Зло.

Стоит привести к этому суждение К. Шмитта: “…в тысячелетней борьбе между христианством и исламом ни одному христианину никогда и в голову не приходило, что надо не защищать Европу, а, из любви к сарацинам или туркам, сдать ее исламу. Врага в политическом смысле не требуется лично ненавидеть, и лишь в сфере приватного имеет смысл любить "врага своего", т.е. своего противника”.

Кроме того, образ врага также видится в самом себе – собственная трусость, компромиссность, слабость духовная и физическая. Последнее, впрочем, есть акт рефлексии, не совместимый с самим моментом подвига, в котором перед взором есть только враг, которого необходимо сокрушить, и одухотворение силами небесными, окрыляющими героя.

Сословная структура общества требует специализации, иерархии различных “мы”-групп, слитые в единое “Мы”. В этом случае для отдельной “мы”-группы другие группы единого “Мы” характеризуются как участники дружелюбного диалога – “вы”. ““Вы” - это не “мы”, ибо это нечто внешнее, но в то же время и не “они”, поскольку здесь царит не противопоставление, а известное взаимной притяжение. “Вы” это как бы признание, что “они” — не абсолютно “они”, но могут частично составлять с “нами” новую общность. Следовательно,— какое-то другое, более обширное и сложное “мы”. Но это новое “мы” разделено на “мы и вы”. Каждая сторона видит в другой — “вы”. Иначе говоря, каждая сторона видит в другой одновременно и “чужих” (“они”) и “своих” (“мы”)”.

Титанический героизм соответствует предличности, которая расходует жизненные силы социума, рушит “мы”, самообожествляясь и обожествляя свой хищнический инстинкт. Для него нет ничего, кроме образов врагов, для него нет “вы”, а значит нет развитого социума. Подвижнический героизм связывает темный инстинкт и просветляет личность надмирным авторитетом – божественной Личностью, которая дает ему видение “ты”, то есть иных личностей, комбинирующихся в различные “вы”.

Образ врага в политике

Понимание политического возникает именно вокруг оппозиции “мы” и “они”, “свои” и “чужие”. Это наиболее фундаментальные понятия, которым не требуется никаких экономических или иных обоснований: “не в том смысле “чужие”, что они неприятны, а в том смысле неприятны, что “чужие””.

Именно на таком понимании построил свою концепцию политического Карл Шмитт. Он утверждает, что “специфически политическое различение, к которому можно свести политические действия и мотивы, — это различение друга и врага”. “Смысл различения друга и врага состоит в том, чтобы обозначить высшую степень интенсивности соединения или разделения, ассоциации или диссоциации; это различение может существовать теоретически и практически, независимо от того, используются ли одновременно все эти моральные, эстетические, экономические или иные различения. Не нужно, чтобы политический враг был морально зол, не нужно, чтобы он был эстетически безобразен, не должен он непременно оказаться хозяйственным конкурентом, а может быть, даже окажется и выгодно вести с ним дела. Он есть именно иной, чужой”.

Доводя эту мысль до конца и учитывая биологические и антропологические доводы, можно сказать, что политическое есть в некотором смысле повторение моделей поведения, связанных с отношениями хищник-жертва в живой природе и тотемическими обычаями древних человеческих сообществ.

В этом смысле какие-либо разговоры о возможности “объективной” позиции в политике являются профанными или же сводят политику к иным формам жизнедеятельности – религии, праву, экономике и т.п. Напротив, “всякая религиозная, моральная, экономическая, этническая или иная противоположность превращается в противоположность политическую, если она достаточно сильна для того, чтобы эффективно разделять людей на группы друзей и врагов”. “Если противодействующие хозяйственные, культурные или религиозные силы столь могущественны, что они принимают решение о серьезном обороте дел, исходя из своих специфических критериев, то именно тут они и становятся новой субстанцией политического единства”.

Как отмечает Шмитт, политическое единство должно в случае необходимости требовать, чтобы за него отдали жизнь. В политике важным оказывается не самопожертвование ради “мы”-общности, а готовность к нему, наполняющее особой энергией поведение индивида, делающее его собственно политическим. Война как предпосылка сплачивает “мы”-группу и переопределяет любые основание ее организации в политические.

Народ как “мы”-группа, является политически независимым только в том случае, если он способен различать “друга” и “врага”. Если такая способность утрачивается или передается некоей внешней силе (скажем, в химерической государственности – представителям иного этноса), то такой народ перестает существовать в качестве политического субъекта. Если какая-либо политическая сила стремится доказать, что у народа врагов нет или что именно такое состояние является желательным, то эта сила действует в пользу врагов народа, которые существуют не только в воображении, но и в реальной действительности.

Если в межличностном конфликте столкновение с врагом (в том числе и в экзистенциальной схватке по поводу нравственных ценностей) не предполагает его окончательное уничтожение (что снимало бы продуктивное противоречие), то в столкновение народа со своим врагом, последний может быть только народом и только таким народом, противоречие с которым не может быть продуктивным. Враг народа должен быть обращен в “ничто”, ибо ненависть к нему обезличена (Гегель). Только тогда народ может утвердить свой нравственный принцип.

Вместе с тем, массовость современной политики требует, чтобы экзистенциальное столкновение или дележ территории, имущества и социальных статусов происходил от имели “мы”-группы выделенными из нее активистами (или активистами, сформировавшими вокруг своей позиции “мы”-группу), которые структурируют стихийную референтность в “мы”-группе и отталкивание от “они”. Для политического активиста, таким образом, наличествует прямая заинтересованность в “они”, как в явлении, обуславливающем необходимость их профессии. Следовательно, “мы”, стремящееся к небытию “они” оказывается в неявном противостоянии с собственными активистами, вынужденными по возможности регулировать референтность среди своих противников.

Как отмечает современный исследователь феномена политического А.И. Пригожин, “соперничество между представителями или выразителями разных групп строится на механизме взаиморефлексии. Это не означает прямого и непосредственного действия, направленного на достижение своих целей, а предполагает предвосхищение ожидаемых действий соперников, в результате чего конкретное решение может далеко отходить от цели, так как рассчитывается с учетом его воздействия на поведение соперников (если я так, то он эдак, поэтому я иначе...)” .

Отсюда следует насколько важно сохранять образ врага, ввиду постоянного его размывания политическими технологиями представителей группы, от имени которой действуют политические активисты. Если “мы”-группа должна удерживать образ врага и постоянно воспроизводить энергетику вражды (вплоть до силового противостояния), чтобы оставаться политическим субъектом, то представляющие группу активисты лишь используют этот образ и эту энергетику для мобилизации группы и для достижения преимуществ в конкуренции по поводу захвата и удержания “политического капитала”.

Размывание образа врага

Ницше писал об этом: “Кто проанализирует совесть современного европейца, тот из тысяч ее моральных складок и скрытых уголков извлечет один и тот же императив, императив стадного страха: “мы хотим, чтобы наступил наконец момент, когда бы нам нечего было бояться!” Путь к этому моменту, стремление к нему, называется нынче в Европе и повсюду — прогрессом”.

Между тем, опасность – то, что наполняет жизнь непередаваемым букетом ощущений. Она присутствует и в спорте, и в войне. Война многочисленного целого слоя молодых и сильных людей является делом привлекательным именно в связи с ощущением опасности, страха смерти и волевых усилий по его преодолению. Повстанец, камикадзе – это в большинстве своем вовсе не психически больные фанатики. Это люди, для которых образ врага слился с понятием мирового Зла, ради ущерба которому можно и нужно отдать свою жизнь. При этом Зло может обладать притягательностью именно в связи с ненавистью к нему.

Страх своего собственного страха сформировал в Западной цивилизации доминирующую политическую группировку, для которой образ врага заключен в источниках собственного страха любых жестких оппозиций (то есть, собственно политических конфликтов). Главнейшим и легко обнаружимым образом становится образ национального государства. Государство как принцип устроения общества обобщает все страхи. А поэтому, как заметил Шмитт, “либерализм в типичной для него дилемме "дух/экономика" попытался растворить врага, со стороны торгово-деловой, - в конкуренте, а со стороны духовной — в дискутирующем оппоненте”. “Правда, либерализм не подверг государство радикальному отрицанию, но, с другой стороны, и не нашел никакой позитивной теории государства (…); он создал учение о разделении и уравновешении "властей", т.е. систему помех и контроля государства, которую нельзя охарактеризовать как теорию государства или как конструктивный политический принцип”. “Из совершенно очевидной, данной в ситуации борьбы воли к отражению врага, получается рационально-конструированный социальный идеал или программа, тенденция или хозяйственная калькуляция. Из политически соединенного народа получается на одной стороне культурно заинтересованная публика, а на другой — частью производственный и рабочий персонал, частью же — масса потребителей. Из господства и власти на духовном полюсе получается пропаганда и массовое внушение, а на хозяйственном полюсе — контроль. Мораль, в свою очередь, тоже стала автономной относительно метафизики и религии, наука — относительно религии, искусства и морали и т.д.”.

Существенные успехи либеральной идеологии привели к одному – к частичной замене открытого политического противостояния наций на международной арене – закрытым (непубличным) противостоянием экономических корпораций и квази-религиозных научных доктрин. Национальные предпочтения перешли из сферы политики в бытовую сферу и в субкультурные сообщества. Образ врага свелся к вялой и дегероизированной ксенофобии.

Между тем, и в западной социологии имеется существенно отличная от либеральной доктрины линия. Скажем, линия Пьера Бурдье, который называет борьбу партий “сублимированной гражданской войной”, или Патрик Шампань, утверждающий, что манифестация так или иначе является зародышем восстания, и сам смысл постоянных трансформаций уличных шествий (получивших, заметим, легитимный статус только во второй половине XIX века) состоит в том, чтобы не стать заученным ритуалом и потенциально присутствующей возможностью мятежа и анархии подкрепить внимание к определенной форс-идее (политическому мифу). Иначе говоря, лишаясь образа врага, манифестация перестает быть интересной обществу, лишаясь тем самым своего политического статуса и превращаясь в подобие карнавального шествия или парада.

В отечественной политической публицистике не раз с негодованием приводились слова большевистских и фашистских лидеров о возможности нравственности только в кругу политических единомышленников. Это негодование (само по себе свидетельствующее о наличии образа врага) всегда игнорирует тот факт, что либеральная доктрина отлична от критикуемых ею позиций лишь внешним лицемерием при строгом соблюдении правила: нравственность признается только в отношении “своих”, к “чужим” она неприменима. Именно таково было, например, отношение большинства западных политиков (да и широких общественных слоев) к атомной бомбардировке Японии в 1945, к событиям в Москве в 1993 году, в бомбардировкам Югославии в 1998…

Примеров “двойных стандартов” можно привести множество. Все они говорят о том, что образ врага никуда не исчез из реальной политики Запада, и только лицемерная риторика, ритуал политического диалога скрывают это обстоятельство и даже приводят к недоразумениям, связанным с наивными попытками правозащитников буквально трактовать нормы международного права.

Современная российская политология и философия политики, а вслед за ними и практика целого ряда политических группировок в значительной степени следует либеральной концепции “деполитизации политики”. Некоторых исследователей и политиков это приводит к критике исторического опыта собственной страны, в котором выискиваются причины войн и распрей, якобы свидетельствующих об особенностях русского народа (в частности следует указать на работы А. Ахиезера, И. Яковенко, И. Ионова и др.; политическую публицистику А. Янова, В. Новодворской и др.). “Образ врага”, таким образом переносится на русский народ, по отношению к которому целая плеяда политиков и ученых становится “внутренним хищником”, не скованным какими-либо конвенциональными правилами, и моделирует отношения элита-народ по схеме хищник-жертва.

Поводя итог, следует заключить, что “образ врага” является неотъемлемым элементом политической практики и политической теории, обусловленным неустранимостью определенных биологических и социальных механизмов, постоянно действующих в человеческих сообществах. Сознательное размывание “образа врага” может свидетельствовать только о применении стратегии разрушения защитных механизмов определенного сообщества и обеспечения преимуществ других сообществ, “естественное” следование тем же путем означает утрату политической субъектности."

Источник- http://www.zlev.ru/910_18.htm

продолжение следует

#6 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 460 сообщений

Отправлено 10 Сентябрь 2014 - 01:05

2)И. Гасанов "Национальные стереотипы и «образ врага»":

"Имеющее за спиной не одну тысячу лет истории, громадный опыт невзгод и удач, побед и поражений человечество продолжает учиться на собственных ошибках. Выходит, верно, что история учит тому, что она ничему не учит. Или, как говорил один мудрый политик, история доказывает, что человечество необучаемо.

Является ли в таком случае вопрос одного из великих представителей нынешнего века о том, «дойдет ли человечество до совершенства», предметом хотя бы просто разговора? Горы книг, статей написано только нашими современниками, не говоря о предшественниках, на тему важности общечеловеческих ценностей, о том, как важен мир на земле, что все люди – братья; какие только призывы не звучали и звучат ежедневно и ежечасно к спасению человечества; мы не устаем повторять, что наша планета в опасности, что венец природы, человек, довел себя до грани самоуничтожения. И что же в результате?

В результате Гитлеры продолжают приходить к власти, мира на земле не было и нет, смертоносных веществ на душу населения выпадает чуть ли не больше, чем еды, большая часть человечества страдает от недоедания, когда его меньшая, называющая себя цивилизованной, часть продолжает самозабвенно трудиться и бездумно тратить ценнейшие ресурсы, которых не так уж и много даже для нынешнего поколения, и собственную одну-единственную жизнь на изобретение более совершенных орудий уничтожения, забывая о том, что никогда не нужно спрашивать – «по ком звонит колокол», потому что каждый раз «он звонит по тебе», что нет и не может быть орудий уничтожения, в каждом случае и любое смертоносное орудие есть орудие самоуничтожения, даже если тебе удалось сохранить себя физически, даже если ты решил, что проливаемые кровь и слезы не твои, что заглушены не твои песни и горит не твой дом.

И где та «искра», из которой «возгорелось пламя»?

Почему homo sapiens, может быть, при определенных обстоятельствах с большой буквы homo sapiens, гордящийся именно тем, что он разумен (хотя как можно гордиться тем, что далеко не твоя заслуга), не может скинуть с себя, со своей души груз ненависти к себе подобным, но чем-то отличающимся, к тому, что его окружает и чем он время от времени восхищается, благодаря чему он существует?

Где мы упустили то, что нас объединяло с природой (и упустили так давно, что не помним – что же это было), что нас оторвало от земли, что лишило нас души?

Где корни тех предрассудков, которые ослепляют нас, лишают нас возможности видеть друг в друге, независимо от цвета кожи, языка, выбранного бога, звучания имени, национальности и многого другого, прежде всего, людей?

Ведь казалось бы, что может мешать людям жить рядом и мирно, особенно тем, кто, во-первых, так жил в течение веков, а во-вторых, не имеет альтернативы жить иначе. Вряд ли какой-либо народ сегодня, только из-за того, что с соседом не повезло, сорвется всем миром с родного и обжитого места, оставит свои дома, поля, сады, кладбища, одним словом, биографию, и переселится на другое место. Да и переселиться некуда. Наверняка это ясно всем сторонам, тонущим сегодня в межнациональных распрях.

Тогда чем объяснить то, что творится между народами, большими и малыми нациями? На сегодня в мире насчитывается больше 60 длительных – только длительных (!) – конфликтов. Хотя причины этих конфликтов разные, – в сущности эти причины можно свести к одной: кажущаяся или действительная несправедливость, – по своей природе они весьма схожи.

СТАНОВЛЕНИЕ И РАЗВИТИЕ НАЦИОНАЛЬНЫХ СТЕРЕОТИПОВ

При исследовании национальных стереотипов, которые не только могут выступать в качестве серьезных психологических барьеров в процессе межнационального общения, но и сыграть существенную роль как в разрешении, так и в эскалации межнациональных конфликтов, одной из важнейших задач является изучение аффективных характеристик этих социально-психологических явлений. Национальный стереотип как разновидность социального стереотипа с точки зрения его структуры и функций близок к социальной установке, что предполагает выделение в его структуре компонентов, аналогичных структурным компонентам установки.

Если учесть, что установка представляет собой психологическую основу стереотипа, готовность воспринимать явление или предмет определенным образом, вписывает его в определенный контекст предшествующего опыта, то этнические установки – это готовность личности воспринимать те или иные явления национальной жизни и межнациональных отношений и в соответствии с этим восприятием действовать определенным образом в конкретной ситуации. Этнические установки фокусируют в себе убеждения, взгляды, мнения людей относительно истории и современной жизни их этнической общности и взаимосвязей с другими народами, людьми иных национальностей. В современных условиях усилия ученых направлены на выявление механизмов, способных гармонизировать межнациональные отношения, оптимизировать этнические установки.

Неслучайно, что феномен «национального стереотипа» обсуждался и обсуждается в научных дискуссиях в течение многих десятков лет, особенно в последние годы этот феномен привлекает внимание широкого круга исследователей.

Традиционно закрепившийся в общественных науках термин «национальный или этнический стереотип» означает устойчивое, схематичное и эмоционально окрашенное мнение одной нации о другой или о самой себе. Оба варианта термина часто употребляются как синонимы. В лучшем случае термин «национальный стереотип» не употребляют для характеристики этнических предрассудков добуржуазного периода, поскольку «тогда еще не было наций».

Национальные стереотипы (в узком смысле понятия) – это естественные составные элементы национального сознания, своего рода «коллективное представление», помогающее людям осознать свою национальную принадлежность, свое отличие от других национальных общностей.

Стереотип воплощает в себе специфическое отражение ценностей, единообразное отношение к объекту, его усредненное восприятие. Иначе говоря, если ценность мы примем за норму, то стереотип будет нормой отношения к норме, то есть «нормой в квадрате». Стереотип зависит от ценностной ориентации, вытекает из нее и выражает ее в схематичном виде.

В то же время национальный стереотип позволяет личности без лишних размышлений соотнести собственную оценку любого явления с политической ценностной шкалой своей группы. Желая соответствовать ожиданиям группы (иначе легко попасть в категорию изгоев), человек невольно определяет свои политические симпатии в рамках, диктуемых этой шкалой.

МЕСТО ОБРАЗА ВРАГА В МЕЖНАЦИОНАЛЬНЫХ ОТНОШЕНИЯХ

То, что в наши дни, как политический, так и журналистский лексикон обогатился выражениями типа «образ врага», «образ партнера», «национальные стереотипы», свидетельствует о многом. Но в первую очередь это говорит о понимании значения и роли психологического фактора в межнациональных отношениях и невозможности абстрагироваться от него даже на уровне языка. Известный американский психолог и публицист Сэм Кин свою книгу, посвященную проблемам побудительных мотивов, механизмов и методов формирования «образа врага» в индивидуальном и массовом сознании в современную эпоху, предваряет известным положением Устава ЮНЕСКО о том, что войны начинаются в умах людей. «Сначала мы создаем врага. – пишет Кин в предисловии, развивая эту мысль. – Образ предваряет оружие. Мы убиваем других мысленно, а затем приобретаем палицу или баллистические ракеты, чтобы убить их физически. Пропаганда опережает технологию».

На протяжении всей истории человечества дефицит сотрудничества, взаимное непонимание, негативные стереотипы, основанные на плохом знании друг друга, являлись причиной недоверия между народами. Предубежденность и подозрительность, напряженность и враждебность были, за редкими исключениями, постоянными спутниками отношений между государствами и народами.

Большинство войн и конфликтов было порождено не ложными представлениями и отнюдь не негативными национальными стереотипами, а реальными экономическими, политическими, социальными причинами, различными интересами и противоречиями, и сводить конфликты и войны лишь к неправильному восприятию окружающего мира или какой-либо страны, отдельного народа было бы неправомерным. Вместе с тем, сама ситуация напряженности, особенно ведущая к вооруженным конфликтам, порождала и одновременно подкреплялась «образом врага», который, как указывает современный исследователь данной проблемы А.Ю. Мельвиль, «...формировался в массовом сознании и лежал в основе особой психологии враждебности и ненависти по отношению к другим странам и народам».

«Образ врага» представляет собой носящее стыковой характер комплексное понятие, в исследовании которого, на наш взгляд, должны использоваться данные различных областей науки, как истории, археологии, так и этнографии, психологии и др.

В различных обществах и культурах, у различных народов «образ врага» приобретает некоторые общие черты. При всех различиях в причинах и обстоятельствах конфликтов и войн, на протяжении истории существует повторяющийся набор изображения противника – некий «архетип» врага, который создается, как мозаика, по частям. Враг изображается: чужаком, агрессором, безликой опасностью, богоненавистником, варваром, ненасытным захватчиком, преступником, садистом, насильником, воплощением зла и уродства, смертью. При этом главное в «образе врага» – это его полная дегуманизация, отсутствие в нем человеческих черт, человеческого лица. Поэтому «абсолютный враг» практически безличен, хотя может и персонализироваться. Восприятие чужака в качестве врага уходит корнями в родоплеменное общество человечества. Именно тогда закладывались социально-психологические механизмы «образа врага», как правило, вне своей микросреды. Появились антитезы «мы – они», «свои – чужие», «племя – враг племени». «Паранойя стала не случайным индивидуальным проявлением патологии, а нормальным состоянием человека... Привычка направлять нашу враждебность вовне, на тех, кто неизвестен нам, так же привилась у человека, как способность рассуждать, удивляться, изготавливать орудия».

Эта паранойя враждебности проявлялась и проявляется на протяжении всей истории человечества. Для обеих сторон характерны самооправдание и обвинение другой стороны по образцу: мы невиновны – они виноваты; мы говорим правду – они лгут; мы информируем – они пропагандируют; мы лишь обороняемся – они нападают; наши ракеты предназначены для сдерживания – их ракеты предназначены для первого удара.

Таким образом, логика традиционного политического мышления неизбежно приводит к формированию особой психологии «гомо хостилис», человека враждебного, который воспринимает окружающий мир априори как враждебный, полный врагов. Такая деформированная картина мира подкрепляется двойным стандартом в оценке своих и чужих действий. Кроме того, сознание «гомо хостилис» находится под властью того, что в психологии называется когнитивным диссонансом, когда «образ врага» понуждает к заведомо неразумным и неоправданным действиям, которые в свою очередь оправдываются тем, что «врагу» приписываются еще более злостные намерения, в результате чего возникает заколдованный круг враждебности.

С. Кин связывает возникновение чувства враждебности у индивидуума с самореализацией негативной части подсознательного «я», с заложенной в человеческой психике потребностью в обнаружении «козла отпущения», источника бед и т.д.

В чем же причины существования «образа врага»? Почему этот образ оказывается столь живучим, а человеческое мышление часто находится под его влиянием? Ответы на эти вопросы даются в зависимости от установок тех или иных концепций, авторов, стоящих на разных методологических позициях.

Согласно психоаналитическому учению З. Фрейда и некоторых современных неофрейдистских теорий агрессии, «....склонность к агрессивному поведению является неистребимым инстинктом человеческой природы. Этот инстинкт представляет серьезную помеху развитию цивилизации... Эволюция цивилизации есть по сути дела непрерывный процесс внутренней борьбы между инстинктами сохранения и воспроизводства жизни и инстинктом агрессии и истребления».

Свой тезис об «инстинктивной агрессивности» З. Фрейд применял не только для объяснения индивидуального поведения личности, но и распространял его действие на общественную жизнь. Потребность в ненависти и агрессивных действиях, утверждает З. Фрейд, заложена в человеческой психике от природы, и она неизменно проявляет себя в войнах, конкуренции, расовых и иных социальных конфликтах. Современные неофрейдисты утверждают, что корни всех проявлений агрессивности и насилия следует искать не в материальных отношениях, а в индивидуальной психологии, в субъективности мира личности, заявляя, что проблема современного насилия – это проблема не социального, а психологического характера.

Видимо, особое внимание следует уделить генезису «образа врага» как структурному элементу общественного сознания, который, возникая исторически в условиях первобытно-общинного строя как своего рода «археологический пласт», присутствует в позднейших образованиях, в дальнейшем подпитывается новыми мотивами и зависит от качественно иных условий. В рабовладельческом обществе они одни, в феодальном – другие, в капиталистическом – третьи и т.д. Существенные метаморфозы претерпевает и сфера международных отношений, где то ослабевает, то нарастает воздействие составляющих «образ врага» элементов.

Рассмотрим детальнее некоторые социально-психологические аспекты «образа врага» в суммарном виде, как они представлены в научной литературе, политических процессах и идеологической практике. Как указывает Т.Г. Румянцева, проблема человеческой агрессивности становится в настоящее время одной из самых популярных в социальной мысли на Западе, выдвигаясь на первый план многих философских и социологических исследований. Среди этих социальных концепций автор выделяет два основных направления: психическое и биологическое.

Первое направление, столь популярное в социальной мысли современного Запада, – психологические теории, развиваемые в русле философии неофрейдизма. Среди сторонников психологической трактовки агрессивности следует назвать В. Райха, К. Хорни, Г. Маркузе, А. Миттерлиха, Н. Брауна. А. Баллока, Э. Фромма.

Главный тезис второго направления, широко представленного сегодня концепциями «врожденной человеческой агрессивности» или биологическими концепциями (Р. Ардри, П. Ванден Берг, К. Лоренц, Д. Моррис, А. Сторр, Л. Тайгер, С. Тернер, Н. Тинберген, Р. Фокс и др.) состоит в том, что агрессивность человека – это врожденный инстинкт, изначально присущий его природе, тесно связанный с животным миром, из которого homo sapiens выделился лишь сравнительно недавно.

Агрессивность рассматривается сторонниками этого направления как один из атавизмов, доставшихся человечеству в наследство от зоологических и примитивных предков, при этом значение социализации человека ими игнорируется. Ошибка этих исследователей заключается в абсолютизации агрессивности, возведение ее в ранг ведущего фактора человеческого поведения, чуть ли не основного свойства всей живой материи. Согласно этому подходу, агрессивность выступает в качестве некоего животного начала в человеке, не снятого и опосредованного социализацией.

Разумеется, нельзя полностью отрицать наличие у человека агрессивности. Но агрессивность не является раз и навсегда данным, заложенным в генах врожденным инстинктом, а лишь как одно из проявлений человеческого поведения. Поэтому нет серьезных оснований для абсолютизации данного свойства для того, чтобы рассматривать его ведущим и определяющим мотивом всей человеческой жизнедеятельности.

Авторами биогенетических концепций в пользу агрессивности первобытных людей выдвигается и другой аргумент. В первобытном обществе, утверждают они, имело место большое количество войн, и что войны широко распространены и сегодня у сохранившихся отсталых племен и народов. Конфликты и столкновения рассматриваются представителями данной концепции как результат агрессивной природы этих племен. «Постоянно проистекающая из глубины человеческой природы агрессивная энергия, – пишет Д. Фримен, – неизбежно требует освобождения и находит себе выход в таких актах человеческого поведения, как постоянные войны, взаимное истребление друг друга и охота на себе подобных».

Однако выводы, полученные в результате изучения жизни сохранившихся до сих пор людей, живущих в первобытных условиях, опровергают мысль об их чрезмерной агрессивности и показывают, что «нормальным состоянием современных примитивных племен является мир, а не война, и что отношения между племенами гораздо чаще основываются на дружеских и мирных связях, чем на вражде. Если же войны и имеют здесь место, то они представляют собой менее обычную форму отмщения или правосудия и всегда подчиняются известным нормам и правилам, совершаясь в узаконенных обычаем рамках».

Исследователь права М. Рейснер, изучая различные формы права на разных ступенях развития человеческой цивилизации, указывает, что междуродовые столкновения происходили несомненно на основе борьбы за границы или пределы охотничьих округов, а впоследствии – пределы скотоводческих кочевок или коммунально обрабатываемой земли. Но люди, выросшие в пределах первобытного рода и в условиях дикарского хозяйства, не были способны подойти к решению вопроса с его настоящей хозяйственной стороны. Их мозг и нервы не содержали в себе достаточного количества навыков, эмоций и комплексов, чтобы экономику понять как экономику. «Поэтому когда приходилось реагировать против чужеродцев, то на первый план выступали инстинкты родового защитника и бойца и чувства мести против всякого нарушения равенства».

Враждебность есть определенное общественное отношение, которое возникает не на пустом месте, а основывается на объективно данных материальных предпосылках, определяющих характер отношении даже внутри отдельной человеческой группы, так что об их внешнем выражении в виде определенных, устойчивых общественных форм связи одной группы с другой говорить не приходится.

Вряд ли можно отрицать, что враждебные отношения есть определенная форма общественной связи групп друг с другом, нуждающихся в материально обусловленных общественных предпосылках. Отсутствие всяких общественных отношений одной группы с другой на первых ступенях эпохи первобытного общества согласно даже формальной логике должно было означать в равной мере и отсутствие враждебных отношений. Таким образом, закономерная гипотеза, что отношения между человеческими группами на ранней ступени первобытного общества были неразвиты или почти отсутствовали, никак не согласуется с высказываемым некоторыми учеными положением о постоянной вражде первобытных групп людей. Даже если приписать первобытной человеческой группе вымышленную внутреннюю тенденцию к вражде с другими, то, логически рассуждая, никак нельзя пойти дальше признания, что на ранних этапах развития первобытного общества подобная тенденция могла привести лишь к отдельным случайным столкновениям. Враждебность как постоянное качество не может иметь место, для «образа врага», соответственно, нет объективных условий.

Объективно существующая замкнутость группы, неразвитость ее связей с другими сводит враждебность даже при вымышленной внутренней устойчивой тенденции к вражде на ступень случайного эпизода, так как низкая ступень развития производительных сил не создает реальной основы для стабильных форм проявления этой тенденции. Тогда напрашивается вопрос: если для констатации общественных отношений между группами на данной ступени развития еще нет материальной и общественной основы, то какая основа может быть подведена под состояние постоянной вражды?

Общественной основы для вражды пет, биологическая наука отрицает внутривидовую борьбу и не дает ни малейшей опоры для констатации борьбы для обособленных внутривидовых групп друг с другом. Видимо, есть основание полагать, что уже на ранних ступенях развития первобытного общества складывалась объективная закономерная тенденция к мирному взаимовлиянию отдельных человеческих групп, к сотрудничеству их друг с другом. Мелкие группы в период сезонной охоты на крупных животных должны были периодически либо объединяться, либо погибнуть. Неизбежность такого объединения диктовалась объективной необходимостью в огромной производственной кооперации для охоты на крупных животных, которая затем распадалась на мелкие группы.

Под состоянием враждебности, как характерной чертой межплеменных отношений, надо понимать реакцию отдельного племени на те попытки нарушить обычное течение его жизни, вмешаться в его внутренние дела и причинить ему вред, которые участились со стороны племен, проходящих уже стадию разложения первобытно-общинного строя. Состояние враждебности проходит свои стадии, зависит от многих обстоятельств, мотивов, факторов.

Правильно, на наш взгляд, отмечает С.А. Токарев, что «взаимная отчужденность между племенами, которая сама в значительной степени порождала веру во вредоносное колдовство, в свою очередь, поддерживалась и усиливалась в связи с этой верой».

Ученые, изучавшие жизнь и верования австралийцев, распространенность эмоции страха или жути и ее связь с межобщинной и межплеменной неприязнью, отмечают, что всякую боль, смерть и другие беды австралийцы приписывали колдовству людей чужого племени, чужой общины. Чаще всего подозрение падало не на какое-то определенное лицо, а вообще на чужую группу. Так, этнограф Г. Спенсер сообщил, что племена Аригамовой Земли «всегда больше всего боятся мести от чужого племени или из отдаленной местности».

По мнению других исследователей австралийцев, в частности, Тиллена, занимавшегося изучением племен центральной Австралии, «...все чужое вселяет жуть в туземца, который особенно боится злой магии издали». То же писал миссионер Чалмерс о туземцах южного берега Новой Гвинеи. Это состояние страха, которое испытывают взаимно дикари, поистине плачевно; они верят, что всякий чужеплеменник, всякий посторонний дикарь угрожает их жизни. Малейший шорох, падение сухого листа, шаги свиньи, полет птицы пугают их ночью и заставляют дрожать от страха.

Таким образом, получается, что реальная вражда и воображаемый вред сплетались у этих племен в одно отрицательное чувство к чужакам. Само понятие «чужие» становится воплощением вреда, колдовства, смерти, связано с негативными эмоциями и представлениями. При этом приписывание особой магической силы другому народу (или его колдунам) бывает нередко взаимным.

В. Холличер отмечает, что институт взаимоубийства существует только со времен неолита (10000 лет) и представляет собой не врожденную, а общественно «обученную» форму человеческого поведения – войну. Ведение войны не является биологически детерминированным действием, оно отнюдь не заложено в натуре человека.

История же говорит нам об отсутствии в первобытном обществе «войны всех против всех». Так, даже наскальная живопись не запечатлела ни одного эпизода, который отражал бы столкновения между людьми. Общность земли и всех природных богатств – вот характерные черты этих сообществ.

Мир сотрудничества – более глубинный пласт человеческих отношений, нежели вражда и война, возникающие на определенном этапе истории. Согласно социально-психологическим исследованиям Поршнева Б.Ф. древнейшим принципом конституирования человеческой общности является психологическое размежевание с какими-то «они», то есть, внешними по отношению к данной общности людьми. Для того, чтобы появилось субъективное «мы», требовалось повстречать и обособиться с какими-то «они». Иначе говоря, понятие «они» первичнее, чем понятие «мы». Путем обособления от «они» («враги», «чужие», «неприятные») создавалось понятие «мы» («свои», «друзья», «приятные»), т.е. рефлексы, самосознание общности.

Материалы не только из истории первобытного общества, но и из исторически разных эпох свидетельствуют о том, что иногда сознание «мы» может быть очень слабо выражено и вовсе отсутствовать при ясно выраженном сознании, что есть «они». «Они» – это «не мы», и наоборот: «мы» – это «не они». Только ощущение, что есть «они», рождает желание самоопределиться по отношению к «ним», обособиться от «них» в качестве «мы».

Категория «мы» на первых порах конкретнее, реальнее несет в себе те или иные свойства – бедствия происходят от вторжения «их» орд, непонимание «ими» «человеческой речи» («немые», «немцы»). В первобытном обществе «мы» – это всегда люди в прямом смысле слова, т.е. люди вообще, тогда как «они» – не совсем люди. Прошли тысячелетия, прежде чем впервые пробудилась мысль, что «мы» может совпадать со всем человечеством и, следовательно, не противостоять никакому «они».

По мере усиления столкновений первобытных племен на почве борьбы за территорию и другие блага менялось отношение к чуждым, к «ним». Формирование этнической, языковой, культурной общности сочеталось с обособлением друг от друга. Эти сложные процессы нельзя упрощать. Взаимное культурное и этническое притяжение и сплочение было значительно более высокой ступенью противопоставления себя «им». Чем более замкнута психическая общность, т.е. чем абсолютнее «мы» противопоставляется «им», тем более психические отношения внутри общности тяготеют к суггестии, не встречающей препятствий.

«Мы» формируется путем взаимного уподобления людей, то есть действия механизмов подражания и заражения, а «они» – путем лимитирования этих механизмов, путем запрета чему-то подражать или отказа человека подчинению подражанию, навязанному ему природой и средой. Нет такого «мы», которое явно или неявно не противопоставлялось бы каким-то «они», так и обратно.

В истории человеческого общества много примеров нагнетания психического ощущения «мы» во имя целей, чуждых подлинным интересам людей, вовлекаемых во враждебные отношения к другим. Это, прежде всего, все формы религиозного фанатизма и нетерпимости. Религиозные обряды и церемонии сплачивают людей в общности, подчас характеризующихся крайней экзальтацией и накаленностью этого ощущения «мы».

Фашистские и профашистские настроения имеют вполне определенные корни. Австрийский социальный психолог Т. Адорно изучал психологию фашизма. Затем, эмигрировав в США, исследовал профашистские настроения в Америке и обнаружил между двумя странами много общего. В своей книге «Авторитарная личность» он приводит описание социальной психологии. (Следует отметить, что проведенные спустя десятилетие исследования подтвердили наличие «образа врага» как непременного элемента авторитарно-тоталитарного типа сознания типов людей, зараженных фашистскими и профашистскими настроениями.) Наиболее типичный пример – представитель «средних слоев», скромный отец семейства, мелкий буржуа или служащий. Всегда недоволен. На работе его обходят, он платит тем же, но перспектив у него никаких. Или домохозяйка, вполне безобидная по натуре. Боится засилья нацменьшинств: они жадные, хитрые, все захватывают.

Этот тип Т. Адорно определил как «поверхностно-враждебный»: это самый что ни на есть заурядный обыватель, воспринимающий предрассудки извне без критики и размышлений: чем хуже ему живется, тем сильнее враждебность. Такие люди всегда составляли и ныне составляют основную массу оболваненных фашизмом людей, поддерживающих его. Фашистские и профашистские настроения основаны на общем враждебном настроении такого типа людей, которые постоянно недовольны существующей реальностью, особенно, если она хоть в чем-то ущемляет их личные интересы и не представляет им прямо сейчас, немедленно, все то, чего им хочется, всего, чего они ожидают.

Научный анализ доказывает, что вне «мы» и «они» нет дихотомии приятного и неприятного, удовольствия и неудовольствия. Социально-психологическое противопоставление «мы» и «они» уходит глубоко внутрь человеческой психики, становится ее сущностью.

Понятия «враг», «враги» тесно связаны с дихотомией «мы» – «они». Эти понятия изменялись в разные эпохи и, надо полагать, будут изменяться и дальше. Когда-то это были «палеоантроп», нелюди, от которых отличали себя, людей, затем – чужаки, чужая кровь: иноплеменники, люди иной веры, а в классовом обществе – угнетатели, поработители, бесчеловечные люди (или, наоборот, «чернь»). В эту категорию заносились завоеватели, иностранцы, люди иных языков и иного подданства, а также иноверцы, еретики, язычники.

Понятие «враги», то есть «они», «чужие», как считает Б. Поршнев, является сквозной категорией науки социальной психологии не в меньшей степени, чем парная ей категория «мы», «свои». Весьма важно рассмотреть и второй компонент словосочетания «образ врага», а именно, понятие образа, «имиджа», стереотипа.

Известно, что человек фиксирует окружающий мир в своем сознании в виде различных образов, которые могут не точно либо вовсе неверно отражать действительность, окружающую его. При этом создаваемые в человеческом сознании образы в значительной степени определяют его поведение. Отсюда следует, что поведением человека можно управлять, формируя в его сознании нужные образы-представления, поддерживая одни, затеняя другие.

«Образ врага» опасен не только для стабильности и безопасности международных отношений, он влечет крайне негативное проявление и последствия во внутриполитической жизни страны, истерию по поводу внешней угрозы, взвинченность и напряженную обстановку всеобщей подозрительности, подавление инакомыслия и игнорирование собственных внутренних проблем и др.

И все же было бы ошибкой утверждать, что в историческом процессе «образ врага» сохраняется и даже усиливается. Такая постановка вопроса явилась бы отрицанием исторического прогресса. При всех негативных обстоятельствах, проявлениях и издержках деструктивных сил преобладающей тенденцией исторического процесса является все же развитие сотрудничества в международной сфере, усиление разумного начала в истории. В то же время в обществе накапливается социальная напряженность, антагонизм, конфликты, широкое распространение в столкновениях получают механизмы политического и идеологического манипулирования, оперирующие «образом врага». Дать обобщенную типологию «образа врага», исходя из каких-либо одних критериев, не представляется возможным. Его структурные элементы разнятся от эпохи к эпохе, от страны к стране.

Какие же выводы можно сделать на основе всего сказанного о таком важном элементе межнациональных конфликтов, как «образ врага», который, на наш взгляд, является в большей степени продуктом эволюции негативных национальных стереотипов:

w «Образы врага», как и негативные национальные стереотипы существовали на протяжении всей истории человечества, и если бы они являлись непосредственной причиной конфликтов, то человечества бы уже не существовало, иначе говоря, причинами конфликтов всегда выступали экономические, политические, социальные интересы и противоречия, а не национальные стереотипы и образы врага.

w Враждебные отношения есть определенная форма общественной связи групп друг с другом, нуждающихся в материально обусловленных общественных предпосылках.

w Живучесть «образа врага» и негативных национальных стереотипов связана с эволюцией цивилизации, что по своей сути есть непрерывный процесс внутренней борьбы между инстинктами сохранения и воспроизводства жизни и инстинктом агрессии и истребления.

w Общественной основы для вражды нет, биологическая наука отрицает внутривидовую борьбу и не дает ни малейшей опоры для констатации борьбы обособленных внутривидовых групп друг с другом, то есть, возникновение конфликта, как и «образа врага», связано не с внутренними потребностями человека, не есть результат объективного развития, а вызывается с помощью чисто субъективных факторов.

w Не «образы врага» или «негативные национальные стереотипы» рождают конфликты, а ситуация конфликта, напряженности, взвинченности являет собой почву для возникновения, становления и развития «образа врага».

* * *

Напоследок хотелось бы сказать вот о чем: в наше непростое время – к сожалению, оно особенно непростое для народов бывшего Союза, – приходится согласиться с тем, что понятия «негативные национальные стереотипы», «образ врага», особенно в качестве составляющих элементов всевозможных конфликтов, еще долго будут занимать умы исследователей. Хотя бы потому, что они нужны очень многим – тем, кому выгодно использовать сегодняшние межнациональные конфликты в качестве отвлекающей и одновременно супершоковой «терапии», тем, для кого поля сражений являются рынками сбыта, тем, для кого горе человеческое – вроде козыря на руках. А пока в них есть нужда, и «образы врага», и все, что служит их возникновению и развитию, будут существовать."

Источник- http://www.gumer.inf...Chernjav/10.php

#7 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 460 сообщений

Отправлено 11 Сентябрь 2014 - 11:30

В сильной степени неоднозначное явление как - культ войны (имеется в виду явление войны вообще, а не Великая Отечественная Война или какая-либо другая в частности). Подходов и оценок к данному явлению множество, поэтому ограничусь и приведу только два из отечественной литературы:

1) Александр Дугин "Война- наша мать".

Существует досадное предубеждение, будто мир во всех случаях предпочтительней войны. И несмотря на объективную картину человеческой истории, несмотря на постоянное и все более масштабное опровержение пацифистских утопий, эта наивная, в высшей степени безответственная позиция и не думает испаряться. Напротив, аргумент мира — “лишь бы не было войны” — становится все более и более решающим для принятия важнейших судьбоносных решений.
Сплошь и рядом апологеты “мира любой ценой” тщатся подтвердить свое убеждение ссылками на Евангелие, на антимилитаристский характер христианской этики. Но в этом заключена важная смысловая подмена. Вспомним слова Спасителя — “Мир оставляю вам, мир Мой даю вам: не так как мiр дает вам, я даю вам” (От Луки 14, 27). Жаль, что в современном русском языке слова “мир” как покой, как невойна и “мир” как вселенная пишутся одинаково, хотя имеют совершенно различный смысл. До реформы Луначарского, упразднившего в русском i, в самом написании этих слов имелась наглядная разница — “мир” как невойна писался точно также как и сегодня через обычное “и”, а мир как вселенная, как космос через i — “мiр”. Поэтому важно, что “мир”, даруемый Христом есть “мир немiрской, надмiрный, горний”. Более того, в вышеприведенном месте евангельского текста это противопоставление подчеркивается — качество “мира” Христа совершенно иное, нежели “мир” у “мiра сего”. Легко разглядеть между этими понятиями противопоставление: вечный покой небесного рая противостоит основной характеристике мiра дольнего, движимого беспрестанно неистовым буйством стихий. Тут вспомним Гераклита — “вражда есть отец вещей”. И поэтому “мир Христов” противоположен не одному из состояний нижней реальности, но всей этой реальности вместе взятой. Парадоксально, но горний мiр, мiр истинного мира воюет с мiром дольнем, попавшим под власть дьявола. И снова недвусмысленно утверждает это сам Спаситель: “Думаете ли вы, что Я пришел дать мир земле? нет, говорю вам, но разделение”. Разделение на агнцев и козлищ, на пошедших за Христом, Сыном Божиим, и оставшихся в лапах дьявола. И эти две группы, два лагеря будут находиться между собой в неснимаемой вражде до скончания века. Перемирие между ними невозможно, а призывы к нему кощунственны — между злом и добром не бывает консенсуса. Что-то одно из них соответствует истине, что-то одно по настоящему есть, а другое — лишь сложная, испытательная видимость. И “миротворцы” блаженны лишь постольку, поскольку несут с собой именно немiрской мир Христа”, а не тщетные призывы обоим сторонам сойтись на чем-то среднем, на компромиссе, на взаимных уступках.
Поэтому выводить современный пацифизм из христианства совершенно некорректно уже с богословской точки зрения. Любовь к врагам, отказ от принятия правил, диктуемых павшим царством земным, т.е. от сведения всего к противостоянию в узко материальной, имманентной сфере — да, это прямо вытекает из христианства и его этики. Но любовь к врагам еще не отменяет факта вражды и битвы, а отказ от поверки проигравших и выигравших узко земными мерками, не означает прекращения всякой войны. Христианское духовное воинство Нового Иерусалима, все искренне и истово чающие Светлого Града ведут свою брань с антихристом и слугами его, ненавидя первого и сожалея о падении вторых. Но все это никак не снимает накала световой трансцендентной агрессии. “Не мир, но меч”.
Если бы не лживые завывания современных псевдорелигиозных пацифистов, то и напоминать о таких простых вещах верующим людям не было бы нужды. Ведь само выражение “Господь Саваоф” с древнееврейского переводится как “Бог Воинств” (заметим также, что “небесным воинством” часто в литургической практике древние евреи называли звезды и светила).

2. Мобилизованный “рождением снизу”
Можно сколь угодно жестоко карать за “пропаганду войны”, но войны не избежать. Некуда от нее не деться, не как ее не обойти. На войне и брани построены основы мiра сего, составляющие главнейшее его качество. Будучи вброшенными в мiр земной, мы помимо нашей воли мобилизованы на фронт. И этот факт мы должны принять. И не решив на практике проблему войны, не ответив так или иначе на ее вызов, мы не способны двинуться ни в одну из сторон бытия.
Рождаясь, мы обречены на принадлежность к региону мiра сего, которому всегда что-то угрожает. А следовательно, мы автоматически мобилизованы на его защиту, на остаивание общины, общества, их интересов. Иначе в этой несовершенной сфере и быть не может. Есть, конечно, и призванные на “брань духовную”, стремящиеся исполнить высший подвиг — победить вслед за Христом мiр. Любопытно, что такие борцы с мiром есть не только в христианской Церкви, но и в других религиях, причем сплошь и рядом они выделены в особую касту. Так, в индуизме подобной кастой являются “брахманы”, “жрецы”. И показательно, что кастовой добродетелью жрецов является “ахимса”, т.е. “непричинение никакого вреда живым существам, даже ценой собственной гибели”. Эта же “ненасильственная” этика характерна и для буддистских монахов, особенно для высших иерархов ламаизма, которым за бошльшой грех вменяется даже невольное убийство от неаккуратного жеста малейшей мошки. Поэтому у высших тибетских духовных авторитетов даже нос во время простуды утирают послушники — из страха, что лама нечаянным взмахом платка причинит вред насекомому или комару. Кстати, сходное отношение мы встречаем в некоторых формах христианского монашеского подвига — особенно у столпников, исихастов и т.д. Но и это миротворчество есть в определенном смысле война — война (и причем жесточайшая) против самого устройства естества.
А все остальные типы людей погружены в непрерывные битвы не столь возвышенного порядка. —
они вынуждены защищать свои роды, свою землю, свой народ, свое государство, самих себя от агрессивных волн нижней реальности. Но и в этом случае человек как бы порождается войной, учреждается ей, кроится по ее меркам, закаляется ее огнем.
Признание всеобщей военнообязанности человеческого вида не составляло труда для древних, которые с гораздо большим реализмом и с большей ответственностью понимали и принимали жизнь, чем мы. И вот что странно — чем упорнее бежит современное человечество от реализма войны, от принятия ее вызова, тем более страшные и бесчеловечные конфликты оно развязывает, тем глубже по спирали ужаса спускается оно в мерзость грязной механической бойни, стыдливо скрываемой от глаз лицемерного большинства. Отсюда фарисейская юридическая установка, запрещающая “пропаганду войны”. Какая низкая фальшь! Если бы войну можно было запретить декретом, если бы коллективный договор посредственных обывателей мог бы так легко исправить сущность стихии наличного бытия!
Война смеется над этими жалкими попытками. И мстит. Она так же неотменима как и сама смерть. И если где-то за горизонтами плоти и расположены узкие врата бессмертия, пройти в них явно дано далеко не всем, а обывателям и мечтать об этом не стоит. Тот, кто не готовится к участию в битве, тот, кто отказывается от роли солдата, тот записывает себя не в дезертиры, но в жертвы. Рано или поздно война настигнет его. Но настигнет не как живого и свободного, не как достойно бросившего вызов року благородного существа, сознательно принимающего на себя бремя ответственности, наложенное условиями рождения в земном мiре, а как жалкую неодушевленную куклу, как пассивный предмет, вознамерившийся задешево ускользнуть от могущественного предопределения.
От войны не уйти и не надо пытаться. Важно, напротив, постараться точно определить свою принадлежность к своему войску и к своей части, научиться навыкам боевого искусства и познакомиться с ближайшим командиром. Неважно, она уже объявлена или пока еще нет. Война не заставит себя ждать. Она предопределена. Она сзади нас, она впереди. Она вокруг. Другое дело — какая война, за что, с кем и где? Но это второстепенно. Это выяснится по ходу дела.
Главное осознать факт мобилизации, принять его, сжиться с ним. А дальше начинается иная история.

3. Смерть как учитель
Война является не менее аморальной, нежели все остальные аспекты земного существования. Просто она обнажает, многократно усиливает, разоблачает то, что в иных сферах скрыто, завуалировано, припудрено. Смертность человека, как одна из основополагающих характеристик его структуры, выходит здесь на первый план. В мирном, гражданском обществе смерть затушевана, вынесена на периферию, выставлена чем-то далеким и посторонним. На войне смерть проявляет себя обнажено и интимно, как данность прямого опыта. Конечность человеческого существа там обнаруживается в полной мере. Следовательно, прямой бытийный опыт на войне становится философским фактом. Каждый может быть в любой момент убит, но каждый может стать и причиной смерти другого существа. Смерть как самый значимый и глубокий момент судьбы человека насыщено открывается как двусторонний механизм — как субъект и объект. Смерть персонифицируется, входит в людей, подчиняет их своей особой логике, своему уникальному настрою.
В матовом свете смерти преображается реальность, меняют свои очертания привычные понятия. Сквозь грязь и агонию, сквозь развороченные валы трупов, сквозь липкие валы страха и истошные приступы ярости проступают спокойные “готические” умиротворенные своды Иного. В войне есть тайный покой, тревожное больше да, сказанное жизни.
Эрнст Юнгер, великий знаток войны, автор самых проникновенных слов о ней, в лучшей поэме, сложенной о войне, в знаменитой книге “Война наша мать”, говорил, “что война разоблачает перед нами то, что старательно прячет могила”. Последняя судьба плоти, фосфорисцентной, разлагающейся, сладко воняющей человеческой телесности открывается в бою и особенно после боя как наглядный урок практического богословия. Современный человек упустил из виду свои корни, стадии своего происхождения, искренне поверил, что его форма была всегда, что он сам себе творец. Он забыл о том, что ему предшествовало — прах земли, и к чему он возвратится — к праху земли. Иллюзион похоронных контор, ритуалы и мир живых забирают от человека конкретику трупа, завершающего логично круг превращений. Этой стороной бытия интересуются лишь маньяки и перверты, лишенные оправдания. И в то же время именно “память смертная”, память о смерти, педагогика созерцания трупа является важнейшей частью духовного созревания личности. Правда война доводит это до крайности. Но не исключено, что сам факт такого эксцесса есть ответ органического бытия на ту лицемерную, трусливую брезгливость, которую проявляют к мирам смерти наши современники. Отказываясь от внимания к смерти в религиозных формах, они обрекают себя на то, чтобы столкнуться с ней лицом к лицу при более зловещих и брутальных обстоятельствах.
Мы настолько забыли о смерти, что наше сознание не способно даже на мгновение остановится на этом опыте. Отсюда и одержимость в современной масс-культуре темой “живых мертвецов”, “вернувшихся из ада” и т.д. Мы не можем представить себе подлинно мертвого, “мертвый труп”. Труп остается всегда для нас немножко “живым”. И война своей неразборчивостью, своей изысканной слепотой, своим роковым масштабом возвращает нас к владычественно описанным нашим границам — здесь кончается человек и начинается его Смерть.

4. Жидкое “я”
Если человека вскрыть, первое, что из него покажется, — кровь. Красная соленая теплая влага. Древние считали ее сгустком души, особой удивительной субстанцией, в которой материальное переходит в нематериальное, плотское — в более, чем плотское, земное в надземное. Отсюда множество табу и ритуальных ограничений, связанных с кровью и ее использованием. Кровь — таинство, загадочное содержание человеческого футляра, его субтильное, жидкое “я”. Кровь — жизнь, ее тайна. Не случайно у некоторых мистически ориентированных большевиков (Богданов) была популярна идея относительно того, что равномерное разделение (через переливание) между собой крови всего человечества должно увенчаться достижением всеобщего бессмертия. Это Богданов описывает в уникальном фантастическом романе “Красная Звезда” (кстати, сам он погиб во время опыта по переливанию крови, когда уже после революции возглавлял “Институт Крови”!). В нашем веке у большевиков-богостроителей как и у древних скифов или трансильванских вампиров таинство крови вновь на короткий момент стало в центре культурного и социального внимания.
Война — блестящий случай убедиться в силе этой древней чувствительности. Таинство войны сопряжено с таинством крови.
И снова обратимся к гениальному Юнгеру, писавшему об этом на основании потрясающего личного военного и экзистенциального опыта:
“Да, эта жажда крови. Она осолена ужасом, но это — опьянение. Такая ненасытная жажда крови. Раздирает она воина, покрывает накатами красных волн, когда воздыхающие облачности гибели плавают над полями жестоких схваток. Человек, никогда не сражавшийся за свою жизнь, не может вкусить этих красок. Странная вещь, но появление врага на горизонте приносит вместе с последней степенью испуга облегчение от тяжелейшего почти непереносимого ожидания. Сладострастие крови бьется над войной как красный парус мрачной галеры. Бесконечность ее желания сближает ее с любовным жаром. Она перенапрягает нервы, когда в лихорадочных городах под дождем из цветов маршируют колонны “morituri”, “шагающих на смерть” во фронтовом марше в сторону вокзала с последним эшелоном. Она кипит в толпах, издающих истошные от счастья вопли победы, обращенные к этим людям. Она — часть эмоционального содержания солдат, марширующих как обещанная смерти гекатомба. Накопленное за дни, предвосхищающие сражение, за полные болезненного напряжения часы ночных дозоров, когда вспышки залпов освящают цепи стрелков, сладострастие крови бьет как пенная ярость, пока человеческие валы не бросились в бойню грязной зоны ближнего боя, в рукопашную. Все желания тогда сливаются в единое желание: броситься на противника, повинуясь зову крови рвануться на него, без оружия, в головокружительном опьянении, с единой силой напряженных кулаков. Так было всегда.” (“Война наша мать”, глава 1)

5. Родину знают даже растения
Пока мы говорили о духовно-экзистенциальном аспекте войны. Но есть в войне и иной, имманентный, жизнеутверждающий компонент, касающийся общей системы ценностей.
Война заставляет человека заново и ценой огромного личного усилия утвердить свою принадлежность к общине. В этом социальный или национальный, если угодно, смысл войны. Война всегда дело коллективное, всегда направленное на какую-то общую цель — либо на сохранение народа или государства, либо на увеличение их мощи, их пространств, их жизненных регионов. Но все эти типы войны связаны с понятием уникальности культурной формы, так как именно конкретная и особенная культурная форма делает народ народом, а государство государством. В войне решается судьба и объем укорененности в реальности сложного коллективного проекта, дающего смысл существованию народу или цивилизации — как в малом, так и в великом. Всегда приходит момент, когда на эту культурную форму обрушивается враг, желающий ее надломить, раскрошить, переварить, присвоить. Или наоборот, всегда приходит момент, когда сила, мощь и переизбыток внутренней энергии требуют выхода. А осуществиться это может лишь за счет другого.
Как бы то ни было, нет-нет да и забьет тревожный колокол войны. Нет-нет да и потянет свежей кровью пронзительный ветер, безошибочно угадываемый теми, кто более всего настроен воевать. Война имеет начало и конец как исторический период. Но своей неизбежностью, своей повторяемостью, постоянством своих глубинных онтологических причин, она превосходит историю, подчиняет ее себе. И это придает ей особое величие.
Если люди не будут защищать свой народ и свою веру на войне, они потеряют связь с этим народом, превратятся в жалкие бродячие атомы, а вера их утратит спасительную силу, станет плоской, недейственной, ханжеской мелкобытовой моралью. Отказ от войны, бегство от войны, неготовность к войне свидетельствуют о глубоком вырождении нации, о потери ею сплоченности и жизненной, упругой силы. Тот, кто не готов сражаться и умирать, не может по-настоящему жить. Это уже призрак, полусущество, случайная тень, несомая к развеиванию в пыли небытия. Поэтому везде, даже в самой мирной из цивилизаций — в христианской цивилизации, никогда не прекращался культ войны и культ воина, защитника и хранителя, стража тонкой формы, которая и давала нации смысл и содержание. Не случайно так почитаем православными Святой Григорий, воин за Веру, заступник за православный люд, спаситель еще земного, но уже православного (т.е. уже ставшего на небесные пути) царства.
Ценности народов, культур и обществ доказываются в войне и через войну.
Ценно то, что оплачено кровью. Прекрасно то, в основе чего лежит самоотверженный подвиг. Возвышенно то, за что не жалко отдать множество жизней — свою и чужие.
Родина — это понятие напитано смертью и кровью тех, кто полег в великом деле создания порядка из разрозненных фрагментов реальности. Родина — конкретная форма, объемлющая все ценности, все утверждения, все трансперсональные запасы эмоционального мира, пронизывающие рода и поколения. Юнгер справедливо замечал, что ”Родина пробуждает настолько изначальное чувство, что оно присуще даже растениям, которые категорически отказываются расти на чужеродной почве”.
Как эпитафия, как возвышенное оправдание погибшим только одно это священное слово, и война как путь приобретает новый смысл, доступный уже не только пассионарному добровольцу, богатырю, герою или ландскнехту, но и любому простому человеку, к которому обращается в интимный момент голос его собственный природы.
“Ты можешь бояться прямого контакта со Смертью и кровью (хотя напрасно ты так поступаешь), но перед лицом Родины, ценности выше всех ценностей, ты не имеешь права на личное мнение, на свою позицию. Ты обязан идти на войну. У тебя нет выбора.”
Тот, кто не признает ценности выше самого себя, т.е. тот, кто не готов однажды умереть за идеал, одной из самых чистых и конкретных, плотно схватываемых форм которого является Родина, тот не имеет права называть себя человеком. У него нет достаточного онтологического основания для того, чтобы жить.

6. Исполнить то, что обязаны
Как дико контрастирует все это, казалось бы, настолько понятное, само собой разумеющееся, самоочевидное, с тем настроем, который царит сегодня у нас. И не только в пацифизме дело. Складывается такое впечатление, что размыты, обветшав, важнейшие связи, нити, жилы, которые должны в нормальном случае соединять мысль и действие, идеологию и психологию, манеру размышлений и набор тем, элементарную логику поступков и каналы их осмысления, оценки прошлого и выбор будущих путей... Такого дрянного состояния как сегодняшнее, видимо, никогда еще не было. Тысячи диагнозов с разных сторон можно было бы поставить нашей ситуации, и все они будут крайне пессимистичными, горькими, не внушающими надежд.
Среди прочего ясно и то, что мы напрочь потеряли волю к войне, что мы предали войну, что мы то ли устыдившись, то ли перетрусив, то ли окончательно потеряв рассудок, отказались исполнять то, что обязаны делать в минуты грозового набата все народы — т.е. воевать.
Тьма народов и народцев, культур и культов бросили нам, русским, смертельный вызов. Запад как цивилизация отказывает нам в праве на то, чтобы мы могли быть иной, отличной от него цивилизацией — и это война. Наши бывшие братья по единому государству отказывают нам в том, чтобы уважать нашу силу и наш масштаб — и это тоже война. Западные соседи, поощряемые атлантистским могуществом, угрожающе потрясают нам хилыми рыжими кулачками — и это война. Азиатские орды косят злым глазом на наши южные и восточные просторы — и это война. Наша добрая весть, выстраданный, выплаканный, отвоеванный нами восторг Русской Духовной Мечты оплеваны сторонниками иных культурных форм — и это война. Мы стремительно растворяемся в небытии как призрак, теряя свое единство, свою сплоченность, свое русское, самобытное, уникальное, тревожное и необъятное “я” — и это война.
Нас окружает, призывно лижет нас шершавым языком пламя войны.
Как долго будет длиться еще этот обморочный сон?
Сколько ждать еще, чтобы в берлоге беспробудного помрачения очнулся наш некогда столь гордый и столь возвышенный дух — дух смелых и верных Родине людей?
Сколько взывать к нам в слезах и корчах с той стороны могил нашим предкам, которые все видят, но не в силах вместить, принять, осознать позорище их оглоушенных стайкой дерзких заезжих гипнотизеров потомков?
Но если бледное, преступное обывательское отродье, разобрав заголовок этой статьи, скривит губы и бормотнет раздраженно — “опять нас хотят сделать пушечным мясом” — пусть захлебнется вчерашним обедом, поперхнется мишурным рекламным роликом. Хорошо, ради них мы скажем иначе: ладно, война — не ваша, но наша, наша, н а ш а Мать.

Источник- http://www.arctogaia...ic/notremer.htm

Продолжение в следующем посте

#8 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 460 сообщений

Отправлено 11 Сентябрь 2014 - 11:30

2) Выдержки из книги Николая Бердяева "Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого":

Война есть основное явление нашего мирового эона. Это факт не только человеческой, социальной и исторической жизни, но и жизни космической. Гераклит говорил, что война носит всеобщий характер и что все разрешается через раздор. Космический характер войны вытекал для него из того, что мир есть движение и объят огнем. Гоббс утверждал первоначальное состояние войны. Война есть не только на земле, но и на небе, ангелы и демоны ведут войну. Мировая история в очень большой степени была войной, была историей войн. Краткие мирные периоды, напр. последняя четверть XIX века, давали ложное представление, что для истории нормален мир, а не война. У гуманистов XIX века были в этом отношении ложные перспективы.

Происходит война людей, война семейств, война классов и сословий, война внутри социальных групп и политических партий, война наций и государств. Наконец, есть не меньшая склонность людей к войнам вероисповедным и идеологическим. В сущности, никогда не было стабилизированного порядка, всегда была внутренняя война. Война есть предельное выражение всякого пути к реализации своих целей посредством силы. И всякий человек, проникнутый целостной идеей, которую он хочет во что бы то ни стало реализовать — осуществить господство христианской церкви, создать великую империю, сделать великую революцию, выиграть войну,— может проявить героизм, но и легко превращается не только в насильника, но и в дикого зверя. Война есть потому, что есть «это» и есть «другое», что всякая активность встречает сопротивление, что есть противоречие как сущность жизни мира. Люди не могут ужиться друг с другом, не могут ужиться ни в каких группировках: семейных, хозяйственных, государственных, социальных, религиозных или идеологических. Два друга, два возлюбленных, родители и дети, два единоверца, два единомышленника легко переходят в состояние войны. Эгоизм, самоутверждение, зависть, ревность, самолюбие, интерес, фанатизм легко ведут к войне.

Есть экзистенциальная диалектика единства и разделения. Люди проповедуют братство людей, но не может быть братского единства между сторонниками братства людей и народов и его противниками. И сторонники братства поднимают войну против противников братства. Люди проповедуют свободу, но в отношении опасных противников они принуждены применять насилие и отрицать их свободу. Люди борются со злом во имя добра и начинают творить зло в отношении к представителям зла. Люди и народ проникаются пацифической идеей уничтожения войны и для этого принуждены объявить войну сторонникам войны. Получается порочный круг. Психология фанатизма, фанатической и исключительной приверженности какой-либо идее, религиозной, национальной или политико-социальной, неизбежно ведет к войне. Действовать — значит встречать противодействие, бороться и в конце концов воевать. У людей есть глубокая потребность драться,есть неискоренимые военные инстинкты. Очень пацифические индусы в своей великой религиозной поэме Багават-Гита оправдывают войну и убийство на войне *. Война создает свой тип общества, и всякое государство носит на себе символику войны. В войне обильно проливается человеческая кровь. Но пролитие крови имеет совсем особенное и таинственное значение. Пролитие крови отравляет целые народы и порождает все новые и новые кровопролития. Признавая убийство грехом и преступлением, люди все же любят идеализировать известные формы убийства: дуэль, войну, смертную казнь, маскированное убийство политических преследований. И кровь всегда порождает кровь. Поднявший меч от меча погибает. Пролитие крови не может не вызывать трепета. В древних оргийных культах связаны были кровь и пол **. И эта таинственная связь существует. Пролитие крови перерождает людей.

Трудность решения проблемы войны связана с ее двойственностью. С одной стороны, война есть зоологическая стадия в развитии человечества, есть грех и зло, с другой стороны, войны выводили из принижающей обыденности, возвышали над мещанской жизнью. Война делала возможными героические подвиги человека, она требовала храбрости, мужества, жертвенности, верности, отказа от безопасности. Но войны же разнуздывали самые низшие инстинкты человека — жестокость, кровожадность, насилие, грабеж, волю к могуществу. Самый героизм может быть не только положительным, но и отрицательным. Соблазн военной славы носит антихристианский характер. С войной связана потребность обоготворения цезарей, полководцев, вождей, обоготворение антихристов, что нужно отличать от почитания гениев и святых. Две участи подстерегают человека: или война, насилие, кровь и героизм, переходящий в ложный соблазн величия, или мещанство, довольство, наслаждение жизнью, власть денег. Люди и народы колеблются между этими состояниями и с трудом достигают третьего, высшего состояния.

Война, говорю о настоящей войне, есть крайняя форма господства общества над личностью. Если это выразить иначе, то она есть явление гипнотической власти коллектива над личностью. Люди могут воевать лишь при ослаблении личного сознания и усилении сознания группового, коллективного. Развитие и усовершенствование способов ведения войны есть все большая ее объективация. Усовершенствованная техника войны ведет к тому, что она все более отходит от рыцарской войны, в которой сильно было начало личной доблести и благородства. Огнестрельное оружие начало разрушать рыцарскую войну. Прежние войны, которые велись профессиональными армиями, были локализованы, не захватывали целиком страны и народы. Но усовершенствованная и объективированная война сделалась тоталитарной, от нее некуда укрыться. Очень сложное искусство войны есть все-таки искусство убивать. Война есть великое зло, вернее, она есть выявление зла, которое клокотало в глубине при внешнем мире. Но тоталитарная война становится тоталитарным злом.

Обличение великого зла и греха войны не должно вести к отвлеченному пацифизму при всех условиях. При злом состоянии нашего мира война может быть меньшим злом. Если война захватная и поработительная есть абсолютное зло, то война защитительная и освободительная может быть не только оправданной, но и священной. То же нужно сказать о революции, которая есть форма войны. Революция всегда жестока, но она может быть и благом. Терпение есть добродетель, но она может превратиться в зло и потворствовать злу. Добро действует в конкретной мировой среде, сложной и темной, и действие добра не может быть прямолинейным. Добро принуждено иногда добиваться наименьшего зла. Окончательное прекращение войн связано с изменением духовного состояния человеческих обществ и социального строя. Капиталистический строй неотвратимо порождает войны. Преодоление войны также означает преодоление суверенитета государства и национализма. Преодоление же войн-революций требует радикального социального реформирования человеческих обществ.

-------------------

Война ставит еще острее вопрос об отношении к врагу. Диалектика войны ведет к тому, что врага перестают считать человеком,в отношении к нему все дозволено. Рыцарство требовало и рыцарского отношения к врагу. Это еще долго оставалось. Врага хоронили с воинскими почестями. Но война перестала быть рыцарской, и именно потому, что стала тоталитарной. Жестокость разрешается и поощряется в отношении к врагу. Когда бывает жестокость в отношении к близким, то они делаются врагами. Диалектика войны, совершенно ее перерождающая и сообщающая ей все менее и менее человеческий характер, связана с необычайным ростом техники войны. Чудовищные по размерам разрушения и убийства, направленные на целые народы, приведут в конце концов к самоотрицанию войны. Новые орудия, газы и атомная бомба перерождают войну .в новое явление, для которого еще нет имени. Орудия разрушения так страшны, когда они попадают в руки злых сил, что это с особенной остротой ставит вопрос о духовном состоянии человеческих обществ. Романтическая идеализация войны связана с культом героизма и героев. И это соответствует чему-то очень глубокому в человеческой природе. Но культ героев есть античный, греко-римский культ. В христианском мире он перерождается в рыцарство. В буржуазных цивилизациях рыцарство исчезает. Но величие продолжают связывать с войной. Последняя мировая война, впрочем, обнаружила необыкновенный героизм наряду с необыкновенным зверством. Но границы, которые рыцарское сознание ставит в отношении к врагу, нарушены. Преображенный христианский героизм очень мало имел возможности проявлять себя. Н. Федоров верил в возможность прекращения войны и направления неискоренимых воинствующих инстинктов человека на другую область, на борьбу со стихийными силами природы. Это свидетельствует о высоте нравственного сознания Н. Федорова, но также и недооценке им силы зла в человеке и мире.

Война, повторяю, есть зло, но не всегда самое большое зло, иногда меньшее зло, когда освобождает от самого большего зла. Война как мировое явление есть потому, что нет достаточных сил духа. Не верят в силу духа, верят лишь в дух силы. Вместо того чтобы видеть цель в духовной жизни и культуре, видят ее в государстве и росте могущества. Цели жизни подменяются средствами жизни. Подмена целей жизни средствами, превращение средств в самодовлеющую цель есть один из самых тяжких по своим последствиям процессов в истории. Это всегда означает умаление духа. Преклонение перед силой есть ложный оптимизм и ложный монизм. Раздававшийся в мире крик победителей был слишком часто свидетельством, что мир во зле лежит. Разрешение сильным проливать кровь не от Бога исходит и скорее означает разрыв с Богом. Этот мир остается слишком равнодушным к тому, что правда распинается. Господство войны и военной силы в мире есть выражение неверия в силу самой истины, в силу духа, в силу Божию. Если дух есть сила, и величайшая сила, то в другом смысле, чем та сила, которая в мире почитается. Это сила, которая могла бы сдвинуть горы с места. В мире возможны прорывы духа, и этими прорывами жив был человек и двигалась история к сверхисторической цели, к Царству Божьему.

Возможна ли в условиях нашего мира победа человечности? Человечность должна утверждаться даже в страшных условиях войны. Но окончательная ее победа есть выход за пределы этого мира. Война во всех ее проявлениях есть порождение разрыва богочеловеческой связи, безбожной автономии самоутверждающихся мировых и человеческих сил. Победа над злом войны, как и вообще над злом, предполагает радикальное изменение человеческого сознания, преодоление объектива ции как ложного направления сознания. Враг есть существо наиболее превращенное в объект, т. е. экзистенциально наиболее разобщенное. Воевать только и можно с объектом, с субъектом нельзя воевать. Но мы живем в мире объективации, в мире разобщенном, и потому в нем господствует война. Мир человечности, духовности, красоты, бессмертия есть иной мир, чем мир страхов, страданья, зла и войны, на котором я останавливался.

Источник- http://krotov.info/l...1944_041_5.html

#9 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 460 сообщений

Отправлено 12 Сентябрь 2014 - 12:26

Следующий объект рассмотрения- страх.

Вниманию предлагается несколько статей:

1)Выдержки из книги "Катастрофическое сознание в современном мире в конце ХХ века" (Под редакцией: Шляпентоха В., Шубкина В., Ядова В.):

Страх ожидания негативных событий и процессов, которые оцениваются людьми как вероятные непосредственно для них или для их потомков, играл важную и в некоторых случаях даже решающую роль в жизни личности и общества. Тревога перед неизвестным и необъясненным глубоко внедрена в человеческое мышление, вероятно, на генетическом уровне. Неудивительно, что некоторые мыслители полагали этот аспект человеческого существования одним из наиболее важных в человеческой жизни. Как сказал однажды Андре Мальро, “страх глубоко укоренен в каждом из нас, и чтобы обнаружить это, достаточно только глубоко заглянуть в самого себя”. Несколько иначе сходную мысль выразил Альберт Камю: “Человек сознателен ровно настолько, насколько не скрывает от себя своего страха”.
Люди получают свои страхи из двух главных источников: из “первых рук”, т.е. их собственного опыта и опыта их семьи; и из “вторых рук”, т.е. от других людей, с которыми они вступают в коммуникацию, и из культурных и социальных институтов. В древности источником первичной информации был опыт индивидуума и его рода, обычно нескольких десятков человеков, которые находились в кровнородственных отношениях и знали друг друга лично. Исчерпывающим источником вторичной информации была культурная память сообщества, выраженная в мифе. В современных обществах первичным источником страхов тоже выступает личный и семейный опыт индивидуума. Однако семья в сравнении с древностью претерпела разительные перемены, не только в численности входящих в нее членов, но также и в степени общности разделяемых ими ценностей и идей. Обычный конфликт поколений и наличие подчас резко полярированных убеждений касается также и страхов. Страхи отца, матери и их детей могут нести в себе несогласия и конфликты. Опыт дедов, как и их страхи, оказывается подчас совершенно неприменимым, и эмоционально и интеллектуально далеким. Поколения могут страдать глубоко разными страхами. Вторичную информацию современный индивид черпает из культурных и социальных институтов общества, прежде всего из средств массовой информации, образовательных институтов, искусства и литературы. Он получает ее также в процессе личной коммуникации, в особенности с так называемыми “лидерами общественного мнения”. Гигантское разрастание значения вторичной информации, принципиальная ее всеохватность и планетарные масштабы, особенно там, где обычными становятся компьютерные сети и многоканальное телевидение, изощренность современных средств массовой информации в их возможностях влияния на потребителя — факторы, имеющие первостепенную важность для изучения массовых страхов в современных обществах.
Источники информации — и “из первых рук”, и “из вторых” — являются мощными факторами, влияющими на уровень катастрофизма в человеческом мышлении. Идущие из прошлого и включающие настоящее, они задают “фокус” видения проблем, в том числе тревожные ожидания и страхи. Люди имеют тенденцию экстраполировать свой прошлый и текущий опыт на будущее.
Страх вообще, и страх перед катастрофами, в частности, был фундаментальным аспектом человеческого опыта начиная с древности. Неудивительно, что религия и философия, т.е. те сферы человеческой культуры, где осмысляется проблема смысла жизни, уделяют такое огромное внимание чувству страха. Почти все религии включают концепцию зла, которое существует как постоянная угроза людям. Эсхатологизм и апокалиптический взгляд на человечество являются важной частью иудаизма и христианства. Вера в неминуемую катастрофу — кредо различных сект, причем многие из них продолжают быть частью социальной жизни в современном мире (2). Еще до развития зрелых форм религиозности опыт человеческих страхов нашел отражение в мифе, этом великолепном результате осмысления мира в устной традиции.
Представления о страхе и грядущих катастрофах не оставались неизменными на протяжении веков. Понимание возможных причин этих катастроф глубоко связано с основополагающими мировоззренческими представлениями, в частности, концепцией времени, занимающей доминирующее место в той или иной картине мира.
Страх перед будущим — основа катастрофического сознания. Этот вид страха возник чрезвычайно давно и изначально имеет культурное содержание.
Страхи первобытных людей, детские страхи синкретичны; следовательно, страх перед будущим там неизвестен, ибо отсутствует сама концепция разделенного времени. Потому так страшен и всеобъемлющ синкретический страх, что он является состоянием, но не процессом. Ему неведома надежда, что может придти избавление. Так же как в нирване, в представлениях мистиков время есть состояние, “вечное теперь”. Если там даже что-то и происходит, это происходит и не происходит одновременно, ибо в “вечном теперь” время синкретично и обратимо в любом своей точке. Ответ на вопрос, присутствовал ли в архаические времена страх перед будущим, или нет, зависит, таким образом, от концепции времени. Если время синкретично, то оно не осмысляется как прошлое, настоящее и будущее, не может быть соответственно и страха перед будущим. Характеристики подобного страха — синкретичность, глобальность, иррациональность и ситуационность, ибо, по-видимому, охвативший внезапно человека страх мог столь же резко смениться иным эмоциональным состоянием под влиянием смены впечатлений.
Сначала, следовательно, должны были появиться концепции расчлененного времени, т.е. то, что было, дифференцироваться в человеческом сознании от того, что наступит. Настоящее оказалось “зажатым” между ними, и его значимость, как показывает история, подчас осознается наиболее трудно. Люди до сих пор парадоксально ориентированы либо на то, что уже есть возможность осмыслить как прошедшее, ушедшее, минувшее, либо на то, о чем они могут помыслить как о менее или более возможном будущем. Моменты настоящего, т.е. моменты действия, — наименее рефлексивны по определению. Делать и одновременно думать о том, что делаешь — труднореализуемая задача.
Уже в глубине веков, однако, страх и надежда как антропологические характеристики стали превращаться в культурные темы.
---------------------------------------
Поскольку страх, как говорилось выше, является постоянным компонентом социальной жизни общества и личности, он получал и продолжает получать ту или иную оценку в общественном сознании. Это происходит не только в масштабах того или иного сообщества, но и в масштабах истории.
На более ранних этапах развития человеческих обществ страх в общем оценивался скорее положительно. Это относится к индивидуальным страхам, но и к массовым страхам также.
Во-первых, позитивная оценка страха базировалась на его способности выполнять сигнальную функцию. Как и физическая боль, которую мог испытывать человек, страхи предупреждали об опасности, помогая человеку ориентироваться в окружающей среде. Страх хорошо помогал избегать некоторых опасностей, доступных чувствам. Различение зрительных образов, звуков, сигнализирующих об опасностях, тревожащих запахов — необходимость для выживания любых существ, не только человека. Биологический смысл страха — способствовать самосохранению живого существа — наиболее глубокая, древняя функция страха.
Во-вторых, страх имел социальный смысл. Страх, и в том числе страх перед властью, выполнял упорядочивающую организационную функцию. Чувство страха, испытываемое, в частности, подданными перед властителем, заставляло их повиноваться. О том, что добиться подобного повиновения тем властным силам, которые упорядочивали и соответственно ограничивали спонтанную активность подчиняемых, было отнюдь не просто, свидетельствует распространенность жестоких пыток, насилия, убийств, бывших рутинным делом в повседневной практике управления. Чтобы заставить людей повиноваться, подчас не было другого метода, чем апелляция к страху. Прогресс заключался в постепенном сдвиге страха из сферы непосредственного физического насилия в сферу мысли и духа. Средневековье, с его господством страха перед Страшным Судом, — хороший пример подобного перехода. Репрессивные социальные отношения, репрессивная культура призваны были поддерживать сообщества в состоянии упорядоченной несвободы. Альтернативой же ей могла быть только неупорядоченная свобода, близкая к хаосу и чреватая угрозой разрушения отношений и сообществ.
В-третьих, соответственно, вперед выдвигалась культурная роль страха. Она прежде всего заключалась в трансляции необходимых для общества моделей поведения. Важнейшим элементом была здесь воспитательная социализирующая функция страха. Жена да убоится мужа своего, дети — страшитесь родительского гнева, слабые — сильных, безвластные — властителей — эта культурная модель господствовала безраздельно, не только на Востоке, но и на Западе. Репрессии и кары, насылаемые на непослушных, служили их исправлению и назиданию окружающих. Страх перед наказанием становящаяся личность испытывала с раннего детства. Родители били своих детей. Затем подключались школьные страхи. Физические наказания, наказания голодом, т.е. оставление провинившегося без обеда, были там обычны. Даже в американских школах царила палочная дисциплина. Давно ли перестала гулять по спинам юных томов сойеров палка их школьного учителя? И здесь путь страха был тем же — от внешнего к внутреннему. Научение желательному поведению методом страха длительное время оставалось наиболее эффективным методом воспитания, альтернативой которому выступала асоциальная личность, лишенная моральной ответственности.
Позитивная оценка страхов во всех случаях, описанных выше, основывалась на способности человека под влиянием этого чувства мобилизовать свои физические и духовные силы. Откуда-то из глубин устрашившегося человеческого существа приходили дополнительная энергия, концентрировалось внимание, усиливалась память, появлялось ощущение знания цели, понимания смысла и необходимости выполнения определенных действий, решения определенной задачи. Усталость и подавленность, расхлябанность, несобранность, напротив, куда-то исчезали. Иначе говоря, страх в описанных выше функциях выступал стимулом для культурно и социально одобряемого поведения. Одновременно человек, находящийся во власти страха, оказывался в некотором особом психологическом и психофизиологическом состоянии, отличном от обычного.
Со временем, однако, страх стал переоцениваться. Вперед выдвинулась негативная сторона индивидуальных и массовых страхов. Это связано с мощными сдвигами в культуре и отношениях западных обществ, с системами идей, сформировавшимися к эпохе Просвещения. Восхищение перед человеческим разумом, вера в него и в возможности человеческого развития по пути Прогресса заставили переоценить всю эмоциональную сферу человека и роль страха в том числе.
Во-первых, страх стал коррелировать с такими негативно оцениваемыми понятиями, как зависимость, подчинение, несвобода.
Конечно, эта корреляция не была открытием эпохи Просвещения. Такое мощное чувство, как страх, никогда не могло оцениваться однозначно. Страх слабых вызывал презрение у сильных. В морали высших сословий страх всегда оценивался негативно, а рыцарская этика совершенно определенно противопоставила храбрость — страху. Социальное содержание этой оппозиции заключалось в прямой связи храбрости, чести и доблести рыцаря как носителя моральных добродетелей высшего сословия и страха, низости, покорности, приписываемой представителям низших сословий. Еще раньше, во времена Античности, подобная же нравственная оппозиция приписывалась свободнорожденному гражданину и рабу. Свободнорожденный гражданин, аристократ-патриций оказывались носителями героических качеств, свойственных воину. Таким качеством прежде всего было бесстрашие. Пример Муция Сцеволы, Леонида и других героев — это хрестоматийные примеры бесстрашия. Страх, лживость, связанная со страхом, и другие негативно оцениваемые качества составляли культурный портрет раба. Впрочем, и последние оказывались способными преодолеть свой страх, когда выступали в роли героев-воинов. Римские гладиаторы могли вызывать восхищение, доказывая свою храбрость и презрение к смерти.
Что касается морали простолюдинов и несвободных людей, то страх не был связан там с негативной оценкой столь однозначно. Он более отчетливо связывался с оценкой ситуации, со способностью людей распознавать грозящую опасность и учиться спасаться от нее. В этом случае рыцарская мораль могла оцениваться в свете морали простолюдинов как нерациональная и догматичная. Достаточно вспомнить о правилах, запрещающих рыцарю отступать с четко обозначенной площадки, даже в тактических целях и под прямой угрозой поражения и смерти. Нерасчетливость и тем самым нерациональность рыцарского бесстрашия Дон Кихота противопоставлена крестьянской расчетливости и осмотрительности Санчо Пансы.
И тем не менее общая оценка страха превратилась скорее в негативную в Новое время. Простолюдины-горожане хотели чувствовать себя свободными людьми. Взяв от своих крестьянских предков их осмотрительность и внимание к сигналам, посылаемым страхом, становящаяся городская цивилизация Запада с восхищением оценила аристократическую храбрость и воспроизвела в своих культурных моделях негативные оценки страха как коррелята отсутствия свободы. Одновременно рыцарское нерасчетливое бесстрашие, объединившись с осторожностью и осмотрительностью, превратилось в отвагу — новую добродетель городского человека.
Во-вторых, общий сдвиг в сторону рациональности, вызвавший недоверие ко всей инстинктивной сфере личности, заставил пересмотреть и сигнальную функцию страха. Заработали новые коннотации. Страх стал связываться с пессимизмом, а их оппозицией стали отвага, т.е. осмотрительная храбрость, и оптимизм. Новые представления исходили из того, что сигнальная функция страха не может компенсировать тот вред, который приносит пессимизм как его результат. Страх терзает людей, лишая их мужества. Ужасна боль, которую испытывает прикованный Прометей, печень которого клюет орел Зевса. Но еще в большей степени должен был страдать герой от страха, ожидая неизбежного появления своего мучителя. Конечно, античные герои превозмогали свой страх. Нововременные городские жители, однако, не ощущали себя героями. Они были обычными людьми. Герои остались идеалом, вектором, указывающим направление и не позволяющим слишком уж уклониться в сторону морального релятивизма. Но повседневность была негероической. Ее великим достижением, в полной мере “заработавшим” только со времени Реформации, было освоение способности к добровольной самоорганизации, которая достигалась без внешнего принуждения, без угрозы страха. Страх и пессимизм как один из его результатов ведут к бездействию, к пассивности.
В-третьих, была переоценена и способность страха выступать фактором, повышающим организованность в жизни сообществ, облегчать задачи управления. Новая идея состояла в том, что повиновение и послушание из страха не только не является организующим фактором, но, напротив — вносит в социальную жизнь дезорганизацию. Эта дезорганизация недоступна управлению, так как коренится на микроуровне личности. То измененное состояние, в котором пребывает устрашенный человек, лишает его разума, парализует волю. Тем самым он остается беспомощным перед лицом опасностей. Более того, он оказывается во власти фантомов, рождаемых его страхом. Сон разума рождает чудовищ. Парализованный страхом человек, если и способен действовать, то действие его неадекватно ситуации, деконструктивно и разрушительно. Паника и конструктивное действие противостоят друг другу как параллельные прямые. Им никогда не встретиться.
Наконец, во второй половине нашего столетия была решительно переоценена воспитательная роль страха. Это было связано с развитием гуманизма. Дети прежде всего стали рассматриваться не как объект воспитательного воздействия, но как свободные становящиеся личности. Изменяющийся мир обессмыслил “вдалбливание” как метод обучения и воспитания. Ведь многие навыки, казавшиеся ранее обязательными, могут оказаться ненужными к тому времени, когда малыш станет взрослым. Умение учиться и критическое мышление — вот что оказывается важным для становящейся личности. Но страх плохо приспособлен для воспитания названных качеств.
Таким образом, страхи обнаруживают свою амбивалентность, способность оказывать как позитивное, так и негативное воздействие на социальную жизнь.
Можно выделить по крайней мере несколько факторов, в которых проявляется эта амбивалентность:
1) Наиболее позитивным из них является сохраняющая свое значение и сегодня сигнально-ориентационная функция страха. Однако она направлена прежде всего на обнаружение таких древних биологически обоснованных опасностей, как нападение диких зверей, или лесной пожар, приближающийся ураган или наводнение. Современные опасности часто невидимы и неслышимы, они оставляют сигнально-ориентационную функцию страха незадействованной. Кроме того, всегда ли человек боится того, чего действительно следует бояться? В широком смысле, конечно, сигнально-ориентационная функция страха всегда останется основной. Тем не менее те ее формы, которые развивались исторически, теперь сдвинуты в тень, значение их уменьшилось, они отошли на задний план.
2) Не утратила своего значения и мобилизационная функция страха. Страх по-прежнему может выступить стимулом, мобилизующим людей, удесятеряющим их физические, моральные и интеллектуальные силы перед лицом опасности. Однако тот же страх способен произвести глубоко негативное действие на личность, группу и даже целое общество. Индивидуальный и массовый страх может парализовать волю, вызвать панику, породить волны дезорганизации и деструкции.
3) О двусмысленности социально-организующей и социализирующей функций страха было сказано выше. Их оценка варьируется в зависимости от идеологических и политических убеждений. Обсуждение этих функций в контекстах обществ различных типов и в разных культурах — политически актуальная проблема.
4) Современный мир ориентирован на будущее больше, чем традиционные и архаические общества. Одним из следствий быстрых изменений социальной жизни явилось усиление прогностической функции страха. Не только футурологи, но массовое сознание тоже заинтересованно пытается разглядеть грядущее, прояснить неясно проступающие его черты. Однако что создавать, утопию или антиутопию? апокалипсический “прекрасный новый мир” О.Хаксли, или жизнеутверждающие научно-технические и социальные фантазии С.Лема, А.Азимова и Р.Шекли? Это по-прежнему зависит от оптимизма или пессимизма создателей художественных сочинений, научных предвидений и прогнозов, религиозных и псевдонаучных пророчеств.
-----------------------------
Страх перед будущим и страх перед надвигающейся катастрофой не так редки, как можно было бы думать.
Прежде всего эти чувства могут охватывать значительные группы людей в периоды социальной нестабильности: в переходные эпохи, в кризисных обществах, в периоды бедствий. Если страх перед будущим выглядит патологическим в стабильном обществе, то его распространение в условиях нестабильности может считаться нормальной реакцией населения на происходящее.
Наиболее широко катастрофическое сознание распространяется в периоды социальных катастроф. В условиях природных катастроф развитие массовых страхов, конечно, тоже возможно, однако большая часть подобных катастроф кратковременна и локализована в определенной местности, как, например, наводнение, разрушительный ураган, или пожар. Соответственно, катастрофическое сознание не успевает укорениться там и тем более превратиться в норму.
Существуют материалы, которые показывают, что катастрофическое сознание, паника, сильный страх в условиях природных бедствий охватывает не всех людей, кроме того, эти чувства очень быстро проходят. Кроме того, известно, что люди, живущие в условиях постоянной опасности природных бедствий, не задумываются о ней настолько, чтобы это оказывало влияние на их чувства и убеждения (имеются специальные работы об ожидании катастроф, см. в частности, 14).
Другое дело — социальные катастрофы, такие, например, как глубокий экономический кризис, гражданская война, гибель государства. Они назревают относительно медленно и постепенно. Катастрофическое сознание развивается также постепенно. Катастрофические настроения могут транслироваться всеми возможными способами, начиная от панических слухов, до установившейся тональности в средствах массовой информации. Постепенно на какой-то период катастрофическое сознание может стать массовым, если не доминирующим.
В конечном итоге длительно накапливающимся элементам катастрофизма трудно противостоять даже критическому сознанию. О том, что такое оказывается вполне возможным даже для критического разума, более того профессионального сознания социолога, на наш взгляд, свидетельствует следующий текст:
“В области культуры — все ее области пропитаются атмосферой бедствий, которая составит центральную тему науки и философии, живописи и скульптуры, музыки и театра, литературы и архитектуры, этики и права, религии и технологии. Бедствия начнут занимать все большее место среди главных тем культурной деятельности. Наука и технология, гуманитарные и социальные науки, философия будут все больше заняты деятельностью и проектами, относящимися к катастрофам. Так же произойдет и в других областях культуры. Общественное мнение и пресса сосредоточатся на проблемах бедствий, которые превратятся в главную тему интеллектуальной жизни общества. Общество станет “нацеленным на бедствия”. Вообще, мышление и культура будут отмечены кризисом многими способами. Бедствия возобладают в ключевых позициях общественного сознания по другим темам. Они будут подталкивать к регрессу культуры... Пессимизм заполнит науку, философию и другие области культуры... Жизнь миллионов людей будет охарактеризована бесконечной неизвестностью, сопровождающейся неопределенностью и небезопасностью... В этих условиях, среди значительной части населения распространится апокалиптическое мышление в различных формах. Быстро распространятся и разные психические эпидемии. Вера в разные чудеса и приметы, от астрологических предсказаний до странных фантасмагорий, тоже охватит многих”(15).
Этот прогноз принадлежит знаменитому социологу Питириму Сорокину, и написан в годы второй мировой войны. Ему пришлось столкнуться с социальными катастрофами непосредственно. В молодости политическая карьера Сорокина была грубо прервана большевистским переворотом 1917 года, он видел голод, разбой, был выслан из страны. Катастрофа второй мировой войны, хотя он и наблюдал ее из США, заставила его предположить широчайшее распространение катастрофизма в послевоенном мире.
Сорокин ошибся. Бедствия не превратились в центральную тему послевоенного мира. Наука, философия, общественное мнение и пресса также избежали подобного перекоса. Пессимизм не стал главным общественным умонастроением, и не был им даже в самые трудные кризисные годы.
Возможно, однако, что знаменитый социолог в чем-то главном оказался точным, ибо современные общества достаточно часто кажутся “нацеленными на бедствия”. Достаточно убедительное подтверждение этому можно найти в газетах и теленовостях, постоянно отслеживающих элементы неблагополучия во всех возможных его формах, начиная от природных бедствий и технологических катастроф, катастроф на транспорте и до криминальных случаев, эпидемий и т.д.
В то же время развитие страхов перед возможными катастрофами чрезвычайно опосредовано. Иногда они развиваются без достаточных причин, возможно, как выход скрытой тревожности, накопившейся в обществе. В истории известны парадоксальные случаи массовой паники и страха, охватывавшие значительные группы людей (например, случай “великого страха” во Франции в годы революции, или паника, возникшая из-за знаменитой радиопередачи о нашествии марсиан)(16).
С другой стороны, действительное приближение катастрофы может происходить незамеченным для большинства населения. Историк Э.Голин, размышлявший над этой темой, пришел к выводу, что осознание грозящей катастрофы широкими массами населения встречается достаточно редко. Так, римляне не осознавали грозящей им катастрофы. Турки в ХYII — XIX веках, австро-венгры на рубеже XIX-XX веков в массе своей приближающейся катастрофы своих империй также не чувствовали. Во всяком случае, в “Автобиографии” такого тонкого мыслителя и психолога, как Стефан Цвейг, нет никаких упоминаний о предчувствиях близившейся катастрофы.
Элиты, особенно профессионалы в соответствующих областях деятельности, способны более точно оценить ситуацию. Известно, что в начале первой мировой войны после поражения немцев на Марне и провала “плана Шлиффена” фактический главнокомандующий германской армией Мальтке-младший начал свой доклад Кайзеру словами: “Ваше Величество, мы проиграли войну”. По-видимому, это поняла уже тогда, в 1914 году, еще какая-то часть германского генералитета. Но понадобилось еще четыре года войны, вступление в войну Америки и поражения немцев в 1918 году, чтобы широкие массы осознали неминуемость поражения Рейха в целом, неизбежность военной катастрофы Германии. (А осознание этой неизбежности породило революционные настроения и наряду с другими факторами привело к ноябрьской революции 1918 года. Так катастрофизм в массовом сознании повлиял на ход исторического процесса.)
Не ощущал надвигавшейся катастрофы и французский народ в период так называемой “странной войны” (сентябрь 1939 — май 1940 года).
В период второй мировой войны неизбежность военной катастрофы Германии стала осознаваться наиболее мыслящей частью немецкой военной и гражданской элиты, по-видимому, уже после Курской битвы (июль — август 1943 года) и капитуляции Италии (сентябрь 1943 года). Последние сомнения этой части германского общества на сей счет исчезли после высадки союзников в Нормандии (июнь 1944 года). Однако в целом народ и вермахт под влиянием тотальной пропаганды верили в победу Германии едва ли не до самого конца войны. По свидетельству Альберта Шпеера (министра вооружений, написавшего мемуары во время своего 20-летнего срока заключения в тюрьме Шпандау), еще в марте 1945 года немецкие крестьяне, с которыми он беседовал во время поездок по стране, были уверены в конечной победе Германии, уповая на “секретное оружие”, якобы имевшееся у Гитлера, которое будет применено в надлежащий момент. Так что можно считать, что катастрофизм отсутствовал в сознании широких масс немецкого народа, вплоть до самых последних недель, если не дней войны. Результатом этого было бессмысленное продолжение военных действий, гибель еще сотен тысяч людей по обе стороны фронта и дополнительные разрушения. То же можно сказать о Японии. Вплоть до мартовского (1945 года) опустошительного налета на Токио и августовских бомбардировок широкие массы японского народа продолжали верить в победу и не знали ощущения катастрофизма (хотя император и генералитет ощущали катастрофизм положения как минимум в течение предшествующего года).
Что касается СССР, то очевидцы отмечают, что в годы войны народные массы в целом не знали ощущения приближавшейся катастрофы, несмотря на жестокие поражения Красной Армии в 1941-1942 годах.
В разваливающемся СССР массовые катастрофические настроения можно было наблюдать в конце 1991 года, когда в Москве, например, магазины остались почти без всяких товаров. Люди заходили туда и видели одни лишь пустые полки. Возможно, что этот страх перед голодом и ощущение надвигающейся катастрофы заставили массы смириться с Гайдаровскими реформами. Ибо чтобы сейчас не говорили оппоненты Гайдара, он выполнил свое обещание наполнить магазинные полки. Товары быстро появились и больше не исчезали. На фоне постоянного дефицита, который поколения людей, выросших в условиях советской власти, воспринимали как естественное условие существования, это выглядело почти как чудо."

Источник- http://www.gumer.inf...tastr/index.php

#10 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 460 сообщений

Отправлено 12 Сентябрь 2014 - 12:27

2) А теперь немного о современных распостраненных страхах:

Статья "Социальные страхи":

"Специфика социальных страхов состоит в том, что они носят массовый характер, и в том, что объекты страха как правило, не могут нанести вред человеку. Они произрастают из более примитивных биологических страхов и у взрослых людей практически полностью их замешают.
Страх начальника.Этот страх может выражаться в страхе начальника, руководителя, учителя, командира.Начальник имеет над нами власть, какую никакую, а власть, он может нам изменить в хорошую сторону или испортить жизнь. Степень возможности применять свою власть постепенно меняется в процессе истории, и сегодня начальник не может казнить или применять телесные наказания. Человеческое общество, как и любое другое носит иерархический характер (более подробно о значении иерархии). Начальник может быть просто самодуром; лишить премии, за какой либо проступок или без; уволить; или просто-напросто наорать, может даже при людно. Кажется это легко решаемо, ведь в современном обществе рабство запрещено, и человек волен поменять работу. Но подчинение ранговой иерархии - примитивный инстинкт подчинения более приспособленному, сильному, к окружающей среде, ловкому, богатому и т.д. представителю вида. Подчинение четкой иерархической структуре это закон выживания вида. А потеря работы может означать потерю социальных контактов, потерю социального статуса, снижение или потерю зарплаты и т.д.Со страхом начальника сегодня можно расстаться даже не прибегая к услугам психотерапевтов, даже удаленно

Страх ответственности. Этим у нас грешит большая часть общества. Суть страха ответственности в том, что человек боится брать на себя ответственность за принятие каких либо решений, или реализацию дел, он старается переложить ее на других. Может принять вид страха за порученное дело, за подчиненных за семью, спортивную команду,организацию.По подсчетам специалистов, этот страх, послуживший отправной точкой миллионов случаев гипертонии, атеросклероза, язвы желудка, инфарктов и инсультов, унес больше человеческих жизней, чем все войны на Земле. Страх ответственности, объясняться социальными механизмами. Связано это с тем, что в случае неудачи, человеку грозит осуждение, порицание, общества, по крайней мере, ему так кажется. А также возможно самообвинения, самокопание, такой страх принятия ответственных решений приводит к появлению тревожных мыслей, может вызвать нарушение обмена веществ и проблемы с сердцем. Страх ответственности часто служит начальной точкой развития гипертонии, атеросклероза, язвы желудка, инфарктов и инсультов, по данным ученых он уносит больше жизней, чем все войны вместе взятые. В этом страхе особую роль играет страх свободы, страхом принятия собственных решений.

Страх успеха и страх неудачи. В основе этих 2 видов страха лежит неуверенность в себе. Стах успеха. Он свойственен для вполне уверенных в себе людей. Зачастую эти люди бояться того, что после прихода успеха, удачи, им придется прикладывать новые усилия для поддержания нового статуса, и постоянно это будет увеличиваться, брать на себя дополнительную ответственность, завоевывать новые высоты и позиции. Или после прихода успеха на него возложат слишком большие надежды, и он не сможет их оправдать.Надо помнить, что взлеты и падения встречаются везде, в любой сфере жизни. И часто только неудачи, позволяют проанализировать свои действия, сделать выводы,заняться усовершенствованием, что приведет его к новым вершинам. Страх неудачи связан с тем, что человек боится провала в какой-либо сфере личной жизни, работе, бизнесе. Этот страх проявляется особенно когда человек хочет что то поменять в жизни, или начать что-то новое: завести ребенка, жениться, открыть новый бизнес. Кроме этого человек боится устроиться на новую работу, сдать экзамен в престижный вуз. Этот страх заставляет его бросить даже попытки что-либо сделать. Страх неудачи может быть связан с разнообразными факторами, основными из которых являются: склонность человека делать обобщенные выводы из единичных случаев или фактов : если у меня это не получилось, то ничего не получится, я не ни с чем справлюсь, оценка по конечному результату, не учитывающему личные качества и особенности человека, а ярлык «успеха» или «поражения» наклеивается вне зависимости от затраченных усилий.К этому страху также относиться страх получить отказ(например,в первом свидании, в работе, в предложении руки и сердца);страх бедности- люди не хотят тратить деньги, даже если хотят завести собственное дело, или вложиться в перспективный проект;страх не суметь заплатить долги,и соответственно улучшить качество жизни(купить стиральную машину, телевизор), или вложиться в новое предприятие.

Страхи близких социальных контактов. Ф. Риман говорит о том, что для человека характерны две противоположные тенденции: желание оградить себя от других людей и реализовать себя как самостоятельную личность и самоотречение и самоотдача, слияние с окружающими людьми (человеком). Первое приводит к страху одиночества второе страху слияния с другим человеком. Страх одиночества типичен для людей, стремящихся к полной самоотдаче, доверительным, близким отношениям, у которых существует большое желание любить и быть любимым. У таких людей слабо развито эгоистическое стремление, направленное на обеспечение «Я», уменьшено чувство самостоятельности, и любое отдаление с близким человеком означает для них покинутость и заброшенность, и вызывают страх. Такие люди легко впадают в депрессию, если им если им отказывают в любви, или дружбе. Страх одиночества, если представлять его в общем, может принять разные формы, например страха критиковать другого человека, боязни конфликтов, страха проявления своих чувств, страха перед разводом и т.д. А некоторые виды страха, включают в себя элементы различные элементы страхов. К примеру, страх потери работу вызывается: неуверенностью в себе, страхом за ухудшение материального положения, и в тоже время страхом утраты социальных контактов, значит он может быть разновидностью страха одиночества. Страх слияния с другим человеком, страх впустить в себя другого, испытывают люди которым трудно быть открытыми и испытывающими трудности с самоотдачей, они хотят абсолютной независимости и самостоятельности. Страх перед душевной близостью приводит к их изоляции от окружающих. Чтобы защитить себя по-максимуму от близости с другим человеком, они стремятся достичь к как можно большей независимости, и сами увеличивают дистанцию для невозможности духовного общения, уклоняются от контактов(осознанно, или неосознанно), и стесняться не допустить их предложение.

Страх оценок. Страх негативных оценок и страх невнимания со стороны других людей. Часто страх оценок проистекает из застенчивости, но это не синонимы. Страх негативных оценок. Для человека испытывающего страх негативных оценок со стороны окружающих оценка себя в глазах других играет важнейшую роль. Такой страх заставляет не брать инициативы в контактах с другими людьми, настороженно относиться к тем людям, от которых может исходить эмоциональная угроза: незнакомцев, из-за неизвестности их реакции и поведения; людей наделенных властью; противоположного пола, за-за возможности наступления близких отношений. Также существует близкий к этому страх- боязнь осуждения со стороны окружающих обществом. Страх осуждения ближайшим окружением, в главной роли здесь выступает не конечный результат его действий, а реакция социального окружения, главным образом ближайшего, и близких людей, мнение которых ему очень важно. При попытке сделать что-либо новое, он будет ориентироваться на них, ведь такой человек считает, что попытка, оказавшаяся не дачной, ошибочной, будет подвергнута осуждению с их стороны. Риск отвержения значимыми людьми, после неудачного действия кажется настолько реальным, что человек принимает очень низкий уровень притязаний. Он руководствуется правилом: кто ничего не делает, тот не может ничего сделать неправильно.Сюда же относиться страх говорить в обществе плохо знакомых людей. Сюда же можно отнести и страх публичных выступлений. Страх невнимания обычно развивается у людей которые не могут сидеть в стороне и слыть серой мышью, не важно что говорят, что думают, главное, чтобы говорили. Они готовы привлечь внимание любой ценой, такие личности обычно имеют артистичный склад характера и выбирают соответствующие профессии.Такие люди обычно имеют истероидную акцентуацию, и холерический или сангвинический тип личности тип личности(более подробно, в статьепсихология страха)

У любого человека в определенный момент времени может доминировать или социальная, или биологическая мотивация. Особое значение это имеет в критических ситуациях, когда существует риск угрозы жизни, серьезных травм, снижения социального статуса. Если у человека социальная мотивация доминирует над биологической (например, на войне трусом быть стыдно), страх вытесняется в область бессознательного. Тогда внешние проявления смелости при сопутствии внутреннем страхе вызывает большое психологическое напряжение, которое провоцирует возникновение внутреннего конфликта.

Если биологическая мотивация превалирует над социальной, и человек примитивно пытается выжить любой ценой (к примеру, увиливая от военной службы в период военных действий) - уровень конфликта гораздо меньше."

Источник - http://ctraxi.ru/cosial.html

3) И немного о политике:

Статья "От общества нужды к обществу страха" (интервью с Ульрихом Беком):

"Русский журнал: В своих работах вы писали о том, что в современном обществе страх вытеснил нужду в качестве основополагающего фактора. Как именно страх трансформирует наше общество и в особенности наше демократическое государство, а также существующие внутри него взаимоотношения?
Ульрих Бек: Здесь мне хотелось бы отметить одно различие. Даже не знаю, как его назвать. В немецком языке у нас существуют два термина, Angst и Furcht. Я не знаю, как точно перевести их на другие языки, однако Angst соотносится, прежде всего, с вашей житейской ситуацией, появление этого чувства зависит от вашего экономического положения, от угроз насилия, исходящих по отношению к вам от других людей, и тому подобное. Angst означает, что вам нужно немедленно отреагировать на вызовы реальности. Furcht означает нечто иное. Он означает обеспокоенность экзистенциальными проблемами, но не только вашими личными – речь вполне может идти о благе всей нации или всего человечества. Например, вас могут в определенной степени беспокоить природоохранные проблемы или финансовый кризис, то есть проблемы, которые угрожают вашему будущему или будущему вашего государства, но которые пока еще не переросли в катастрофу. Думаю, что у этих двух видов страха перед будущим очень различные последствия для общества, для политических движений и для демократии.

РЖ:Какой из этих типов страха относится к взаимоотношениям человека с государством, а какой из них касается политики и общества?
У.Б.: Думаю, что оба эти типа страха, в этом-то все и дело. Иногда бывает непросто их различить, но по возможным политическим последствиям эти два типа страха стоят отдельно. Angst относится к личной жизни человека, к его экономическому положению, ко всем угрозам, которым только может подвергаться семья – экономические угрозы, отравленная еда – все, что угодно. При этом вы обязаны незамедлительно реагировать на такие ситуации. Часто эта реакция носит иррациональный характер, человек пытается решить возникшие проблемы, концентрируясь на собственной жизни и на своих экономических трудностях. Конечно, в существующем обществе это часто может быть использовано для повышения популярности каких-либо политических движений. И нередко эти политические движения оказываются правыми и популистскими, стремящимися сделать нацию базовым элементом политики. Они предлагают рецепты быстрых решений возникающих проблем.
Одновременно с этим, сталкиваясь с такими проблемами как изменение климата, общество осознает долгосрочные риски и реагирует уже по-другому. Здесь уже царство Furcht, так как речь идет уже не о жизни одного конкретного человека, а, возможно, о жизни будущих поколений, и не только в контексте одного государства, а на глобальном уровне. Таким образом, находит отражение обеспокоенность граждан своим будущим, иногда эта обеспокоенность принимает организованный характер и озвучивается различными политическими партиями и движениями.

РЖ: А как соотносятся страх и глобализация? Страх – это препятствие на пути глобализации или же, напротив, это положительный фактор, который может способствовать глобализации государств или обществ?
У.Б.: Мне кажется, что многое зависит от того, что вы подразумеваете под глобализацией. По моему мнению, сегодня многие люди воспринимают глобализацию как некую угрозу. Они чувствуют себя в опасности: различным угрозам подвергается их образ жизни, их мировосприятие, их привычные способы действий. Внезапно люди оказываются один на один с проблемой глобального масштаба. Например, они замечают, что финансовые риски, зародившиеся в другой стране, может быть даже на другом континенте, вдруг коснулись и их жизни. То же касается и рынка труда, и вообще экономики в целом. Внезапно человек понимает, насколько взаимосвязан наш мир, насколько сильно колеблется его понимание экономики и суверенитета. Думаю, что эта угроза нависла над большей частью жителей планеты и, следовательно, возникают серьезные предпосылки для развития движений, выступающих против глобализации и встающих на путь борьбы с ней. В результате вырастают новые стены непонимания, во главу угла ставятся локальные и национальные приоритеты. Одновременно с этим мы сталкиваемся и с такими поистине глобальными рисками, как изменение климата и финансовый кризис. Перед нами встают проблемы, вызванные глобальным финансовым кризисом.
На некоем другом уровне глобальный характер носит и террористическая угроза. Если рассматривать социологическую логику этих рисков, опять-таки нужно понимать определенные различия. Суть этих глобальных рисков – это не сама катастрофа, а скорее ожидание катастрофы, которая может наступить в будущем, и которую необходимо предотвратить. Следовательно, ожидание глобальных катастроф – это мощный мобилизующий фактор, который сильнее государственных границ. Именно он заставляет правительства, партии, союзы и гражданские общества разных стран взаимодействовать и сотрудничать друг с другом. В определенном смысле эти глобальные риски резко повышают космополитизм во многих странах мира. Сотрудничай или проиграешь – таков девиз сегодняшнего дня. Чтобы продвинуться вперед, изыскать требуемые решения, которые невозможно найти ни на местном, ни на общенациональном уровне, человек должен иметь доступ ко всему миру, налаживать глобальное сотрудничество, может быть даже создавать с людьми из других стран совместные учреждения, призванные решать эти глобальные проблемы. Последний пример многонациональной инициативы, девиз которой «Сотрудничай или проиграешь», это саммит представителей государств «Большой двадцатки», в ходе которого были предприняты попытки найти решения многих транснациональных проблем.

РЖ: Как вы думаете, правильно ли говорить о том, что СМИ злоупотребляют нашей восприимчивостью к страху? Они не только усиливают ощущение страха среди граждан, но иногда даже искусственно создают ранее не существовавшие страхи.
У.Б.: Думаю, что эта проблема существует, потому что описание рисков и всевозможных катастроф значительно повышает рейтинги и доходы средств массовой информации. Чем больше различных катастроф вы затронете, тем большее вам обеспечено внимание со стороны читателей и широкой публики. На самом деле, между описанием различных катастроф и СМИ существует очень прочная, практически неразрывная связь. У нас действительно появляется ощущение, что катастрофы подстерегают нас буквально на каждом углу, хотя на самом деле мы живем в мире, в котором войны и катастрофы случаются гораздо реже, чем в прошлом. Думаю, что моя мысль будет еще более понятной, если мы рассмотрим вероятность возникновения террористической угрозы. Мне кажется, что движение «Алькаеда» в определенном смысле заняло столь важное место в современном мире, потому что оно было названо президентом Джорджем Бушем «врагом номер один» США в XXI веке. То есть по степени опасности Бан Ладен был сравнен с нацистской угрозой во время Второй мировой войны и с последующей коммунистической угрозой. За счет этого признания, а также за счет активного освещения в СМИ всего того, что касается терроризма, эти террористические угрозы получили свое развитие и смогли укрепиться как на социальном, так и на политическом уровне. Я думаю, что если провести эксперимент, в ходе которого принципиально не думать о сообщениях СМИ, касающихся деятельности террористов и их возможных нападениях, то страх перед лицом возможного террористического нападения заметно снизится…

РЖ: Как, на Ваш взгляд, соотносятся страх и религиозность? Ведь долгое время считалось, что одна из причин секуляризации – это наука, которая помогла современному человеку преодолеть жизненные беспокойства и страхи по поводу здоровья, безопасности и т.д. Если мы утверждаем, что наше общество по-прежнему исполнено страхом, следует ли ожидать нового всплеска религиозности?
У.Б.: Я думаю, что ожидание того, что чем усиленнее проводить модернизацию, тем менее религиозным будет общество (это основа теории секуляризации), попросту является ошибочным. Во многих уголках мира, даже в Европе, наблюдается не то что бы возрождение религии, но определенное повышение уровня религиозности населения. Эта религиозность субъективна, она не обязательно соотносится с христианством или с какими-либо церквями. Она носит характер субъективной обеспокоенности по поводу важности различных трансцендентных смыслов и ищет решения для проблем, ежедневно возникающих в жизни рядовых граждан. Во-первых, как вы уже упомянули, существует глобальный риск и связанные с ним страхи, Angst и Furcht. При отсутствии институционального решения этих проблем люди, стремясь обрести безопасность, пытаются открыться религии, найти какие-то эзотерические знания. Во-вторых, происходит индивидуализация таких общих идентичностей, как класс, этническая и религиозная принадлежность и т.д. Все эти идентичности становятся индивидуализированными из-за основных неолиберальных тенденций развития государств и глобальной экономики. Принцип неолиберализма заключается в том, что человек получает основополагающие политические, гражданские и социальные права, но вместе с этим на него ложится ответственность не только за свои собственные действия и за их возможные последствия, но и за системные проблемы, такие как безработица. В определенном смысле даже за глобальные риски человеку приходится отвечать на индивидуальном уровне. Ввиду этого продолжающегося процесса глобализации все верования и религии, дающие свои ответы на вызовы современности, обретают новую значимость. Думаю, что возрождение переживают не только основные мировые религии, но и различные смешанные течения, дающие свои готовые ответы на угрозы, возникающие в результате глобализации и индивидуализации, и резонирующие с религиозными чувствами людей."

Источник- http://www.russ.ru/M...schestvu-straha

#11 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 460 сообщений

Отправлено 13 Сентябрь 2014 - 09:52

Страхи ходят рядом со слухами и сплетнями. О них следующие небольшие статьи:

1)Б.В. Дубин, А.В. Толстых "Слухи как социально-психологический феномен":

"Слухи, или «ходячие вести», как сказал бы В. И. Даль, являются относительно новым предметом профессионального анализа социологов и психологов. В этой статье делается одна из попыток разобраться в феномене слухов, маркировать некоторую «сетку координат» (культурные области, социальные сектора, ключевые понятия, и т. д.) для дальнейшего движения исследователя в изучении данного явления.

Задумываясь, о чем бывают слухи, обнаруживаешь, что обо всем. Тематически они охватывают весь значимый мир человека и общества: они вездесущи. Конечно, у слухов есть своя иерархия, свой «круг», свой индекс сенсационности.

Так что же такое обыкновенный слух — rumor vulgaris? Обыкновенный слух — это прежде всего «теневой» мир, своего рода «черный рынок» информации: ценность слуха и том. что он утаен, неофициален, передается «своим», а значит — о «чужих». Иначе говоря, это вести обо всем интересном чужом (или как бы чужом, в модусе отстранения от него — зелен, мол, виноград и т.н.) для своих. Тем самым слухи выполняют своеобразную роль в «стратификации» общества недифференцированном и неспециализированном сознании: мир привычно и устойчиво делится на «своих» и «чужих».

Для массового сознания чужие — это те, кто выше, в плане ли социальном (власть, начальство и т.п.) либо культурном («звезды», чужаки и др.). И, стало быть, мир слухов — это образы иерархии, спроецированные на экран «уравнительного» сознания. Впрочем, как уже отмечалось, возможно и переворачивание иерархии — самоопределение от противного: тогда предметом слуха становится «низший», вернее — демонстративно низвергаемый (козел отпущения и т.н.). Структура сознания при этом та же.

С разделением мира на «своих» и «чужих» связано и удвоение: наличие в очевидности «второго дна». Вот, дескать, оно каково на первый взгляд, а вот что на самом деле, — подразумевается во всех «историях» о явном и скрытом (отсюда — узел мотивов подмены, разыгрывания, переодевания).

Рискнем предположить, что и первое, и второе различение говорят об одном: стоит усмотреть в «чужом», каково оно «на самом деле», и вот оно становится «своим». Чаще всего этой операции сопутствует ценностное снижение: дескать, знаем мы их, все одинаковы, поскреби — и обнаружится! Что ж, как всегда при воспроизведении социальных и культурных барьеров, они должны быть труднопреодолимы, но все же проницаемы. Чуждое и далекое можно освоить и приблизить — от дружелюбного «понять» до неисправимо рабского, хотя и презрительного, «замазать».

Вообще говоря, возникновение слухов только и мыслимо при таких разделениях на близкое и дальнее, видимое и подлинное, — когда реальность не равна самой себе, «мир вышел из пазов», как сказал Гамлет. Иначе говоря, и сами массовые слухи, и питающая их среда, ментальность — симптом и продукт разлома стабильного общества и его перехода к иному состоянию. В глубокой истории это, например, «осевой прорыв из архаического общественного устройства (упомянем роль богини молвы и сплетни Оссы — латинской Fama — в античной мифологии и словесности от Гомера до Аристофана и Вергилия). Позднее можно вспомнить европейские XVII—XVIII век; когда в корне меняются механизмы регуляции поведения, и в «судьбу» начинает вмешиваться «случай», осознается роковая сила молвы, сплетни, клеветы — от «Отелло» до «Севильского цирюльника».

Для России это вторая половина XVIII— первая половина XIX веков, когда «случай» становится основой «репутации» (еще одно понятие, тесно связанное «толками»), в том числе дурной или разрушенной: вспомним классическую драму блестящей репутации, погубленной специально распространенным слухом — «Горе о ума» Грибоедова — или, в пародийном варианте — «Мертвые души» Гоголя. О роли слухов в мире Достоевского уже не говорим.

Наконец, это послереволюционная Россия, когда эхом социального взрыва по стране пошли волны слухов и сопровождающих их анекдотов, а позднее их дьявольские «черные тени» — доносы и направленные утечки информации, включая ложную. В разинформированном же (или даже дезинформированном) обществе, в условиях общественной стагнации и культурного безвременья любая информация фигурируя лишь в форме слуха — от подсудных известий о ленинском «завещании» и политически организованном голоде до глухих толков о катынских или ваганьковских жертвах и историй о том, «как брали Берию» или свергали Хрущева.

Важно, что единицами слуха (слухообразующими элементами, модулями) являются экстраординарные события и герои. Особость героя (она часто отмечает и окрашивает собой и изрядность события) определяется его статусом — явным или, скрытым и особыми способностями (опять-таки скрытыми или явными). Существенно само противопоставление явного и скрытого, игра слуха (и его инициатора, автора рассказчика) на этой двузначности.

Отсюда — важнейшая для слуха и его функционирования тема тайны и посвященности в нее, приобщения к ней (включая невротически-всеобщий источник или предмет самых зловещих слухов — «тайное общество»). Собственно, слух попросту с очевидностью концентрирует все основания «традиционной» власти (власти в обществе, отсылаемом к «традиции») — чудо, тайна, авторитет.

Узлом, на который завязаны герои и события или который они развязывают, является «проблема» — болевая точка, пункт наибольшего напряжения или слома общественной структуры (экономическая разруха, преемственность политической власти и появление новых элит, международные и межнациональные конфликты и т.д.).

Одна из разновидностей героя слуха (это может быть и образ его рассказчика) — жертва. Таким образом, складывается сюжет слуха: повествование об особом событии вокруг особого героя, развивающееся как нарушение нормы (или предвосхищение этого), вмешательство и восстановление ее. Может быть и «черный» вариант, своего рода микроантиутопия — преступление без наказания, мазохистское самобичевание и т.п.

Важно, кроме того, что между миром «чужих» и «своих» есть посредник — это «посвященный» (а потому — посвящающий других). Таков рассказчик слуха, который нередко дублирует свою персону (и укрепляет свой авторитет и надежность, значимость слуха) еще одной фигурой — свидетеля (родственника, знакомого, «одного парня» и т.п.). Эту обобщенную фигуру А. Шютц исследовал как «хорошо информированного гражданина».

Слово «гражданин» (горожанин) здесь не случайно. Действия, о которых рассказывают слухи, происходят в демонстративно «иной» среде. Один из образцов — сверхгород, метрополь Зиммеля, тот самый Питер, в котором лес рубят, а по деревням щепки летят. Этот чужой, заповедный — отталкивающий, опасный и влекущий — мир увиден глазами пригорода, слобожанином, жителем окраины, Вспомним характерные топосы, «университеты» той барачно-коммуналыюй культуры: КУХНЯ и скамейка у крыльца — для женщин, доминошный стол и голубятня на задворках — для мужчин, подвал, сарай и чердак — для детей.

В «перевернутом» варианте местом действия (например, таинственных и сверхординарных происшествий) может быть «дикая» деревня, глушь, но опять-таки в ее противопоставлении большому городу: на этот раз поучительная история рассказывается с его позиций.

В любом случае важно это противопоставление закрытого мирка и открытого мира, идентификация же рассказчика и слушателя может быть направлена к тому или другому полюсу. И чем более среда «закрыта», тем в большей мере жизнь в ней эмулируется слухами — включая, разумеется, наговоры, наветы, пересуды, доносы, поклеп и тому подобные феномены. Скрупулезный анализ распространения ложного слyxa о педагоге-соблазнителе в закрытом женском училище дал К. Юнг (вообще слухи — отменный материал для психоаналитика и психоисторика).

Поучительность (моральность) — фундаментальная, хотя не обязательно выпирающая, черта слуха как типа повествования. Это еще одно указание на среду его возникновения, его (внутреннего) рассказчика, он же (внутренний) адресат текста — коллективное, слабо дифференцированное сознание, контролирующее реальность и интегрирующее соответствующего типа сообщество подобными символическими средствами — поучительным известием о «запредельном» (в социальном плане). Это может быть и пропедевтическое предупреждение, устрашение, когда властитель обращается в совратителя, спасительница — в коварную интриганку и других немногочисленных персонажей этого теневого театра.

В таких своих качествах слух, во-первых, достаточно обобщен, внелокален (таков потенциал его воздействия, он ведь должен выйти за пределы мастного случая), чем противопоставлен, например, сплетне или ее официализированным вариантам — доносу, дезинформации. Во-вторых, он сохраняет привязку к времени и среде своего возникновения, чем противостоит байке или поверью. В-третьих, слух связан со свежей новостью, более того — часто лишь, предстоящим (это и есть его привязка к среде и эпохе; в качестве своеобразных городских «новостей» слух изучал Р. Парк) и этим противоположен легенде, анекдоту и т.п. В-четвертых, слух заведомо неофициален, часто — и антиофициален, противостоя этим собственно информации.

Вместе с тем, и в генезисе своем, и в условиях функционирования, внутренней структуре и формах потребления и передачи, слух, как нам кажется, сохраняет свою связь со всеми перечисленными типами социальных сообщений. Почему и сопоставление его с ними, по крайней мере на начальной стадии работы, эвристически вполне перспективно.

Для нас же, кроме всего прочего, слух интересен как праформа «общественного мнения». О молве и слухах как мнении общества заговорил, впрочем, уже Тит Ливий, сблизив оба употреблявшихся для этих устных феноменов латинских слова — fama и rumor. Мы видим в толках, помимо своеобразного историко-социологического материала, еще и макросоциологическую характеристику современных обществ определенного типа или определенных уровней их структуры, — там, где действуют обобщенно-анонимные силы опеки сверху и страшится и надеется зависимое, недифференцированное и малокомпетентное сознание снизу.

Эти отсеки неопатримониализма в общественных системах, движущихся к «современным» обществам и существующих уже в их окружении, облучении и т.д., отображаются в определенных, «традиционных» по форме феноменах массового сознания. Причем эти суждения и оценки — сами есть изнанка системы здешних массовых коммуникаций. В отличие от общественного мнения в строгом смысле слова, продукты работы массового сознания не откристаллизовываются в системе норм и жанров письменной культуры, они не обретают самостоятельной общественной силы и не откладываются и структурах соответствующих институтов (но могут быть особой стадией формирования общественных настроений, продуктом — иногда побочным — возникновения тех пли иных социальных образований, либо же — распада; содержание, структуру и адресацию слуха в этих противоположных случаях можно различать примерно так, как Маннгейм, скажем, различал утопию и идеологию).

Разумеется, в истоке слух — феномен групповой, даже кружковый и в этом смысле локальный. Отсюда — активность слухов в таких партикулярно организованых средах, как кружки и салоны, например, литературные, где они выступают фактором межгрупповой борьбы. Но в качестве обобщенного до анонимности слуха суждение или известие должно, покинув пределы «своих», быть авторизовано другими группами и обрести «символическое» измерение. Собственно, иначе слух не может стать поучительным и выполнить свою роль первоначального контролера над реальностью и регулятора поведения в сложно-устроенной социальной среде современного общества, города т.д., содействуя сплочению близких и отграничению от чуждых. Для всего этого нужно, чтобы слух, в ходе межгруппового отбора и обработки, достиг стилизованности и необходимой «всеобщности».

Важно, что это не всеобщность, скажем, категорий и процедур науки, норм права или других продуктов рационализации мира. По своему внутреннему устройству — это всеобщность «родового», «природного». В социальном смысле ей соответствует тот уровень общего и «основного» в общественном жизнеустройстве, где кончаются различения: социологическая «почва», «уровень моря». Тут действуют такие нерасчлененно-коллективистскне измерения, как «народ», «нация», «все как один» и т.п.

Скажем, в нашем случае популистски-уравнительному сознанию соответствует изолированное от внешней среды анонимно-унитаристское устройство общества, пронизанное единством власти — и ее источника, и механизма властеосуществления. Здесь, в условиях монополии на определения реальности, слухи выступают в роли информации. Но здесь же самые худшие из них, если воспользоваться выражением Бердяева об утопиях, «сбываются»: сегодня вряд ли можно вообразить слух, который так или иначе уже не воплотился бы в нашей кафкианскозиновьевской реальности. Поэтому, кстати, печатные источники информации как бы пристроены сегодня к системе слухов, живут на них (обстоятельство, среди тысяч других проницательно отмеченное сатириком Жванецким). В письмах в «Аргументы и факты» или «Вечернюю Москву» публика пишет: «слышала что...» или «говорят...», а журналисты ответственные лица или специалисты науки отвечают: «да, действительно» или «нет пока не подтверждается».

Добавим еще особую склонность нашего «протообщественного мнения» к морализму — всеобщий и достаточно жесткий контроль над лояльностью своих членов в форме «ты меня уважаешь?» Поэтому волеизъявление в форме слухов может конечно в определенных исторических ситуациях (по контрасту с иерархической стратификацией средневекового социума или на фоне тотальной подчиненности населения, мобилизованного командно-административной системой) нести известный гуманистический потенциал — напоминая о всеобщности «просто человеческого» (сравни ценностную нагрузку «смеховой культуры народа» в знаменитой книге Бахтина, написанной в конце 1930-х годов). Но переоценивать возможности подобной реакции не нужно. Слухи были и будут атрибутом любого общества поскольку ни одно общество (кроме утопического) не согласовано до абсолютного единства и всегда обладает особыми измерениями «здравого смысла» «неофициальной культуры» и т.п. И все же очевидно, что сфера действия этих систем тоже ограничена и отнюдь — вопреки заверениям или упованиям — не всеобща. Работать и исполнять свои функции они могут лишь в контексте целого и наряду с другими с другими (официальными!) социальными институтами.

Более того, рамки человеческого отношения, регулируемого миром слухов, и его критический потенциал достаточно узки. Органическое неприятие сложности, свойственное слухам, далеко от модуса существования в современном социуме с его многомерностью, трудностями выбора, грузом личной ответственности, пафосом индивидуального достижения, наличием специализированных групп и дифференцированных подсистем. В конце концов ментальность слухов — это упрощенный образ настоящего и будущего, отброшенный в плоскость прошлого. Периоды исторического застоя, которому обычно соответствует и особенно жесткая изоляция от внешнего мира, не только благоприятствуют расцвету слухов — от заговаривающих будущее до дразнящей чернухи, но и сами паразитируют на этой слуховой культуре. Официальная власть в такие времена, с одной стороны, сама провоцирует направленные толки (поклеп и т. д.), с другой же — с особой жестокостью карает за отклонение от централизованно-регулируемых информационных потоков. Достаточно напомнить формулировки печально знаменитой статьи 190. Закон Э. Дюркгейма — жестокость нормы ответственна за отклонения от нее — увы, исполняется. И задержка движения к гражданскому обществу (российский вариант развития в форме торможения) каждый раз стимулирует волнения популистской массы."

Источник- http://psyfactor.org/lib/rumours2.htm

2)В.В. Латынов "Слухи: социальные функции и условия появления"

"Слухи являются неотъемлемым элементом и структуре неформальной коммуникации любого общества. Они представляют собой недостаточно проверенные сведения неизвестного происхождения, передаваемые в процессе межличностного общения. Существует несколько оснований, по которым производится их классификация: по содержанию (политические, экономические, экологические и т.п.); временной opиентации (касающиеся прошлого, предсказывающие); типу происхождения (спонтанные преднамеренные); отношению к реальности (рациональные, фантастические).

Возможно также распределение слухов на основе того, каким эмоциональным потребностям людей они удовлетворяют. Согласно этому критерию выделяют три вида слухов: слух-мечта, слух-пугало, слух-разделитель Слух-мечта отражает надежды и стремления людей, в среде которых он циркулирует (так, во время второй мировой войны в США появился слух о том, что Японии не хватит нефти для ведений длительной войны). Слух-пугало выражает распространенные в обществе страхи и тревоги. Такие слухи часто возникают в периоды социального напряжения или острого конфликта. Например, после поражения американских вооруженных сил в Перл-Харборе распространились слухи о полной потере США Тихоокеанского флота. Слух-разделитель основывается на распространенных в обществе негативных предрассудках относительно других социальных групп, что влечет за собой резке негативное к ним отношение (вплоть до агрессии). Примером может служить утверждение о том, что подавляющее большинство преступлений в Москве совершается выходцами с Кавказа.

Механизмы порождения и распространения слухов рассматриваются в современной науке как правило с двух точек зрения: социологической и психологической. Социологи обращают особое внимание на роль слухов в жизни больших и малых социальных групп, психологи — на то, какое место занимают слухи в процессе удовлетворения индивидуальных человеческих потребностей. Эти подходы являются скорее дополняющими, нежели исключающими друг друга, поскольку рассматривают механизмы порождения слухов на различных уровнях социальной организации: групповом и индивидуальном. Примером социологического подхода может служить позиция Шибутани. Согласно его теории при помощи слухов происходит установление контроля над угрожающими изменениями реальности. Речь идет о том, что поскольку общество находится и развитии, некоторые новые события не могут быть объяснены с позиции сложившихся концепций. Подобное положение вещей заставляет людей искать новые пути, варианты осмысления и понимания событий. Посредством передачи и обсуждения слухов и происходит процесс адаптации к изменившейся реальности. Слухи в этом смысле являются коллективным взаимодействием, ориентированным на решение проблем. Особенно широкое распространение и выраженное влияние на поведение людей они имеют во время кризисов, социальных трансформаций.

Важнейшим фактором, способствующим интересу к слухам является наличие у индивида субъективного ощущения нехватки информации по какой-либо теме.

Только в таком состоянии человек будет искать и передавать недостоверную информацию.

Другой детерминантой возникновения слухов является значимость темы для человека. Например, мало кто из москвичей будет обсуждать слухи о повышении цен на северных оленей. Нередко действие данного фактора приводит к тому, что слух циркулирует в достаточно ограниченных аудиториях, не затрагивая более широкие слои населения.

Дна указанных фактора (неопределенность, значимость) входят в формулу «основного закона слухов», предложенного Г. Олпортом и Л. Постманом. Согласно этому закону интенсивность слухов зависит от важности темы для аудитории и степени информационной неопределенности относительно данной темы.

Однако результаты экспериментальных исследований, проведенных впоследствии, не всегда подтверждают предлагаемую зависимость. Так установлено, что значимость темы для субъекта не является решающим фактором: порой люди склонны распространять слухи, малозначимые для них.

Еще одной переменной, влияющей на интерес к слухам является уровень тревожности индивида: более тревожные люди чаще их обсуждают и передают. В последние годы этот фактор привлекает особое внимание в связи с широким распространением так называемых «слухов об отравлениях». В них сообщается о вредных последствиях употребления разного рода продуктов питания. Некоторые авторы считают, что источником веры в такого рода слухи является латентная тревожность, стимулируемая непрерывным проникновением новых технологий во все области жизни, особенно в производство продуктов питания. Взаимосвязь тревожности (или уровня возбуждения) и слухов носит не однонаправленно линейный характер, а имеет вид реципрокного взаимодействия: слухи, способствуя росту тревоги, в дальнейшем становятся фактором, приводящим к ее снижению (за счет предоставления новой информации). Вера в истинность слуха также способствует его распространению. Человек, передавший слух, который оказался недостоверным, может навлечь на себя упреки лиц. поверивших этому слуху. Поэтому люди склонны воздерживаться от трансляции чрезмерно недостоверных слухов. На передачу слуха влияет и оценка его содержания с точки зрения возможных последствий описываемого события. Слух, воспринимаемый как нe имеющий последствий, распространяется менее активно, чем слух, который, по мнению собеседников, имеет последствия.

В процессе распространения форма и содержание слуха подвергаются разного рода трансформациям. Выделяются три типа процессов: сглаживание, заострение, уподобление. Сглаживание состоит в том, что фабула становится короче за счет исчезновения деталей, которые данной аудитории представляются несущественными. При заострении происходит увеличение значимости деталей, которые представляются существенными. Оценка существенности или несущественности субъективна и зависит от потребностей и интересов человека, передающего слух. При уподоблении происходит приближение фабулы слуха к психологическим, культурным, этническим особенностям аудитории. Однако есть данные, что указанные закономерности действуют не всегда, уступая место более сложным и непредсказуемым трансформациям, таким, например, как усложнение структуры слуха.

Сглаживание, заострение и уподобление обычно действуют совместно и нередко приводят к значительному, отклонению содержания и длительности существования слуха от его первоначального состояния. Хотя содержание слуха и подвергается трансформации, некоторые устойчивые схемы сохраняются неизменными. Одной из таких схем является отношение «мы — они» в контексте превосходства одной группы над другой. В этом аспекте они часто способствуют формированию и сохранению социальной (в том числе национальной) идентичности.

Распространенность слухов в обществе свидетельствует о том, что они выполняют важные социальные функции. Условно можно выделить два уровня функциональной ориентированности слухов: уровень группы и уровень индивида. Одну из функций — формирование идентичности — мы уже рассмотрели. Другой функцией слухов на уровне группы является повышение гомогенности мнений. Это происходит следующих образом: внутригрупповое обсуждение слухов способствует кристаллизации общей точки зрения и снижению межиндивидуальной вариативности мнении, что в конечном счете повышает гомогенность группы.

Слухи играют важную роль в конфликтах разного рода: межгрупповых, межнациональных, международных. Их значимость связана с тем, что в современном обществе возможности воздействия конфликтующих сторон друг на друга существенно ограждены как законодательными рамками, так и общественным мнением. Даже диктатор, по крайней мере па первых порах, стремится отказываться от откровенно внезаконных и противоречащих мнению общества действий. Кроме того, часто исход конфликта решается в процессе легитимизации наиболее распространенной в обществе точки зрения (выборы, референдумы). Данные особенности общества способствуют росту значимости тех приемов воздействия, которые связаны; с изменением представлений о конфликте у большинства населения в направлении, выгодном для одной из конфликтующих сторон. Подобные изменения осуществляются при помощи специально подобранных сведений, распространяемых как средствами массовой информации, так и по каналам неформальной коммуникации. Слухи в данном случае становятся серьезным оружием в конфликтном столкновении. По сравнению с использованием средств массовой информации распространение слухов через неформальные связи даже более предпочтительно, поскольку отсутствуют сведения об их авторе, что уменьшает подозрения в политической ангажированности слуха и способствует тем самым его большей эффективности.

Запуск слухов в ситуации конфликта может использоваться для достижения различных целей. Прежде всего, это дискредитация оппонента в глазах большинства населения. Так, в период предвыборной кампании возрастает частота слухов об извращенных наклонностях кандидатом. Томаса Джефферсона, например, обвиняли в безбожии и в том, что он был отцом нескольких негритянских детей. Подобным образом поступали в индейском племени хопи во время соперничества прогрессистов, стремившихся к культурной ассимиляции, и традиционалистов, которые надеялись на сохранение устоявшихся порядков. Прогрессисты распространяли слухи о том, что традиционалисты практикуют человеческие жертвы; традиционалисты же в свою очередь заявляли, что действия прогрессистов приведут к закрытию резервации хопи.

Другой функцией слухов в конфликте является провоцирование населения на совершение действий, выгодных для одной из конфликтующих сторон. Речь может идти о массовых беспорядках, забастовках, ажиотажном спросе на продукты и т.п. акциях. Слухи о полном исчезновении продуктов, распространяемые оппозицией, приводят к тому, что люди действительно скупают все товары, вызывая рост цен и дефицит. Вину же за сложившуюся ситуацию жители возлагают на правительство, стоящее у власти.

Используются слухи и для введения оппонента в заблуждение. Еще Чингисхан прибегал к подобному методу, распространяя слухи об огромных размерах своей армии, что снижало боевой дух врагов. Введение в заблуждение может осуществляться и в направлении преуменьшения собственной силы и возможностей. Фашистская Германия, например, посредством слухов старалась убедить жителей Великобритании в слабости и неспособности Германии к активной борьбе. Назывались даже конкретные даты поражения Германии. Когда же указанная дата наступала, Германия все еще продолжала активно сражаться, что приводило англичан в уныние и вызывало недовольство правительством.

Как видим, в конфликте слухи часто запускаются преднамеренно одной из сторон для получения определенных преимуществ. В связи с этим возникает вопрос: можно ли еще до начала кампании по распространению слухов предсказать ее эффективность? По мнению автора ответ на данный вопрос будет отрицательным. Это связано с тем, что на пути «создателей слухов» лежат многочисленные, практически непреодолимые препятствия, обусловленные сложными закономерностями функционирования слухов. Прежде всего может так случиться, что запущенная непроверенная информация, даже не будучи искаженной, окажет не то воздействие на аудиторию которое ожидали ее авторы (в истории современной России мы имеем достаточно примеров такого рода, начиная со слухов о злоупотреблении алкоголем Б.Н. Ельциным в 1989—1990 гг.). Кроме того, слухи, возможно, просто не будут распространяться. Результаты экспериментов по индуцированию слухов дают для такого суждения серьезные основания. Так, в работах К. Бэка сообщается, что только 6% работников организации слышали искусственно запущенный слух, и всего 4% сообщили его другому. Весьма вероятна и ситуация, когда содержание слуха подвергнется изменениям, которые по существу превратят этот слух и совершенно иной. Таким образом, практически невозможно прогнозировать успех ; кампании по запуску слухов. В пользу данного вывода свидетельствует и тот факт, что не существует достоверно подтвержденных данных об успешности попыток достичь преимуществ в конфликте с помощью слухов.

Одной из основных функций слухов на уровне индивида является снабжение человека информацией в неопределенных и угрожающих ситуациях, повышение способности ориентации в окружающей его реальности. Однако слухи нередко оказывают серьезное влияние и непосредственно на реальное поведение людей. По данным Национальной консультативной комиссии по гражданским беспорядкам, слухи значительно усиливают напряженность и массовые волнения в обществе. Воздействие слухов на поведение часто носит довольно сложный характер, находясь в зависимости от его содержания и особенностей источника. Так, исследования последствий слухов, сообщавших о связи использования контрацептивов с серьезными заболеваниями (например, рак) показали, что слухи о негативных последствиях, полученные из вызывающего доверие источника, побуждают многих людей прекратить их использование; слухи же о позитивных аспектах контрацепции (вне зависимости от источника получения) не повышают вероятность использования данного метода.

Способствуют слухи и снижению уровня возбуждения, тревожности у индивидов. Это происходит в процессе антиципации возможного события, что делает его легче переносимым и уменьшает беспокойство по поводу его последствий.

Хотя, как мы уже отмечали, слухи большей частью являются феноменом неформальной (межличностной или межгрупповой) коммуникации, средства массовой информации оказывают достаточно выраженное влияние на циркуляцию слухов. Прежде всего отсутствие или недостаточное количество информации по какой-либо теме в СМИ благоприятствует появлению и циркулированию слухов по этой тематике. Слухи в данном случае заполняют информационный вакуум, достраивая картину события. СМИ также могут быть непосредственным источником слухов, публикуя недостаточно проверенную информацию. Вместе с тем СМИ порой вносят решающий вклад в процесс затухания слухов, представляя подробную и ясную информацию но соответствующей теме.

Рассматривая феномен слухов нельзя не коснуться контроля над ними. В разных странах периодически предпринимались попытки введения негативных санкций за распространение слухов. Однако нет никаких данных, подтверждающих эффективность силовых методов борьбы со слухами. В России, как известно, слухи активно распространялись даже в период широкомасштабных репрессий. Вместе с тем существует ряд принципов, выполнение которых может существенно снизить объем циркулирующих слухов. Это, прежде всего ориентация на предвидение и противостояние чувствам тревоги и неопределенности у людей; предоставление населению значительного объема фактической информации и отсутствие ограничений на каналы передачи информации; открытость и правдивость, запрет на искажение фактов ради краткосрочных выгод; формирование у людей убежденности в деструктивной природе слухов.

Обзор исследований проблемы слухов показал, что к настоящему моменту оказались выявлены лишь наиболее общие механизмы и зависимости, описывающие функционирование слухов. В отношении же более конкретных факторов единства мнений не наблюдается. За 50 лет систематического изучения слухов собрано лишь небольшое количество фактов, признанных большинством ученых. Одной из причин сложившегося положения, по мнению автора, является не совсем верная методология исследования. До последнего времени ученые пытались выявить в первую очередь самые общие механизмы порождения и распространения слухов, не учитывая какой тип слухов они исследуют. Подобный подход оказался не очень продуктивным в силу большого разнообразия самих слухов, что делает очень сложным нахождение закономерностей, присущих всем типам слухов. Выход из указанной ситуации может находиться в направлении исследования отдельных, четко определенных их типов. В дальнейшем при сравнении результатов исследований этих видов слухов весьма вероятно может оказаться, что они имеют разные источники появления, их распространяют люди с различными психологическими чертами, и закономерности трансформации таких слухов различны.

Как известно, подробное изучение любого типа слухов требует анализа источников сообщения, реципиентов, самого сообщения и его трансформаций, а также те особенностей социальной среды, которые влияют на зарождение и распространение слухов. Рассмотрим, какова должна быть программа исследования, к примеру, политических слухов. Из характеристик реципиента, значимых для его подверженности cлухам, помимо основных личностных черт (тревожности, экстраверсии, доминантности открытости опыту) необходимо исследовать такие аспекты политического сознания выделенные современной наукой, как политический консерватизм (можно предположить, что люди с либеральной ориентацией, в силу большей открытости и гибкости более склонны к вере в слухи); политическая проницательность (уверенность в собственной политической прозорливости, возможно, снижает интерес к слухам): степень осознания групповой идентичности и некоторые другие. Изучение особенностей трансформации политических слухов необходимо проводить и условиях лабораторного эксперимента на материале передачи именно политических текстов (а не описании картин, как в известных исследованиях Г. Олпорта и Л. Постмана). Кроме того, полученные результаты обязательно должны сопоставляться с данными, почерпнутыми из «реальной» жизни посредством включенного наблюдения и опросов. Важен и подробный анализ социальной среды, в которой циркулируют политические слухи, на предмет выделения значимых детерминант. Перечень параметров анализа социальной среды (далеко не полный) может быть следующим: уровень групповой сплоченности; уровень внутри- и межгрупповой конфликтности; характер влияния средств массовой информации; способы политической борьбы в обществе.

Проведение исследований по указанной схеме позволит получить хотя и менее обобщенные, но зато более твердо установленные научные факты, имеющие также большую прикладную значимость."

Источник- http://psyfactor.org/lib/rumours3.htm

#12 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 460 сообщений

Отправлено 14 Сентябрь 2014 - 03:19

Теперь собственно говоря немного о самой стереотипизации сознания.

1)Статья Г.С. Мельник "Стереотип, формирование стереотипов в процессе массовой коммуникации":

"Воздействие массовой информации на сознание людей нередко достигается с помощью стереотипов и имиджей. Несмотря на обилие научных работ, посвященных проблеме формирования стереотипов, она остается одной из самых малоизученных в психологии журналистики.

Понятие «стереотип» впервые введено в оборот известным американским журналистом Уолтером Липпманом в 1922 г. в книге «Общественное мнение», где он определяет стереотип как упрощенное, заранее принятое представление, не вытекающее из собственного опыта человека. Он возникает на основе опосредованного восприятия объекта: «Нам говорят о мире до того, как познаем его на опыте». Стереотипы, по утверждению У. Липпмана, первоначально возникают спонтанно, в силу «неизбежной потребности в экономии внимания». Они способствуют формированию традиций и привычек. «Они — крепость, стоящая на страже наших собственных традиций, и под ее прикрытием мы можем чувствовать себя безопасно в том положении, которое мы занимаем». Стереотипы оказывают воздействие на формирование нового эмпирического опыта: «Они наполняют свежее видение старыми образами и накладываются на тот мир, который мы воспринимаем в своей памяти». Хотя степень их адекватности чрезвычайно лабильна, стереотипы — преимущественно неадекватные образы объективной реальности, основанные на «ошибке человека, по привычке принимающего предвзятое за видение». «Стереотип однозначен; он делит мир на две категории — на «знакомое» и «незнакомое». Знакомое становится синонимом «хорошо», а незнакомое — синонимом «плохо»».

Стереотип содержит в себе оценочный элемент. Липпман считал, что стереотип нейтрален. Оценочный элемент выступает в виде установки, эмоционального общения. Стереотип — не просто упрощение. Он «в высшей степени заряжен чувствами». Оценочный элемент стереотипа (установка) всегда сознательно детерминирован, поскольку стереотип, выражая чувства личности, ее систему ценностей, всегда соотнесен с групповыми чувствами и групповыми действиями. Отсюда следовал вывод о возможном единстве стереотипов у тех или иных социальных институтов и социальных систем. Стереотип, размышлял далее У. Липпман, неадекватен. Стереотипы («предрассудки») эффективно управляют всем процессом восприятия, являясь эталоном оценки и соответственно защиты личности, входящей в данную группу. В конечном счете стереотипы способствуют процессу толкования социально-политического единства группы.

В начальном периоде исследования вслед за У. Липпманом проблемы стереотипа рассматривались как ложные, алогичные и несовершенные образования или предвзятые мнения: «картинки в голове», «эмоциональный символ», «фиксированный образ». Позднее стереотипизация стала рассматриваться как необходимый и важнейший когнитивный процесс, опосредующий поведение человека, помогающий его ориентации. Стереотип стали считать атрибутом реальной человеческой психики, а «стереотипизированные» понятия, оценки, категории — как закрепленные в общественном сознании «сгустки» общественного опыта, как повторяющиеся свойства и явления. «Большинство исследователей едины во мнении, что стереотипы можно «навязывать» через средства массовой информации. При этом формирование стереотипа проходит три этапа, в результате чего сложный объект сводится к схеме и хорошо известным признакам. В книге «Средство для миллионов» Р. О'Хара называет эти три этапа: первый — «выравнивание» (leveling), второй — «усиление» (sparpening), третий — «ассимиляция» (assimilation). Вначале сложный дифференцированный объект сводится к нескольким готовым, хорошо известным формам (признакам), а затем выделенным характеристикам объекта придается особая значимость в сравнении с той, которую они имели, будучи составными элементами целого. Наконец, выбираются «выравненные» и «усиленные» черты объекта для построения образа, близкого и значимого для данного индивида. Человек, привыкший к ситуации, реагирует автоматически. «Интенсивность реакции, — по мнению О'Хара, — будет зависеть от интенсивности эмоционального воздействия, от искусства манипулирования стереотипами».

В начале 60-х годов в контексте новой исследовательской волны формируются новые проблемы изучения стереотипа. Изучается влияние индивидуально-психологических особенностей, личных характеристик на механизмы стереотипизации; анализируются основные структурно-динамические особенности стереотипов социальных объектов и ситуаций; способы формирования стереотипов.

У исследователей нет однозначного взгляда на природу и сущность стереотипа. Одни находят, что стереотип общественного сознания всегда специально организован и функционирует на основе какого-то определенного социального заказа. Он зависит от задач социализации, а не от стихии чувственной природы восприятия. Другие в формировании стереотипа придают значение чувственному опыту. Третьи, соглашаясь с тем, что стереотипное мышление образовалось стихийно, подчеркивают, что стереотипы поддерживаются сознательно, с помощью специально и исторически внедряемых в обыденное сознание априорных суждений, постепенно пронизывающих все области жизни, включая политику и искусство, и в конечном счете приобретающих силу нравственного закона или правила общежития, которые имеют историческое значение. Последнее мнение французского социолога П. Рикера представляется нам наиболее перспективным при изучении феноменов стереотипа.

Одной из главных сторон изучения стереотипа является проблема соотношения устойчивости и изменчивости. Ряд исследователей (К. Макколи, К. Стит, М. Сегал), обращая внимание на устойчивость стереотипов, замечают, что опровергающая информация рассматривается как исключение, подтверждающее правило. Однако практика показывает, что стереотипы реагируют на новую информацию, особенно на драматические события. Изменение стереотипа происходит при аккумулировании большого количества опровергающей информации. История развития нашей страны содержит немало примеров изменения и исчезновения социальных стереотипов. Это было связано с изменением внешних факторов: экономических, политических, социальных условий жизни человека. Так, например, существовали лозунги и стереотипы, которые служили идеологическому обоснованию системы социализма: «Социализм — самая прогрессивная система в мире», «В нашей стране реализованы высшие формы демократии», «Марксизм-ленинизм — вечно живое революционное учение», «Дело Ленина живет и побеждает».

Новая эпоха принесла нигилистическое понимание прошлого, на смену одним стереотипам пришли другие: «Запад нас спасет», «Капитализм — лучший из миров», «Фермер нас накормит» и др. Позднее вошли в обиход такие стереотипы, как «Россия продана по частям», «Россия превращается в колониальную страну», «Все члены правительства имеют счет в Швейцарском банке, а в Греции — виллу», «Вся милиция работает на мафию», «Все депутаты — взяточники».

Результаты опросов, проведенных социологическими институтами России, показывают, что в массовом сознании превалируют сложившиеся ранее стереотипы на проблемы распределения, обеспечения, благосостояния. Новые стандарты в оценках и подходах складывающихся ситуаций, противоречий в различных слоях общества закрепляются по-разному. Менее образованные и урбанизированные слои населения проявляют меньшую критичность к новым событиям и информации. Напротив, наблюдаются признаки радикализации, политизации, активизации сознания наиболее образованных людей. Старое поколение является приверженцем «твердой руки», которая наведет порядок в стране. У этой части населения сохранены стереотипы «оборонного сознания» — отказ от ориентации на чужой опыт.

Больше зон консенсуса и меньше разногласия проявляют различные группы населения в отношении внутренних проблем. Острые проблемы материального положения семей — сравнительно небольшие доходы, инфляция — затрагивают практически все социальные группы, поэтому стереотипы нередко оказываются общими для всех. Это подтверждает вывод исследователя Е. Орловой: «Социальный стереотип существует там, где существует согласие различных людей относительно стереотипизируемых объектов и ситуаций. Чем выше степень согласованности между оценками различных людей, тем более выраженным считается социальный стереотип».

В сознании жителей нашей страны сохранилась как стереотип «философия надежды», ориентация на идеальные образцы. Результаты социологического исследования (Московские новости. 1990. №4) показывают, что нелепость, хаотичность, беспорядочность оцениваются в общественном сознании как случайные, временные, неподлинные явления, объясняемые конкретными обстоятельствами общественного или психологического порядка. Царь плохой или министр. Эти обстоятельства должны быть устранены и наступит рай.

У американцев существуют свои стереотипы. Люди в США воспитываются так, что они не верят в безвыходность ситуации: они считают, что при соответствующем умении и усилиях любая задача может быть решена. У американцев присутствует «оптимизм до последнего». В их сознании проявление слабости есть личная катастрофа. Поэтому нередки гипертрофированные притязания, которые в дальнейшем могут привести к тяжелым невротическим состояниям. В статье «В Америке к общению с психиатром относятся просто как к гигиенической процедуре» (Час пик. 1994. 7 дек.) рассказывается, как можно избавиться от такого стереотипного отношения к себе. Психологи рекомендуют пациентам: «Вам не нужно работать хорошо. Работайте плохо. Вы все равно будете работать хорошо. Вы не знаете, как работать плохо». Такое «разрешение» психиатров снимает напряжение человека.

Несмотря на «живучесть», стереотип не вечен. Он формируется под воздействием двух факторов: бессознательной коллективной переработки и индивидуально-социокультурной среды, а также при целенаправленном идеологическом воздействии с помощью СМИ. Среди условий первого порядка выделяют уровень образования, интеллект, личный опыт, а также нормы, привычки, социальные роли, среду обитания.

Рассматривая социальные функции стереотипа, Д. Теджфел отмечает ряд моментов.

1. Люди с легкостью проявляют готовность давать обширным человеческим группам (или социальным категориям) недифференцированные, грубые и пристрастные оценки.

2. Эти характеристики отличаются стабильностью в течение длительного времени.

3. Социальные стереотипы изменяются в зависимости от социальных, политических изменений, но этот процесс происходит крайне медленно.

4. Социальный стереотип становится более отчетливым и враждебным, когда возникает враждебность между группами.

5. Социальные стереотипы устанавливаются очень рано и используются детьми задолго до возникновения ясных представлений о тех группах, к которым они относятся.

Социальная психология акцентирует внимание на сложном взаимодействии объекта и субъекта, рассматриваемых на уровне социального восприятия, моделью которого является традиционная схема «стимул» — «реакция» (физическая, химическая, биологическая, естественная основа); на иерархизированной цепочке ассоциативных связей, устанавливаемых между человеческим восприятием другими социальными уровнями сознания, включающими память, интуицию, воображение. Изучаются приспособительные функции каждой из возникающих в организме человека ассоциативных связей (акт — стимул — совокупность чувственных знаков — синтез законов — исследование их связи — решение — отчет).

Стереотип рассматривается как механизм взаимодействия, простейшая форма коммуникации, результат взаимного тяготения и культурного напряжения, одновременно характеризующий степень социализации людей. Сила стереотипов, по мнению А. А. Тертычного, заключается в том, что они автоматизируют наше мышление, помогают без всяких затруднений давать оценку тем явлениям, которых касаются стереотипные суждения. Он приводит такой пример: стереотипное суждение «гнилой капитализм» позволяло занимать ясную позицию по отношению к капитализму вообще. Но этот стереотип «работал» и применительно к любым понятиям, родившимся в капиталистическом мире («гнилой капитализм», «гнилой либерализм», «показное милосердие», «показная помощь»).

Большинство исследователей указывает на связь стереотипов в сознании людей с гигантским влиянием средств массовой информации, формирующих отношение к миру; на поведение, воспроизводящее поступки «героев» печати, радио, телевидения; на привязку определенных принципов поведения к тем местам жизнедеятельности человека, на которые указывают средства коммуникации.

Изучив опыт западной пропаганды и рекламы, В. Л. Артемов обнаружил эффективные приемы воздействия, на сознание людей, помогающие формированию стереотипов. Это использование совпадения интересов, внешнее сходство события с внушением, увязка новых стереотипов со старыми; прием подмены стереотипов; смещение фокуса внимания; выпячивание чувств отдельных групп, стимулирование столкновений.

В целом задача специалистов в области пропаганды сводится не к созданию в аудитории новых нужд и потребностей, а к приспособлению настроений масс к своим целям. Отдельные исследователи считают, что средства массовой информации должны упрощать действительность. Из-за ограниченности времени и пространства коммуникатор должен сводить большую часть информации к ее простейшим элементам. Аудитория также не имеет достаточного времени и энергии, чтобы «переварить» все в деталях, поэтому она требует упрощенной версии (Р. Хиберт, Д. Ангарайт, И. Борн). Простое решение какой-либо повседневной проблемы состоит из стандартно исполняемого действия, сконструированного при помощи некоторого «ключа», получаемого в результате социального научения, в особенности через систему средств массовой информации.

Однако нужно учитывать и другие факторы. Человек (читатель, слушатель, зритель) хочет, чтобы его уважали, доверяли его интеллекту, предоставляли возможность самому делать выводы из сообщенных фактов. Поэтому сознательно или неосознанно он сопротивляется попытке навязать ему готовую, окончательно сформулированную точку зрения. С одной стороны, человек воспринимает прямолинейные заявления как покушения на его право выбора из нескольких возможностей. Специалисты в области пропаганды всегда должны оставлять объекту воздействия иллюзию выбора. С другой стороны, есть еще одно психологическое обстоятельство. Реальный мир сложен и многообразен. Плоская, одномерная трактовка событий и явлений вступает в противоречие со свойственным человеку ощущением сложности и многомерности мира, вызывая у него сопротивление и недоверие.

Это не совсем согласуется с концепцией У. Липпмана и его последователей, которые рассматривают общественное мнение как стереотипизированное, полное предрассудков и штампованных представлений, что якобы ставит под сомнение возможность личности противостоять воздействию СМИ. Однако, по нашему глубокому убеждению, задача СМИ заключается не только в передаче информации, ее оценке и формировании желаемого эмоционального отношения к этой информации, но и вовлечении человека в деятельность. Если общество заинтересовано в активных участниках общественных движений, ему выгодно формировать адекватное сознание и создавать реальную картину мира.

Недостаток времени, другие ограничения организационного порядка, а также необходимость обеспечения оперативности и максимального воздействия на аудиторию приводят к тому, что журналисты отдают предпочтение зрелищным или сенсационным событиям, «вырывают» их из широкого контекста. Люди, получающие сообщения, вынуждены трактовать их с учетом привычных механизмов политических решений. Таким образом, они, по мнению Т. Томпсона, получают «готовый способ упаковки потребления духовной пищи». «Спектакль, который разыгрывается средствами массовой информации, тонко подводит индивида к пассивному восприятию скрытой системы идеологического господства. Проблемы часто рассматриваются схематично и неисторично, делается все тот же упор на стереотипы. Нередко при построении информации используется дихотомия: «законный» — «незаконный». Такая упрощенная система не способствует выработке более тонких позиций.

Так, например, если раньше в официальной прессе насаждался стереотип патерналистского государства как гаранта материального положения людей и имели хождение стереотипы политической системы как идеи тоталитарного равенства и незыблемости идеологической формулы «социалистический выбор» (в обыденном сознании с помощью СМИ закреплялись понятия «планово-рыночная экономика», «социалистический рынок», «демократы — виновники экономической разрухи» и т. д.), то сегодня насаждается стереотип «альтернативы капитализму нет», «частная собственность — гарант процветания общества», «колхозы — социалистический рудимент».

В политических и иных целях в СМИ используются имплицитные формы воздействия. К специфическим приемам такого воздействия можно отнести прием подмены одной проблемы другой. Так, например, в период, предшествующий отделению Прибалтики от СССР, проблема захвата политической власти переносилась на другую — противостояние, национальный конфликт: русские — литовцы. В пропагандистских материалах осуществлялся перенос главного смысла на второстепенный. Так, на одну доску ставились жертвы и злоумышленники. В интерпретации прибалтийских событий превалировали и частные темы: кто отдал преступный приказ о начале военных репрессий над гражданским населением, действительно ли танк раздавил человека или он сам лег под военную машину для того, чтобы инсценировать наезд?

Те же самые приемы используются и при освещении современных политических и военных событий, например, в Чечне. В течение длительного времени официальная информация обходила молчанием факт внедрения крупных российских формирований на территорию Чечни (пока не начались широкомасштабные действия армии, и это уже нельзя было скрыть). Большая проблема изначально была перенесена на частную — обсуждение суммы, которую получили русские офицеры-«наемники» за «добровольное» участие в военных действиях на территории Чечни.

В западной пропаганде используются такие же приемы, например, в освещении военных событий в Югославии: выбирается второстепенный признак (не видовой, а родовой), употребляются выражения «защитная реакция», «ограниченный воздушный удар», используются ложные обозначения: «моральный долг» США, «программа объединенных сил демократии». Часто в пропагандистских целях прибегают к эффекту смысловых ножниц, когда в сообщении употребляется имя, но не указывается смысл. Реципиент сам дает ему эмоциональную окраску. Здесь используются социолингвистические приемы. При квалификации действий противника используются выражения: «банды наемников», «боевики», «экстремисты», «мятежники», «насилие», «волнение». Оппозиция ассоциируется с понятием «незаконный». Используются различные виды апелляций к общественным потребностям, нормам, идеалам. Любые акции объясняются желанием народа: «все от имени народа», «все для народа». Так, на заседании Балтийской ассамблеи от имени народа была принята резолюция «О демилитаризации и дальнейшем развитии Калининградской области», где содержалось предложение восстановить в этой зоне прежние немецкие и старолитовские названия. Информация об этом была напечатана во всех крупных прибалтийских газетах.

Внедряя стереотипы из области экономики (банкротство — стимулятор, оживитель экономических процессов; смена собственника — благо, гарант процветания предприятия и т. п.), СМИ создают чувство опасности и дискомфорта. Люди становятся заложниками политических решений. Официальная пресса по-прежнему реализует функцию поддержания социальных структур с помощью стереотипов.

Справедливо утверждение, что сегодня «информация» превратилась в инструмент власти, который используется как товар, а последние достижения в области технологии делают его структурным элементом стратегии имперского государства, предначертанным для ротации структуры бюрократической жизни, т. е. управленческого аппарата государства. Именно поэтому информация поступает к потребителю в усеченном виде. Средства массовой информации навязывают определенные правила прочтения социальных отношений, стоящих на службе существующего порядка."

Источник- http://psyfactor.org...stereotype1.htm

2)Э. Ноэль-Нойман "Стереотип как средство распространения общественного мнения":

"В середине XX в., когда вкус к изучению общественного мнения окончательно пропал, появляются две работы аналогичного названия. Автор одной из них — многократно нами цитированный Н. Луман, другая опубликована в 1922 г. Уолтером Липпманом. Оба исследователя «раскопали» неизвестные примеры воздействия общественного мнения, обратив внимание на связь между общественным мнением и журналистикой.

У Липпмана не было предшественников. Однако книга его, несмотря на название, странным образом не соотносилась с проблемой общественного мнения. Определение Липпманом этого феномена можно отнести к небольшому числу слабых мест в книге. Он пишет: «Общественным мнением являются представления людей о самих себе, о других людях, об их потребностях, намерениях и отношениях. Представления, служащие основанием групповой деятельности или основанием деятельности индивидов, выступающих от имени групп, — это Общественное мнение с большой буквы». Таким образом, прочитав и эту работу, по-прежнему трудно понять, что такое общественное мнение.

Книга разоблачений

В чем особенность сочинения, которое спустя 50 лет после своего выхода в свет публикуется в Германии карманным изданием и почти одновременно карманным изданием в США? Не претендуя на сенсационность, книга в действительности содержит разоблачения, которые, однако, противоречат естественному отношению людей к самим себе. Это противоречие настолько сильно, что длительное время после выхода в свет книга оставалась новинкой и практически не затронула сознание интеллигенции. Липпан вскрывает рационалистический самообман людей относительно того, как они получают информацию в современном обществе, как формулируют суждения и действуют на их основании: сознательно и терпимо наблюдая, размышляя и рассуждая как ученые, в неизменном стремлении объективно понять действительность, используя поддержку средств информации.

Противопоставляя этой иллюзии совершенно иную реальность — обстоятельства, в которых люди формируют свои представления, воспринимают сообщения, перерабатывают их и передают дальше, Липпман «на одном дыхании» рассказывает о явлениях, которые лишь спустя десятилетия будут доказаны эмпирической социальной психологией и коммуникативными исследованиями. Я не нашла в книге Липпмана ни одной идеи относительно функционирования коммуникации, которая позднее не полнила бы подтверждения в кропотливых лабораторных исследованиях или работах в полевых условиях.

Грозовые облака на небосклоне мнений

При этом Уолтер Липпман вовсе не замечает того, что он описывает как общественное мнение в связи со спиралью молчания. Он ничего не говорит о роли давления в сторону конформизма, чтобы добиться консенсуса, о боязни изоляции и о том, что человек с опаской наблюдает за окружением. Но под мощным влиянием событий первой мировой войны. Липпман открывает важнейший элемент общественного мнения — кристаллизацию представлений и мнений в эмоционально окрашенных стереотипах. Он употребляет это выражение, заимствуя его из техники газетопечатания, которая хорошо ему знакома как журналисту: текст отливается в застывшие формы стереотипа, чтобы затем быть тиражированным много раз. Стереотипы — это «запрет на профессию» при проверке на верность конституции претендентов на рабочие места государственных чиновников; это — регулярное упоминание с именем политика, выступающего за смертную казнь, приставки «голову долой», до тех пор пока не становится привычным упоминание одной этой приставки и уже не требуется называть само имя, — такие «монеты» необходимы процессу общественного мнения, иначе оно не могло бы распространяться, так как приверженцы какого-либо дела или идеи не могли бы узнать друг друга и публично продемонстрировать свою силу, напугать противников.

«Человек, забывающий о смертном приговоре» — этот стереотип возник в ходе кампании против Филбингера, который более десяти лет успешно занимал пост премьер-министра земли Баден-Вюртемберг, но затем в срочном порядке был вынужден подать в отставку. В обращение вошла вторая «монета»: суд утвердил решение, и бывшего премьер-министра публично стали называть «ужасным юристом». Можно представить себе, чего это стоило человеку уважаемому, в течение 12 лет возглавлявшему правительство, стремившемуся быть образцом для нации и ориентировавшему свою жизнь на публику, общественность. Липпман пишет: «Тот, кто овладевает символами, определяющими в настоящий момент общественные чувства, в значительной мере завладевает дорогой в политику».

Подобно грозовым облакам, стереотипы заполняют атмосферу мнений в какой-то момент, а чуть погодя могут бесследно исчезнуть, их никто уже не увидит. Поведение людей, политиков, поддавшихся давлению грозовых облаков, будет необъяснимым для тех, кто их сменит. Даже испытавший это давление не всегда сможет впоследствии описать его и будет искать дополнительные объяснения.

В своей книге У. Липпман не просто рассказывает о стереотипах, посредством которых распространяется общественное мнение, «как воздух, присутствует везде, в укромных уголках и на ступенях трона», по меткому выражению Иеринга. Будучи сам свидетелем того, насколько тесно после первой мировой войны образы общественного мнения переплетались с конкретными обстоятельствами времени и места, Липпман сумел показать это читателю. Сначала он объясняет это на примере формирования положительных и отрицательных стереотипов. «Помимо восхваления героев, — пишет Липпман, — существует еще и изгнание дьявола. Один и тот же механизм возвеличивает героя и создает дьявола. Если все хорошее пришло от Жоффре, Фоха, Вильсона или Рузвельта, то все плохое произошло от кайзера Вильгельма, Ленина и Троцкого». Далее он продолжает: «Вспомним о том... как быстро в 1918 г. после прекращения огня пал столь ценный... символ единения союзников и вследствие этого почти тотчас же переживают упадок символические образы каждой отдельно взятой нации: Великобритании — как защитницы общественного права, Франции — как судьи на границе свободы, Америки — как крестоносца... А затем утрачивают свой глянец и символические портреты руководителей — и именно по мере того, как один за другим (Вильсон, Клемансо, Ллойд Джордж) перестают воплощать надежды людей и превращаются всего лишь в партнеров по переговорам и управляющих разочарованным миром».

Образцы в нашей голове — это псевдомир, в реальности которого мы клянемся

Липпман значительно опередил других авторов XX в., также писавших об общественном мнении, благодаря своему реализму, своим реалистическим предположениям относительно человеческого разума и человеческих чувств. Ему очень помогла профессия журналиста, позволяющая четко различать оригинальное восприятие человека и то, что он узнает от других людей или через средства массовой информации; видеть, как это различие стирается, потому что люди его не осознают, усваивая опосредованно узнанное и согласовывая его со своими представлениями таким образом, что все спрессовывается в нечто неразделимое, одним словом, когда влияние средств массовой информации становится также неосознаваемым. «Мир, с которым мы имеем дело в политическом отношении, лежит за пределами нашего видения, нашего духа. Его нужно сначала исследовать, описать и представить себе. Но человек не аристотелевский бог, который может охватить все существование. Он является созданием, способным постичь лишь порцию действительности, достаточную для того, чтобы обеспечить его жизнь и выхватить себе с весов времени несколько мгновений познания и счастья. Но именно это создание изобрело методы, с помощью которых можно видеть то, что недоступно глазу, и слышать то, что недоступно уху, с помощью которых можно взвешивать чрезвычайно большие и чрезвычайно малые меры, подсчитывать и разделять количество предметов, неподвластное одному индивиду. Духом своим человек научается «видеть» огромные части мира, которые он прежде никогда не видел, не мог к ним прикоснуться, понюхать их, услышать или удержать в памяти. Так, за пределами доступного он, сообразно своему вкусу, постепенно создает в своей голове картину мира. Липпман заставляет читателя задуматься над тем, сколь ничтожна доля непосредственных наблюдений по сравнению с данными средств массовой информации. И это — лишь начало той цепи обстоятельств, которые в какой-то степени искажают картину мира в головах людей. Составить себе действительную картину мира — бесперспективное занятие: «Реальное окружение настолько обширно, сложно и изменчиво, что его невозможно охватить непосредственно. Человек недостаточно вооружен, чтобы воспринимать такую точность, такое разнообразие, такие превращения и комбинации. И поскольку приходится действовать в этом мире, мы сначала реконструируем его в более упрощенной модели, прежде чем иметь с ним дело». Спустя 50 лет Липпман продолжил работу над этой темой, назвав ее «Редукцией сложности».

Единые правила отбора у журналистов

Как происходит эта реконструкция? Строгий отбор того, что сообщать, что должен знать потребитель, организуется в потоке, содержащем много шлюзов. Именно этот поток имел в виду социальный психолог Курт Левин, когда в конце 40-х годов ввел название «вахтер» для журналистов. «Вахтеры» решают, что пропустить для общественности, что задержать. Липпман пишет: «Всякая газета, приходящая к читателю, есть результат целой серии фильтров...» Вынуждает к этому обстоятельству крайняя нехватка времени и внимания. По данным самого Липпмана об исследованиях читательской аудитории, ежедневно читатель уделяет своей газете 15 минут. Чутье журналиста — более чем за десять лет до основания американского Института Гэллапа — подсказывает Липману. сколь значимы будут репрезентативные опросы. Упреждая одно из главных направлений исследований в коммуникационной науке 50-70-х годов, он объясняет, что журналисты при отборе допускают в качестве «ценных новостей» ясное содержание, которое можно передать без противоречий, чрезвычайные события, конфликты, неожиданности, то, с чем читатель может отождествить себя (т.е. то, что ему близко с точки зрения психологической и географической), личная заинтересованность (то, что может иметь для читателя последствия).

Поскольку критерии отбора у журналистов в значительной мере совпадают, то их сообщения согласуются, что производит на читателя впечатление подтверждающихся известий. Формируется, по словам Липпмана, «псевдомир». Автор, не обвиняя ни публику, ни журналистов, лишь объясняет, откуда берется псевдодействительность, или «промежуточный мир», как его позднее назвал Арнольд Гелен.

Люди с разными представлениями видят одно и то же по-разному

Наряду с вынужденной редукцией сложности существует «селективное восприятие», разрабатываемое социальной психологией и наукой о коммуникациях с середины 40-х годов в качестве центрального понятия. Селективное восприятие и стремление человека избежать когнитивного диссонанса, т.е. создать непротиворечивое представление о мире, представляют собой второй неизбежный источник искажений в восприятии действительности и искажений в сообщениях. «Я утверждаю, что стереотипная модель в центре нашего кодекса в значительной мере предопределяет, какие группы фактов мы видим и в каком свете мы должны их видеть. Именно по этой причине при наилучших намерениях известия в газете подкрепляют взгляды издателя; капиталист видит одни факты и определенные аспекты человеческой жизни, в то время как его социалистический противник замечает другие факты и другие аспекты, причем каждый считает другого неразумным и недалеким, хотя действительное различие между ними состоит в различии восприятий».

Липпман описывает все это, опираясь лишь на собственные наблюдения за прессой. Насколько достовернее были бы его описания в век телевидения, благодаря которому во много раз возрос — по сравнению с оригинальными самостоятельными наблюдениями — объем опосредованно воспринимаемой людьми информации об окружающем мире, пропущенной сквозь призму собственных представлений! Эмоциональные компоненты — что нравится и что не нравится — неотделимые слагаемые изображения и звука: эмоциональные впечатления, вызывающие протест, задерживаются в памяти, если долго отсутствует их рациональное объяснение, как пишет Липпман. Запоздалая дискуссия после выборов 1976 г. в бундестаг развернулась по вопросу о том, способно ли телевидение влиять на климат мнений в течение предвыборной кампании. В данном случае речь не шла о манипуляции мнением: журналисты сообщают о том, что они действительно видели, противодействовать же одностороннему воздействию действительности на средства массовой информации можно было, представив публике журналистов различных политических направлений.

Итак, дискуссия 1976 г. оказалась запоздалой, поскольку она могла бы быть развернута до появления книги Липпмана. Спустя же 50 лет после выхода в свет этой книги она воспринималась не иначе, как игнорирование Липпмана и всех других свидетельств его правоты в коммуникационных исследованиях. «Мы лишь отражаем то, что есть», — эти слова, которыми журналисты обычно объясняют свою деятельность, по сути, невозможны сегодня. Известному лозунгу Нью-Йорк тайме «Новость — это то, что можно опубликовать» есть только историческое оправдание. По мнению журналистов, время от времени нужно, чтобы, аналогично известной картинке для выявления психологии восприятия фигуры и фона сообщаемые факты и мнения выступали как фон, а несообщаемое становилось фигурой. По крайней мере иногда, изредка, такая смена перспективы возможна, и следует тренировать подобное восприятие. Тогда журналист не сможет обманываться относительно воздействия своей деятельности, говоря: «Но ведь то, что я показал, соответствует действительности», «Публике это показалось интересным». Что же в таком случае осталось за рамками? (Речь идет о восприятии картинки, где изображена то фигура без фона, то фон без фигуры, но в обоих случаях предлагается к осмыслению самостоятельный образ (например, фигура — молодая женщина, фон — старуха)).

Обнаружив, таким образом, важность и значимость отбора материала, Липпман заключает далее: многое зависит от того, что из многообразия действительности не показано на картинке, которую получает общественность. При этом он далек от морализирования. При пересказе его идей часто опускают одну деталь — Липпман, пожалуй, даже положительно оценивает стереотип потому что лишь сильное упрощение позволяет человеку распределить свое внимание на несколько тем, не довольствуясь узким горизонтом.

О чем не сообщают, того не существует

Однако затем Липпман настойчиво пытается разъяснить последствия отбора: то, какие упрощенные картины действительности возникают в результате отбора, и есть действительность людей, «картинки в нашей голове» и есть наша реальность. Какова действительность на самом деле, не имеет значения, в расчет берутся лишь наши предположения о действительности, лишь они определяют наши ожидания, надежды, устремления, чувства, поступки. В свою очередь наши поступки, будучи реальными, создают новую действительность. Тогда может иметь место так называемое самореализующееся пророчество: предсказание или ожидание осуществляется собственным действием — это одна возможность. Вторая возможность — коллизия: исходящее из ложных предположений действие вызывает совершенно непредсказуемые последствия в необозримой реальности, действительность снова вступает в свои права, и затем — с запозданием и затянувшимся риском — происходит вынужденная коррекция «картин в нашей голове».

«Стереотипы», «символы», «образы», «фантазии», — подобными выражениями Липман осыпает читателя, чтобы объяснить, из какого материала строится то, что он называет «псевдомиром», — блоки, образовавшиеся в результате мощных процессов кристаллизации. «Фантазиями» я называю не ложь, говорит он. Липпман с восхищением подхватывает марксистское понятие «сознание». Журналисты могут сообщать о том, что есть в их сознании, читатели могут воссоздать и объяснить мир с помощью сознания, в значительной мере сформированного при участии средств массовой информации. Тот, кто сегодня при сообщении: «Телевидение повлияло на климат мнений в выборах 1976 года» — слышит только то, что журналисты лгали, журналисты манипулировали мнением, остался, в понимании средств массовой информации, на пороге столетия. Нужно, однако, признать следующее: то, что Липпман описал мимоходом, коммуникационная наука постигает и разрабатывает постепенно, шаг за шагом, с преодолением препятствий.

«Папа, если в лесу упало дерево, но с телевидения никого не было, чтобы заснять это, упало ли дерево на самом деле?» Эта карикатура в Сатедей ревью — отец читает книгу, сидя в кресле, а сын отвлекает его своими вопросами — показывает, что коммуникационные исследования и сознание образованных людей сближаются и постепенно достигают уровня, требуемого У. Липпманом.

То, о чем не сообщают, не существует, или выскажемся несколько осторожнее: шансы несообщаемого стать частью действительности, воспринимаемой современниками, минимальны.

Объективная реальность, существующая вне нашего сознания не воспринимаемая, представляемая «псевдореальность» Липпмана отражены в названии книги Ганса Маттиаса Кепплингера в виде понятийной диады: ранняя культура и культура средств массовой коммуникации». Культура средств массовой коммуникации — это отбор мира глазами средств массовой информации, и если мир находится вне досягаемости, вне поля зрения человека, то реальность средств массовой информации остается единственным миром человека.

Общественное мнение можно передать лишь с помощью стереотипов

Почему Липпман назвал свою книгу «Общественное мнение»? Подсознательно он, как и многие журналисты, убежден, что опубликованное мнение и общественное мнение по сути одно и то же. По крайней мере в его описаниях границы между ними размыты. Однако где-то в середине своего изложения он обращается к первоначальному значению общественного мнения, дополняя расплывчатое, неясное определение последнего во вводной главе новым: «Старая теория утверждает, что общественное мнение представляет собой моральное суждение относительно ряда фактов. Теория, которую я представляю, напротив, говорит, что при современном состоянии воспитания общественное мнение преимущественно является ч морализированным и кодифицированным вариантом фактов». Моральная природа общественного мнения — одобрение и неодобрение — по-прежнему занимает центральное место в его рассуждениях. Но он отходит от традиционного способа ее рассмотрения и предлагает новый подход, который его так увлекает: восприятие фактов фильтруется в моральном отношении через селективный взгляд, направляемый стереотипами. Видят то, что ожидают увидеть, моральной оценкой руководит эмоционально окрашенный стереотип, символ, фантазия. Усеченное видение, с которым живет каждый человек, — ведущая тема для Липпмана. Для нас же высшее достижение Липпмана состоит в том, что он показал, как опосредуется общественное мнение, как оно навязывается людям через положительный или отрицательный стереотип, настолько экономичный и однозначно воспринимаемый, что каждый сразу понимает, когда ему надо говорить, а где следует и промолчать. Стереотипы неизбежны, чтобы дать толчок процессам конформизма."

Источник- http://psyfactor.org...stereotype3.htm

#13 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 460 сообщений

Отправлено 15 Сентябрь 2014 - 11:10

Следующие явления можно обозначить как - деструктивая эстетика.

1)Статья Рамиля Гарифуллина "СМИ: психологические основы садо-мазохизма и деструктивной эстетики":

"В настоящее время современные российские СМИ (телевидение, газеты, Интернет) выживают только благодаря деструктивной информации: смертях, трагедиях, потерях, разрушениях, пожарах, потопах, скандалах и т.п. Чисто исторически, СМИ всегда питались и питаются информационной падалью. Если сделать упрёк в их адрес, то они скажут, дескать, ну, мы же не виноваты, что эта разлагающаяся падаль лучше читается читателями. И они будут правы. Поэтому, я как психолог, ниже попробую проанализировать этот феномен.

Как-то, ещё в застойные времена, я увидел из окна трамвая, как на улице произошла страшная автомобильная авария с жертвами, но когда я развернул голову в сторону салона, то обнаружил, что большинство пассажиров, ехавших со мной в трамвае, покинуло его, чтобы посмотреть аварию. Они словно подчинились какой-то неведомой силе, которая их понесла куда-то? Почему? Чтобы прийти на помощь? Чтобы проверить, а нет ли среди погибших родственников? Опросы показали, что это не так. Большинство затруднились дать ответ.

Уже в наше время, попав в такую же ситуацию, обнаружил, что трамвай тоже среагировал, но меньшинством пассажиров. По-видимому, в застойные времена имел место дефицит на всё, в том числе и на такие зрелища, которые сейчас настолько часто представлены на телеэкране, насколько люди уже адаптировались к этому.

Способен ли человек, чувствуя боль других как собственную, отдаваться этой боли на несколько дней и благодаря этому целыми днями смотреть на страдания жертв терроризма или катастроф? Если способен, то это самоистязание, это садомазохизм. Практика показывает, что если человек действительно чувствует чужую боль, идущую с телеэкрана, как собственную, то он выключает телевизор, чтобы не доводить себя до шокового состояния. И действительно, некоторые от такого шокового состояния падали в обморок. Но лишь некоторые… Большинство же, сами того не осознавая, смотрело на события в Беслане как на фильм ужасов, как на некое реалити-шоу. Они попали, в это время, в некую психологическую ловушку эстетического, но деструктивного наслаждения, из которого не могли выбраться и, поэтому, целыми днями всё смотрели и смотрели, перебирая все кнопки телевизионного пульта, как бы что-то ища или ожидая? Что они искали там? Что они там ожидали? Можно предположить, что ожидали того момента, когда всё это быстрее разрешится с хорошим концом? А может быть, сидя у телеэкрана и перебирая все программы, они искали способ помочь пострадавшим?

Вспомним о двух тысяч пятиста наших туристах, которые несмотря ни на что, полетели в Таиланд отдыхать. Несмотря на то, что страна уложена трупами. Полетели смаковать горе других?

Другой пример. В самом начале атаки небоскрёбов, американцы, упоённые всякими ужастиками, по инерции лишь смаковали это зрелище. Дескать мне хорошо, я лежу под одеялом и смотрю на то, что творится. Это особое деструктивное наслаждения, как позитивное напряжение вызванное внешним ужасом и внутренним (домашним) комфортом. Именно в этом деструктивном наслаждении пребывала вся Америка, наблюдая всё по телевизору и купаясь в кайфовой энергетике, которая уже была привита американскими фильмами-ужастиками. Америка попала в эту психологическую ловушку, которая основывалась на деструктивной эстетике — смакования горя других. В это время большинство американцев совершенно не чувствовали боли за тех, кто оказался на небоскрёбах. Именно поэтому часами сидели у телевизоров, смакуя зрелище по всем каналам, будто занимаясь поиском помощи. Разве можно весь день сидеть у телевизора, чувствуя боль пострадавших, как свою. Но как мы уже отмечали, может произойти шок. Но с шоковым состоянием от телевизора оттаскивали лишь немногих. Лишь немногие чувствовали эту боль как свою. Лишь немногие оказались способными принять других — принять боль других. Поэтому они либо не смотрели телевизора, либо полетели, поехали, побежали на помощь пострадавшим. Такие были, но в меньшинстве. Это им удалось потому, что вероятнее всего, когда-то они сами были в подобной ситуации. Тогда когда это зрелище кончилось многие американцы были в депрессии, но не от того, что переживали за пострадавших, а от того, что зрелище кончилось. Они напоминали плачущих детей, которые впервые побывали в цирке, а представление закончилось. Всё это деструктивная эстетика.

При истинном сопереживании человек сам встаёт на место мёртвого и застревает на этом месте. Он себя как бы хоронит. А при деструктивной эстетике с большой частотой идёт пограничное контрастное движение — от смерти к жизни и обратно, но при жизни (человеку хорошо под одеялом). т.е. в контексте жизни. Следовательно, возникает наслаждение как основа деструктивной эстетики. При сопереживании всё в контексте смерти, так как сопереживающий сам может умереть (на фронте). Это истинное сопереживание. Некоторые настолько близки с близкими, настолько чувствуют себя одной единой частью умершего, что идут следом за умершим, не выдерживая жизни без погибшего близкого.

Чем отличается всё это от садомазохизма? Садист наслаждается страданиями другого и всё. Например. Одна женщина, общаясь со своей дочерью, так «приукрашивала» в своих рассказах об отце своей дочери, который ушёл от них, что дочь стала бояться отца. И чем больше мать рассказывала дочери ужасы об отце, тем больше та реагировала, и тем больше мать наслаждалась и заводилась в своих рассказах. Позднее, мать по аналогичной схеме начала пророчить об ухажёрах дочери. Мать своей цели достигла. Теперь дочь за компанию вместе с ней несчастна. А горевать вдвоём двум горемыкам как-то легче. Дочь оказалась жертвой деструктивной эстетики матери-садомазохистки.

При деструктивной эстетике эстет не наслаждается страданием, он не желает таких страданий, но он радуется от того, что у него их нет. Хотя может быть садист тоже деструктивный эстет, в силу того, что имеет место погранично-контрастное состояние, как разновидность садомазохизма?

Пример. Зритель смотрит ужастик и желает смерти героя, так как сам останется жив, находясь в комфорте под одеялом.

Пример. Один мужчина, узнав о смертельном диагнозе своего конкурента поспешил к нему получить деструктивную эстетику и попрощаться с ним, но был огорчён тем, что тот ещё энергичен и конкурирует с ним на равных.

Пример. Все уже жили в деструктивной эстетике ухода в мир иной своего босса, но он так и не умер и вместо того, чтобы радоваться у подчинённых почему-то упало настроение.

Пример. Некоторые СМИ и газеты часто смакуют кризисным состоянием здоровья известных личностей, которым завидовали читатели. Теперь читатели погружаются в деструктивную эстетику того, что тем кому они завидовали и тем, кем они восхищались страдают и в некотором смысле уже не имеют того успеха, дескать оказывается «богатые тоже плачут», а мы-то не страдаем и, значит, успешнее этих великих.

Пример. Один попрошайка как-то сказал, что многие подающие смакуют моё несчастье. Я вхожу в кураж страдальца, а они мне всё платят и платят…

Пример. Смакование своего превосходства над другим.

Пример. Человек ходит по магазинам и наслаждается от того, что всё это купил намного дешевле.

Пример. Тебе плохо… расскажи, а я тебя послушаю, смакуя всё, что ты мне будешь рассказывать.

Пример. Люди любят общаться с теми, кто их хуже, но при этом является его конкурентом. (При этом необходимо признать, что наши близкие, являюсь частью на самих, не могут претендовать на роль конкурентов. Поэтому в отношении близких вероятность деструктивной эстетики ниже. Хотя существуют матери и отцы— садомазохисты в отношении своих детей).

Согласно Л.С. Выготскому эстетическое наслаждение — это психическое напряжение, вызванное двумя противоположными аффектами, которые в конце разрешаются в катарсис, т.е. уничтожают друг друга, как два противоположных заряда. Поэтому, с нашей точки зрения, деструктивное наслаждение — это всегда столкновение комфорта и ужаса и наоборот, как некое психологическое колебание, как некий насос, качающий адреналин. Эти два аффекта (комфорт и ужас) постоянно уничтожают друг друга и возникают микрокатарсисы, как некое деструктивное наслаждение. При этом возможен и большой катарсис, который вызывает опустошение или просветление сознания. Всё зависит от знака эстетического наслаждения (отрицательного или положительного).

Пример. Если персонаж просто остался жив. Это не катарсис. Если он погиб. Тоже не катарсис. Должна быть аннигиляция. Катарсис — это то, что у зрителя вызывает экстаз. Если зритель садист, то для него катарсис — это смерть персонажа. Если зритель нормальный и сопереживающий, то для него катарсис — это жизнь героя. Последние сливаются с персонажем, становятся их частью, единятся, сопереживают, что и есть духовность. Чувствовать боль другого как свою. Духовность ближе к Боли (за других), а не к Богу. Все грехи от того, что путают Боль и Бога.

Таким образом, истоки бездуховности в деструктивной эстетике. Её необходимо людям постоянно осознавать, и, по мере возможности, пресекать. Только в этом случае, личность откроет для себя способность чувствовать боль чужих как свою. В этом заключается основа единения людей, то есть духовности. В противном случае сама жизнь (через горе и страдания) заставит человека стать духовным.

Духовность — это такое производство ценностей, которое идёт не через механизм страдания других, а через механизм страданий самого человека за всё человечество.

Сострадание… Со-страдание. Со(вместное) страдание. Возможно, когда:
Одна личность страдает об одном, а другая, которая находится рядом, о другом.
Одна личность страдает за того, кто страдает, а другая страдает только за себя.
Обе личности страдают за себя. Причем одна страдает за себя через другого. Иными словами, внешние страдания за другого, происходят благодаря внутреннему страданию за себя.

Личность в этом случае как бы представляет себя страдающей по настоящему и лишь через такое чувствование страдает за другого. То есть, страдает за другого через себя (пропуская через себя), воображая себя также страдающей. Некоторые в процессе такого страдания могут полностью переключаться на страдания за себя. Им становится настолько плохо, что они перестают воспринимать рядом страдающего и уже не могут помочь ему. Таким образом, возникает вопрос: что есть истинное сострадание? Где та граница соотношения страдания за себя и страдания за другого, начиная с которой прекращается истинное сострадание.

Согласно Вейнингеру, истинно страдающий человек спокойно оказать помощь страдающему не может. Вейнингер в сестрах милосердия узрел зло. Что лучше для страдающего — истинное сострадание или помощь? Способно ли истинное сострадание помочь страдающему? До тех пор, пока в личности теплится здоровый эгоизм, и он страдает за другого через страдание за себя — он может оказывать помощь. В противном случае, он не может оказать помощь. Видимо существует некое этически оптимальное соотношение страдания за себя и за другого, которое позволяет такую комбинацию чувств называть состраданием в обыденном понимании этого слова. Истинное сострадание, с прагматической точки зрения, является злом. А с чисто этической — недосягаемым добром. Большим добром является страдание через страдание за самого себя, нежели чем отсутствие страдания, то есть безразличие к страдающему. Сочувствие — это чувствование другого через чувствование себя в роли другого. Так устроено наше ЭГО. Именно поэтому мы приходим к феномену святых личностей, для которых ЭГО минимизировано, и они слиты с единым духовным разумом. Для них нет «Я», нет субъекта. Есть нечто единое. Это есть феномен просветления — полного отсутствия ЭГО. Святые — истинные сострадатели. Они сострадают не через себя и через другого. Они соединены с ним сверхчувственной связью, ощущая вместе с ним и с другими единый организм. При этом они могут помогать страдающему. Но существуют ли они?"

Источник- http://psyfactor.org...o-masochism.htm

2)Статья Ольги Старовой "Средства массовой информации как источник агрессии":

"Наблюдаемый в настоящее время рост числа преступлений, связанных с насилием, особенно среди детей и подростков, заставляет задуматься о том, какие социальные условия ведут к этому.

Возможно, росту насилия способствует усиление индивидуализма и материализма в обществе? Или причиной является все более расширяющаяся пропасть между могуществом богатства и бессилием бедности? А может, назойливое смакование сцен насилия в «поделках» массовой культуры ведет к такому результату? Последнее предположение возникает потому, что всплеск физического насилия по времени совпал с учащением появления в СМИ, особенно на телевидении, кровавых сцен. Является ли наблюдаемая связь просто случайным стечением обстоятельств? Каковы результаты натуралистического изображения насилия в кино и на телевидении?

Многочисленные исследования агрессивного поведения, его приобретения и модификации провел канадский психолог Альберт Бандура (Albert Bandura) в рамках социально-когнитивной теорий. Этот подход предполагает, что моделирование влияет на «научение» в основном через его информативную функцию. Другими словами, наблюдая образец, обучаемые приобретают символические образы моделируемой деятельности, которая является прототипом для соответствующего или несоответствующего поведения. Такой процесс, названный А. Бандурой «научение через наблюдение», регулируется четырьмя взаимосвязанными компонентами:
внимание (понимание модели): человек следит за поведением модели и точно воспринимает это поведение;
процессы сохранения (запоминание модели): поведение модели, наблюдаемое ранее, сохраняется человеком в долговременной памяти;
моторно-репродуктивные процессы (перевод памяти в поведение): человек переводит закодированные в символах воспоминания о поведении модели в новую форму своего поведения;
мотивационные процессы: если потенциально присутствует позитивное подкрепление (внешнее, косвенное или самоподкрепление), человек усваивает моделируемое поведение.

Очевидно, что не все «научение» через наблюдение ведет к социально приемлемым результатам. Действительно, человек может научиться нежелательным и даже антиобщественным формам поведения посредством тех же процессов, которые способствуют развитию сотрудничества, сопереживания, альтруизма и навыков эффективного решения проблем.

А. Бандура убежден, что люди «научаются» агрессии, перенимая ее как модель поведения, наблюдая за другими людьми. Как и большинство социальных навыков, агрессивная манера поведения усваивается в результате наблюдения за действиями окружающих и оценки последствий этих действий.

Вот описание одного из экспериментов А. Бандуры, проводившегося в 1961 году. Воспитанник дошкольного учреждения Станфорда сидит на полу большой комнаты и мастерит что-то из бумаги и пластилина. В другой части комнаты находится экспериментатор в окружении игрушек. Поиграв несколько минут с машинками, женщина-экспериментатор встает и начинает бить молотком надувную куклу по имени Бобо, выкрикивая при этом ругательства. После того как ребенок несколько минут наблюдает этот взрыв, он идет в другую комнату, где видит много интересных игрушек. Минуты через две экспериментатор говорит, что эти игрушки предназначены для других детей. Фрустрированного ребенка отправляют в следующую комнату, где также много разных игрушек и среди них — кукла Бобо и деревянный молоток.

Если детям перед этим не демонстрировалась взрослая модель агрессивного поведения, они редко проявляли агрессию и, несмотря на фрустрацию, играли спокойно. Те же из них, кто наблюдал за агрессивным взрослым, очень часто брали молоток и начинали вымещать на Бобо свое недовольство. То есть наблюдение агрессивного поведения взрослого ослабляло у них процесс торможения. Более того, дети часто в точности воспроизводили действия и слова экспериментатора. Таким образом, увиденное ими агрессивное поведение не только снизило торможение, но и научило их определенному способу проявления агрессии.

В новаторских экспериментах Альберта Бандуры и Ричарда Уолтерса (Richard Walters) наблюдение детей за тем, как взрослые избивали надувную куклу, иногда заменялось просмотром этих же действий взрослого, снятых на кинопленку. Это давало во многом тот же самый эффект.

Сейчас телевизор прочно вошел в быт наших современников. В среднестатистической семье он работает до семи часов в день. Какие типы социального поведения моделируются в эти часы?

Американский психолог Джордж Гербнер (George Gerbner) из Пенсильванского университета начиная с 1967 года изучал сетку вещания телевидения США. Что же было обнаружено? Две из каждых трех программ содержали сюжеты насилия («действия физического принуждения, сопровождающиеся угрозами избиения или убийства, либо избиения или убийства как таковые»). Таким образом, к моменту окончания средней школы ребенок просматривает по телевидению около 8 тыс. сцен с убийствами и 100 тыс. других действий с применением насилия.

Размышляя по поводу своих исследований, Дж. Гербнер замечает:

«В истории человечества бывали и более кровожадные эпохи, но ни одна из них не была до такой степени пропитана образами насилия, как наша. И кто знает, куда нас унесет этот чудовищный поток зримого насилия... просачивающийся в каждый дом через мерцающие экраны телевизоров в виде сцен безупречно отрежиссированной жестокости».

Имитируют ли, зрители экранные модели поведения? В опросе, проведенном среди заключенных тюрем США, каждые девять из десяти допускали, что телевизионные программы о преступности могут научить новым криминальным трюкам, а каждые четверо из десяти признались, что пытались совершить преступления, увиденные когда-то на экране телевизора.

К каким же выводам приходят ученые, занимающиеся изучением этой проблемы?

Начиная с лабораторных исследований, предпринятых А. Бандурой и его коллегами в 60-х годах, было собрано значительное количество данных о влиянии телевизионного насилия на социальное поведение. Эти труды показывают, что длительная экспозиция насилия по телевидению может: увеличивать агрессивность поведения зрителей; уменьшать факторы, сдерживающие агрессию; притуплять чувствительность к агрессии; формировать у зрителей образ социальной реальности, не вполне адекватный действительности. Остановимся более подробно на этих влияниях.

Наибольшее число фактов, свидетельствующих, что насилие, демонстрируемое на экране, способствует агрессивному поведению, получено в результате лабораторных исследований. Обычно испытуемым предлагали для просмотра фрагменты программ либо с демонстрацией насилия, либо возбуждающих, но без показа насилия. Затем им предоставляли возможность выразить агрессию в отношении другого человека. Чаще всего это делалось при помощи регулируемого электрического разряда, который, как они знали, будет болезненным. Обычно исследователи обнаруживали, что испытуемые, которые смотрели программу, показывающую насилие, действовали более агрессивно, чем те, кто видел просто возбуждающую программу.

Хотя такое исследование очень наглядно, оно имеет и некоторые ограничения. Так, ученые отмечают, что воздействие на испытуемых увиденной сцены насилия сохраняется в течение короткого промежутка времени. Кроме того, действия, посредством которых экспериментатор предлагает нанести вред другому человеку (нажатие кнопки для электрического разряда), далеки от реальной жизни. Следовательно, уместен вопрос, насколько существенна для повседневной жизни информация о влиянии телевидения и «агрессивных» фильмов, полученная при помощи этих исследований?

Ответом на этот вопрос может служить лонгитюдное статистическое исследование, проведенное Ироном (Егоn) и его коллегами, которые в 1960 году обследовали школьников третьего года обучения (875 мальчиков и девочек) в небольшом городке северной части штата Нью-Йорк. Были изучены некоторые поведенческие и личностные характеристики этих детей, а также собраны данные об их родителях и домашнем окружении. На этом начальном этапе исследования было установлено, что восьмилетние дети, предпочитающие телевизионные программы с элементами насилия, числились в школе среди наиболее агрессивных.

Спустя десять лет ученые повторно обследовали 427 детей этой группы с целью обнаружить связь между количеством и содержанием телевизионных программ, которые они смотрели в возрасте восьми лет, и тем, насколько агрессивными они стали. Было обнаружено, что частое наблюдение насилия в детстве предопределило агрессивность в возрасте 18 лет, другими словами, наблюдалось стабильное агрессивное поведение на протяжении десяти лет. Фактически единственным предвестником мужской агрессии в возрасте 18 лет (даже после контроля на враждебность по другим факторам) была степень насилия в тех телевизионных программах, которые любили смотреть дети.

В 1987 году Ирон и его коллеги обнародовали данные еще одного исследования — 400 индивидуумов из той же группы, которым к тому времени было приблизительно по 30 лет. Как и ранее, агрессивное поведение было стабильным на протяжении всего прошедшего времени. Те, кто был агрессивен в детстве, к 30 годам имели не только неприятности с законом, но и проявляли жестокость в отношении своих жен и детей. Более того, учеными была обнаружена устойчивая связь между количеством программ с элементами насилия, которые дети смотрели в восьмилетнем возрасте, и вероятностью того, что они совершат серьезные преступления, став взрослыми.

Проведенные эксперименты вызвали озабоченность общественности и заставили обратить внимание на эту проблему Главное медицинское управление США. Была проведена серия новых исследований, которые подтвердили предыдущий вывод: наблюдение насилия вызывает агрессию.

При изучении влияния телевидения на повседневное поведение использовались разнообразные методы, в разработке которых принимали участие множество людей. В 1986 и 1991 годах были проведены сравнительные анализы результатов корреляционных и экспериментальных исследований, на основании которых исследователи пришли к заключению: просмотр фильмов, содержащих антисоциальные сцены, тесно связан с антисоциальным поведением. Экспериментальные работы свидетельствуют о наличии именно такой причинно-следственной связи. «Мы не можем не прийти к выводу, — заключила в 1993 году комиссия Американской психологической ассоциации по насилию среди молодежи, — что наблюдение сцен насилия повышает общий уровень насилия.» Вывод, сделанный в результате проведенных исследований, состоит не в том, что телевидение является определяющей причиной социального насилия, скорее можно говорить о том, что телевидение — лишь одна из причин.

Получив совпадение корреляционных и экспериментальных доказательств, исследователи задумались над тем, почему наблюдение насилия оказывает такое влияние на поведение индивидуума. Можно предложить три объяснения. Во-первых, социальное насилие вызывается не наблюдением самого насилия, а возбуждением, которое возникает в результате такого наблюдения. Возбуждение же обычно нарастает лавинообразно, последовательно заряжая энергией различные виды поведения. Во-вторых, наблюдение насилия растормаживает. Еще в эксперименте А. Бандуры взрослый, ударив куклу, продемонстрировал ребенку допустимость подобных вспышек, что привело к ослаблению торможения у последнего. Наблюдение насилия активизирует мысли, связанные с ним, программируя зрителя на агрессивное поведение. В-третьих, отображение насилия в средствах массовой культуры вызывает подражание. Дети в экспериментах А. Бандуры повторяли специфическое поведение взрослых, будучи его свидетелями. Коммерческая телеиндустрия рекламирует модель для употребления. Какова же эта модель? Уместно привести пример. В боевиках полицейские палят из пистолетов почти в каждом эпизоде, в то время как исследования, проведенные в Чикаго в 1989 году, свидетельствуют; что настоящие полицейские стреляют из личного оружия в среднем один раз в 27 лет.

Рассмотрев влияние телевидения на поведение, необходимо коснуться вопросов, связанных с мышлением. Каковы когнитивные влияния наблюдения сцен насилия? Снижает ли чувствительность к жестокости продолжительное наблюдение таких сцен? Искажает ли это восприятие реальности? Что произойдет, если несколько раз повторить какой-либо эмоционально возбуждающий стимул, например неприличное слово? Согласно законам психики, в последнем случае эмоциональная реакция со временем будет «затухать». Есть все основания полагать, что неоднократный просмотр насилия делает наблюдателей безразличными к нему в будущем.

В экспериментах Рональда Дребмена (Ronald Drabman) и Маргарет Томас (Margaret Thomas) у испытуемых регистрировали (по кожно-гальванической реакции) изменение эмоционального состояния во время просмотра видеозаписи либо телевизионной программы с элементами насилия, либо захватывающего чемпионата по волейболу. Было установлено, что обе записи в равной степени вызывают эмоциональный подъем. Затем, во время второго этапа исследования, испытуемые становились наблюдателями реальной ситуации, которая выглядела как явная конфронтация, угрожающая физическим насилием ее участникам. Как и предполагали исследователи, те испытуемые, которые смотрели телевизионную программу с элементами насилия, реагировали на агрессию менее эмоционально, чем остальные. Очевидно, просмотр телевизионных программ, демонстрирующих насилие, сделал этих испытуемых менее восприимчивыми к случаям насилия в «реальной» жизни.

Наконец, стоит задаться следующим вопросом: каким образом воображаемый телевизионный мир влияет на представления человека о мире реальном? Дж. Гербнер полагает, что в этом отношении влияние телевидения весьма мощно, потенциально любые передачи могут оказывать такое действие.

Наблюдение за подростками и взрослыми показало, что люди, смотрящие телевизор не менее четырех часов в день, более уязвимы для агрессии со стороны других и считают мир более опасным, чем те, кто проводит у телевизора два часа в день или меньше.

Несомненным фактом является то, что сообщения о насилии оказывают большое влияние на возникновение у людей страхов. Так, в ходе своих исследований Хит (Heath) классифицировал газетные отчеты о разбойных нападениях по таким категориям, как случайность (отсутствие очевидной мотивации), сенсационность (странные и жуткие подробности) и местоположение (около дома или далеко). Затем у читателей газет выясняли, какие чувства вызывают у них сообщения. В результате оказалось, что когда люди читают о местных преступлениях, они пугаются больше в том случае, если преступление классифицируется как случайное (немотивированное) и в сообщении приводятся сенсационные подробности, чем в том случае, когда ни один из этих факторов не выделен в газетном отчете.

Исследования, проведенные в США в 1988 году, показали, что средний десятилетний ребенок проводит перед телевизором больше времени, чем в классе, и это положение не меняется уже более 20 лет. Фактически средний американский ребенок смотрит телевизионные передачи около 30 часов в неделю. Какое же социальное поведение моделируется в результате такого поглощения телевизионных программ? Отчет Национального института психического здоровья (1982) свидетельствуют, что к шестнадцатилетнему возрасту средний телезритель, вероятно, уже видел около 13 тыс. убийств и множество других актов насилия. Так, согласно данным Д. Ж. Гербнера, который с 1967 года проводил оценку развлекательных программ для детей, демонстрирующихся в самое удобное время, в среднем в них показывается пять актов насилия в час, а в утренних субботних программах для детей — около двадцати в час. Исходя из этой статистики можно сделать вывод, что просмотр насилия по телевидению содействует агрессии, по крайней мере косвенно, а напрямую ведет к межличностным проблемам. Кроме того, статистические и экспериментальные исследования позволяют сделать вывод, что просмотр насилия по телевидению снижает чувствительность зрителей к агрессии, ослабляет сдерживающие внутренние силы и изменяет восприятие действительности.

Почему сейчас назрела необходимость обратить серьезное внимание на вопрос демонстрации насилия в средствах массовой информации нашей страны?

После того как в России рухнул «железный занавес», что, бесспорно, является благом, на телевизионные экраны страны хлынул поток американских и западноевропейских боевиков и фильмов ужасов. Российский кинематограф поспешил откликнуться на новые веяния созданием фильмов, наполненных натуралистически снятыми сценами жестокости. Информационные программы соревнуются между собой в том, кто сильнее напугает телезрителя: Компьютерные игры, которые становятся доступными все большему числу детей и подростков, зачастую тоже пропагандируют жестокость. Может быть, в этом заключается одна из причин роста преступности в России на протяжении последних десяти лет? Ведь, как показывают исследования, проведенные в Соединенных Штатах, Канаде и Южной Африке с 1957 по 1989 год, всегда и везде с появлением телевидения возрастает количество совершенных убийств.

На наш взгляд, сегодня представляется целесообразным провести новые исследования влияния демонстрации сцен насилия на психику человека, особенно детей и подростков, с учетом возникновения таких факторов воздействия, как компьютерные игры. Результаты этих исследований должны быть доведены до широкой общественности с тем, чтобы защитить подрастающее поколение от излишней и неоправданной демонстрации жестокости. В этой связи очень актуально звучит вопрос, заданный согражданам Платоном еще в IV веке до нашей эры: «Разве можем мы так легко допустить, чтобы дети слушали и воспринимали душой какие попало мифы, выдуманные кем попало и большей частью противоречащие тем истинам, которые, как мы считаем, должны быть у них, когда они повзрослеют?».

Источник- http://psyfactor.org/lib/starova.htm

#14 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 460 сообщений

Отправлено 16 Сентябрь 2014 - 10:18

Некоторые итоги в статье Г. Ю. Чернова "Массовые явления постиндустриальной эпохи":

"В последней трети XX века в жизни развитых стран Запада все сильнее дает о себе знать совокупность перемен, позволяющих говорить о возможном переходе к качественно новому — постиндустриальному состоянию общества. Сам термин постиндустриальное, то есть «после-индустриальное» общество выражает лишь факт определенного разрыва с предшествующим типом общественной организации, оставляя открытым вопрос о критериях различения, факторах перехода к новому качеству существования социума.

Раньше других, еще во второй половине 60-х годов, об этом обществе заговорили Ж. Фурастье и А. Турен. Ж. Фурастье в работе «40.000 heures» (1965 г.) рассматривал постиндустриальное общество в качестве определенной альтернативы, даже антитезы индустриального. В отличие от последнего, новое общество будет, по его мнению, «цивилизацией услуг»; городской образ жизни все больше будет вытесняться пригородным; экономический и потребительский рост заменится «нулевым ростом». А. Турен, автор книги «Постиндустриальное общество» (1969 г.), увидел сущность изменений в следующем: если истоком индустриального общества был способ производства, основанный на владении движимой и недвижимой собственностью или денежным капиталом, то в основе нового типа общества лежит способ производства, базирующийся на владении знаниями; и источник возможного будущего неравенства может заключаться во владении или не владении информацией (интеллектуальным капиталом) (154, с. 31).

Американский социолог Д. Белл, как Ж. Фурастье, констатирует переход от индустриального общества к «сервисному»: уже к 1970 году, по его данным, 65% всей рабочей силы США было сосредоточено в сфере услуг, в то время как в промышленности и строительстве — 30%, а в сельском хозяйстве — менее 5% (16, с. 330). Однако в выделении ведущих признаков нового общества он солидаризируется и с А.Туреном, отмечая, в частности, что «с сокращением рабочего времени и с уменьшением роли производственного рабочего становится ясно, что знания и способы их практического применения замещают труд в качестве источника прибавочной стоимости» (там же, с. 332). Он особо отмечает роль новых компьютерных технологий, способных преобразовать всю инфраструктуру будущего «информационного» общества. Информация рассматривается им не только в качестве экономического, но и важного социального фактора: информация — это власть, доступ к ней есть условие свободы (там же, с. 335). Элита постиндустриального общества — это элита знающих людей, ее признаками являются образование, компетентность.

О. Тоффлер видит сущность переходных процессов во всеобщей децентрализации и демассификации общества, в превращении «электронных коттеджей» в центральные ячейки будущего общества. В качестве главной движущей силы цивилизации «третьей волны» он называет «когнитариат», то есть, в сравнении с пролетариатом, людей, использующих в своей трудовой деятельности не физическую мощь, а накопленные знания (92, с. 58). Промышленное производство не вытесняется на периферию, но претерпевает серьезную структурную перестройку: во-первых, в связи с переходом к «мягким», высокоэкологичным технологиям; во-вторых, с приоритетным развитием отраслей по производству электронно-вычислительной техники, а также связанных с биологией, с космической индустрией, «аквакультуры»; в-третьих, с тем, что занятость собственно индустриальным трудом будет сведена к минимуму (158, с. 90).

Все эти перемены, как правило, связываются западными исследователями с растущими успехами в области наукотехники и технологии, с расширением удельного веса и мощи техносферы.

В последние годы в изучение новой фазы развития общества включились» и российские ученые. В качестве характерных черт хозяйственной и социальной жизни стран, вступивших в постиндустриальную стадию, ими выделяются:

— преобладание в структуре занятости «третичной» сферы (согласно статистическим данным, к 1991 году в сфере услуг и научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ (НИОКР) наиболее развитых стран Запада и Японии было задействовано от 52 до 66%о занятого населения, в то время как в промышленности — 25-30%) (110, с. 82-83);

— информатизация, автоматизация и роботизация отраслей материального производства;

— резкое сокращение удельного потребления природных ресурсов;

— высокий образовательный и культурно-профессиональный уровень населения и созданный на его основе мощный научно-технический потенциал, включая НИОКР, способный решать самые насущные проблемы, в том числе экологические;

— высокий уровень достатка и потребления подавляющего числа граждан этих стран;

— низкие темпы прироста населения (и возрастание роли иммигрантов на рынках неквалифицированного труда (132, с. 4-5).

При этом отмечается, что постиндустриальное развитие протекает на фоне растущей глобализации процессов и проблем, связанных как с предшествующей, так и с новейшей стадиями. К концу XX века глобализация мирохозяйственной системы проявляется в оформлении подлинно мировых рынков всех видов товаров, валют, ценных бумаг, интеллектуальной собственности, трудовых ресурсов, услуг производственной инфраструктуры, маркетинга и рекламы, биржевого и банковского дела и т.п. В интересующем нас ракурсе в определенной мере можно говорить и о формировании глобального информационного пространства, среди главных интегрирующих и консолидирующих факторов которого приоритетные позиции занимают потребительские стереотипы и другие «ценности» западной «массовой культуры». Уровни потребления средних слоев населения экономически развитых стран, благодаря «демонстрационному эффекту», вызванному повсеместным распространением голливудских фильмов, телесериалов, рекламы ТНК, стали приоритетными целями в жизни широких слоев населения едва ли не в большинстве стран мира (там же, с. 3). Таким образом, как мы уже отмечали ранее, можно говорить о формировании элементов глобального (или международного) массового сознания. Локальный постиндустриальный центр (высокоразвитые страны Запада) за счет глобализации мирохозяйственных связей все больше подчиняет и использует страны «третьего мира» в качестве своей периферии, «провинции», наводняя их остаточными формами производственной деятельности (индустриализм, монокультурный агросектор) и остаточными, по сути, духовными продуктами.

В жизни самих западных стран влияние новых технологических, демографических факторов ведет к новому типу профессиональной стратификации общества, росту образовательного ценза (прежде всего — специального образования), утверждению в качестве нормы высоких стандартов потребления. Что же касается высказываний американских и французских ученых по поводу «нулевого роста», децентрализации, демассификации формирующегося общества, то они носят, по крайней мере на нынешнем этапе, скорее рекомендательный, нежели констатирующий характер. Наряду с появлением ряда новых факторов, действительно порождающих тенденции к демассификации, продолжают действовать достаточно мощные прежние детерминанты (господство рынка, СМИ в качестве глобального коммуникатора, ценностей «массовой кулыуры», преобладание сформированного ими типа «массового человека» на всех уровнях социальной иерархии).

Деятельность и взаимодействия большинства индивидов все так же, а может быть и еще в большей степени, построены на началах корпоративного солидаризма. Являясь участником определенной корпорации, сплачивающей своих членов исключительно на началах общих материальных интересов, совместного извлечения выгоды против остального мира, индивид лишь функционально, но не эмотивно включен в коммуникацию с коллегами. Взаимоотношения корпораций с внешним миром — это прежде всего борьба за рынки, прибыль и жесткая конкуренция с соперниками. Одним из непременных современных средств рыночной борьбы выступают маркетинг и реклама, главной целью которых является «увещевание» потенциального потребителя, причем реальные потребительские свойства товара отходят на второй план по отношению к броской упаковке и рекламе. Коммуникация корпорации с внешним миром носит в итоге корыстный, преимущественно ложный, фиктивный характер. Такой же характер носит, по большей части, и деятельность включенного в корпорацию индивида, чего он не может время от времени не осознавать. Однако, являясь участником, субъектом единичного акта недобросовестной коммуникации, он одновременно оказывается заложником и жертвой, объектом огромного числа манипулятивных по отношению к себе акций, число которых прямо пропорционально числу действующих в данном социуме корпораций, включая и политические. Такое направление социальных взаимодействий подрывает основы доверия людей как по отношению друг к другу, к общественным институтам и другим социальным и экономическим субъектам, так и к социальной коммуникации и информации в целом, ведет к дальнейшему углублению атомизации и социального отчуждения индивидов.

Одновременно с этим усиливающийся информационный, в особенности рекламно-информационный, поток деструктивно влияет на психику множества людей. Одурманивающее воздействие коммерческой рекламы, в особенности телевизионной, с ее суггестивными методами отмечал еще Э. Фромм: «...наступление на разум и чувство реальности преследует человека повсюду, не давая ему передышки ни на миг: и во время многочасового сидения у телевизора, и за рулем автомобиля, и в ходе предвыборной кампании с присущей ей пропагандистской шумихой вокруг кандидатов и т.д. Специфический результат воздействия этих суггестивных методов состоит в том, что они создают атмосферу полузабытья, когда человек одновременно верит и не верит происходящему, теряя ощущение реальности» (177, с. 210).

Журнал «Рекламный мир» рисует картину, которая не только рядовому человеку, но и фантасту конца XIX века могла бы показаться гротескной и сюрреалистической: «Газеты — малая толика того, что называют advertising media, куда входят телевидение — наземное, спутниковое, аналоговое, цифровое и т.п.; журналы на любой вкус; бильборды и крытые автобусные остановки; реклама в кино и реклама в небе (с помощью самолетов, оснащенных дымовыми приспособлениями). Все средства хороши для достижения умов и кошельков клиентов. Последний писк в рекламе — использование спортсменами контактных линз с нанесенным на них логотипом производителя спортивной обуви» (107, с. 7). Для достижения «умов и кошельков клиентов», в особенности клиентов ТНК (Marlboro, Coca-Cola, McDonald's и др.) разрабатываются целые рекламные стратегии, учитывающие ныне особенности национальных ментальностей, предлагающие использование в качестве посредников местных специалистов (171, с. 7-8).

В русле рекламного бизнеса целенаправленно создаются и технологии психотропного по сути воздействия на человека, нейролингвистического программирования психики. Так, в России недавно была создана компьютерная нейролингвистическая система ВААЛ, позволяющая составлять тексты с заданным вектором воздействия на массовую аудиторию, прогнозировать эффект рекламных обращений. Выявляя ряд «тонких» характеристик текста, таких как степень его архетипичности, агрессивности, сексуальной нагруженности, использование нескольких видов восприятия, система позволяет создавать тексты, оказывающие сильное, причем неосознаваемое воздействие на человеческое восприятие, массовую аудиторию. Авторы информации, не скупясь на похвалы, без тени смущения сообщают, что мы имеем дело ни с чем иным, как техникой программирования человеческого поведения, что эта программа защищена и уже «успешно используется рекламными агентствами, службами PR, политическими и коммерческими организациями, властными структурами» (70, с. 20). Нельзя не подивиться росту профессиональной базы манипулятивных институтов, равно как и ощутить себя участником (подопытным?!) социального эксперимента «нового типа», нацеленного на тотальное зомбирование и абсолютную управляемость общества и индивида бюрократическими и олигархическими «элитами».

Рост объема потребления различной информации и оперирование ею человеком постиндустриального общества реально ведут к постепенному вытеснению предметной деятельности, непосредственной коммуникации их символическими суррогатами. Человек все больше времени проводит в «общении» с объектами информационных технологий (ЭВМ, персональные компьютеры, сети и передающие устройства), теле- и радиоканалами, а не с себе подобными или с природной средой.

В самой структуре потребления неуклонно растет объем информационно-аттрактивных потребностей, рассматриваемых ныне чуть ли не в качестве «первичных», что особенно наглядно проявляется в сфере новейших досуговых предпочтений. Ряд публикаций позволяет нам рассмотреть состояние данной проблемы на примере Франции и России. Так, Ж. Дюмазедье, автор авторитетной концепции «революции свободного времени», приводит следующие данные: за столетие (1888-1988 годы) средняя продолжительность занятости на производственных предприятиях городского рабочего во Франции сократилась с 4 тысяч до 1,6 тысяч часов за год (54, с. 41). Сокращение рабочего времени сопровождалось развитием системы социальных гарантий, предусматривающей выход на пенсию в 60 лет, пятинедельный отпуск, введенный во Франции с 1982 года пятидневную рабочую неделю и 7,5-часовой рабочий день. За 10 лет (1978-1988 годы) продолжительность рабочего времени сократилась в среднем более, чем на 3 часа (там же, с. 41). Временной бюджет, а также значимость свободного времени в глазах индивида по отношению к времени рабочему неуклонно растут в постиндустриальную эпоху.

Данные французской прессы за 1990 год свидетельствуют, что в структуре досуга пассивное времяпрепровождение откровенно преобладает: 94% французов (против 57%> в 1987 году) имеют в личном пользовании телевизор и проводят перед экраном в среднем по 3 часа в сутки, что составляет 40% от общего фонда свободного времени. Другие формы проведения досуга не могут конкурировать с телепередачами. Лишь 27 минут в среднем ежедневно уделяется чтению, 11 минут — прогулке, 2 минуты — религии (183, с. 60). Авторы социологических опросов приходят к выводу о том, что в бюджете свободного времени французов различные формы массовой культуры (телевидение и легкая музыка) «отвоевывают все новые территории», тогда как «серьезная культура» лишь удерживает прежние позиции (там же, с. 63). Характерна точка зрения французского социолога Ж. Липовецкого, согласно которой современная личность, живущая в «эре пустоты», хотя и не носящей характера трагического апокалипсиса, как бы «потребляет собственное существование» посредством досуга и СМИ (там же, с. 41).

В России телекоммуникации также вытесняют иные формы досуга, потребления культуры, а также «собратьев по цеху» — другие виды СМИ и каналы «массовой культуры». По данным СВ. Туманова, электронные СМИ становятся полными монополистами на «информационном рынке» пресса теряет влияние и рейтинги, в то время как рейтинг популярных телепрограмм и телеканалов существенно выше и стабильнее (160, с. 83-84) (здесь, правда, надо учесть фактор удорожания цен на подписки при обнищании большинства самих подписчиков). Происходит своеобразное «окукливание» людей, ведущих, часто вынужденно, замкнутый образ жизни и проводящих досуг у телевизора за просмотром сериалов о «сладкой жизни», — своеобразный вариант российского эскапизма. Итогом всего этого являются нарастание пассивизации, снижение жизненной активности человека, растущая артизация сознания (полунаркотическая жажда зрелищ и утрата грани между зрелищем и реальностью), его иллюзорность.

Технизация и урбанизация человеческой деятельности ведут к формированию техносферы и техносферных условий человеческой жизни и деятельности, а это, в свою очередь, приводит к потере физических и психических качеств людей. Значительные статистические и социологические данные по этой проблеме приведены в докладе Э.С. Демиденко на XIX Всемирном философском конгрессе (43). Физически и психически ослабленный организм поддается все большему внушению, гипнозу и зомбированию, о чем свидетельствуют исследования одного из видных российских психологов Ю. Горного и многих других. Так, Ю. Горный свидетельствует, что в 60-е годы только 7-8% участников массовых гипнотических представлений поддавались гипнозу, а сейчас — уже 22-23% (там же, с. 18). Согласно статистике, уже к середине 80-х годов под угрозой психических заболеваний находились около 40 млн американцев и, по утверждению философа Дж. Рифкина, быстрый рост психических заболеваний в Америке идет параллельно с осуществлением информационной революции (92, с. 59).

Среди особенностей современного массового сознания мы можем отметить также неимоверный рост человеческих потребностей, которые выросли во много десятков раз по сравнению с обществом земледельческим. Рост потребностей, особенно социально-культурных, казалось бы явление отрадное и желаемое. Но удовлетворение разрастающихся потребностей осуществляется за счет уничтожения живого, значительной части биосферы, ее невосполнимых ресурсов, за счет «убийства» биоприроды, фундамента человеческой жизни. И речь идет уже не только об убийстве природного мира, биосферы вокруг человека, но и о приобретающем массовые масштабы целенаправленном вытеснении биоприродного в самом человеке. Стремление массового человека к новым, тиражируемым рекламой, стереотипам красоты, к долголетию и «вечной молодости» побуждает его к замене кажущихся несовершенными органов и компонентов тела их искусственными аналогами. Чего стоит одна только «эпидемия» трансплантации силиконовых грудей и мышц в странах Запада. Искусственное в противовес естественному в ноосферно-техносферном мире может стать и уже подчас становится объектом социального престижа. «Новая культурная парадигма, — замечает Э.С. Демиденко, — состоит и в том, что социальный человек ради своего социального возвышения должен в самом себе убивать природного человека» (44, с. 103). Поэтому проблемы экологии природы, тесно переплетающиеся с проблемами экологии самого человека, обретают сегодня все более четко очерченную связь с проблемами социальной и индивидуальной этики. Отрицание негативных сторон антропоцентризма Нового времени и связанных с ним концепций неограниченного роста и потребления должно, как представляется, вести не к полному отказу от антропоцентризма (человек и впредь будет оставаться в центре философского и научного интереса), а к синтезу данной мировоззренческой установки с принципом биоцентризма. Этот принцип означает, что, не отказываясь от пользования природной средой, человек должен сосредоточиться и на преобразовании собственной природы во имя сохранения окружающей человека среды (биоприроды) и одновременного обеспечения выживания биочеловека (28, с. 170-171).

По нашему мнению, сегодня содержание этого принципа должно включать в себя и еще один важный аспект: человек должен рассматривать собственную биологическую составляющую как непременный признак своего вида, как относительно «закрытую» для искусственных изменений «заповедную зону». Иначе постоянные вторжения в живую ткань человеческого тела, манипуляции, связанные с технологиями воспроизводства человеческой жизни (выращивание эмбрионов в пробирках, клонирование и т.п.) грозят не только размыванием и утратой антропоморфных признаков, но и далеко идущими социальными последствиями, в частности, разрушением института семьи, материнства и отцовства, на что обращает внимание Д.С. Лихачев (94, с. 19). Однако такая предпочтительная для современности — биоцентрическая этическая и деятельностная ориентация находит своего оппонента в структурах мышления новейшего «человека массы», в которых намечается определенный дрейф от биоцентризма и антропоцентризма к техноцентризму, к фетишизации искусственного, вне биологического.

Весьма серьезная проблема, нашедшая отражение в трудах российских ученых-философов В.А. Кутырева и Э.С. Демиденко, — это переход от мира природно-естественного к миру культурно-искусственному, который трансформирует урбанистического человека и преобразует его в постчеловеческое существо.

В.А. Кутырев посвятил этому вопросу свою книгу, которую озаглавил «Естественное и искусственное: борьба миров» (89). Об этой же проблеме пишет Э.С. Демиденко: «Урбанизация и индустриализация мира с их культурными изменениями выступают лишь начальным моментом более глубинного перехода — не только и не столько от мира сельско-аграрного к промышленно-городскому, сколько от мира биосферно-природного к миру ноосферно-искусственному...» (45, с. 69). ,

Появление таких тенденций в современной культуре не может не сказаться на массовом сознании. Главной отличительной чертой такой культуры является нарастание ее интеллектуальности, наукоемкости, «потока сознания», когда человеческие мысли и идеи, а не «суровая действительность» все больше становятся главными «действующими лицами» современной культурной жизни. Духовный мир человека, его сознание в эпоху динамичного рождения и смерти идей и теорий определяются все больше и больше мыследеятельностью, порой далекой от реальности, от насущных нужд и острейших проблем современной жизни. Вот, например, что пишет А. Бретон о творческих принципах сюрреалистов: «Сюрреализм. Чистый психологический автоматизм... Диктовка мысли при отсутствии какого бы то ни было контроля со стороны разума, вне какой бы то ни было эстетической и моральной озабоченности...» (цит. по 19, с. 312).

Движение человечества к искусственно-культурной жизни может привести, как считают американские философы, анализирующие проблемы компьютерной техники, А. Болонкин и X. Моравек, к потере человека биосферного и к утверждению постчеловеческого существа. Если В А. Кутырев и Э.С. Демиденко рассматривают человека ближайшего будущего как биотехносоциальное существо, то американские исследователи — как полностью искусственное. «Нас ждет не вымирание, а будущее, которое с нашей нынешней позиции лучше всего можно назвать «постбиологическим» или даже «сверхестественным», — пишет Ханс Моравек. — В этом мире человеческий род будет сметен мощной волной совершенно иной культуры, созданной его искусственными потомками» (115, с. 6).

Такое постчеловеческое будущее перестает казаться фантастическим, если учесть тенденции, заложенные в современном массовом сознании, и состояние самого «человека массы»:

— его ориентация на комфортность существования, на «удобство» любой ценой, фетишизация техники, которая обеспечивает такие удобства, стремление избавиться от всех видов деятельности помимо досуговой, передоверив их технике и киборгу;

— его ценностный релятивизм, позволяющий внедриться вначале моде, а затем, возможно, и предпочтению искусственного (в том числе искусственной крови, органов, искусственного тела) как более совершенного и долговечного;

— его онтологическая неспособность мыслить в категориях общечеловеческого;

— наконец, внутренняя деградация антропоморфных характеристик, делающая «массового человека» потенциальным аутсайдером в будущей конкурентной борьбе или коэволюции с киборгом.

Вот далеко не полный перечень факторов, благоприятствующих такому направлению социальной и антропологической эволюции «человека массы».

Образчики такой человеческой деградации налицо. Результатом длительной шлифовки в недрах индустриального, а позже — и раннего постиндустриального обществ является индивид, социальный тип, наделенный особыми свойствами. В обладателе так называемого «рыночного характера», как писал Э. Фромм в своей работе «Иметь или быть?», легко угадывается довольно распространенный типаж представителя социально престижной «бело-воротничковой занятости» — нижнего и среднего звена банковского, торгово-коммерческого и рекламного бизнеса, у служащего учреждения, представителя «сферы услуг». «Рыночный человек» является как бы и продавцом и товаром в одном лице. В центре его внимания — забота о непрерывном поддержании собственной «потребительной стоимости»: залог успеха — то, насколько выгодно удается преподнести себя как «личность», насколько красива ее «упаковка». Для таких людей важно, насколько они «жизнерадостны», «здоровы», «агрессивны», «надежны», «честолюбивы» (168, с. 170). Имеют значение также происхождение, национальность, членство в клубе, знакомство с нужными людьми. Э. Фромм замечает в этой связи: «Человека заботит не его жизнь, не его счастье, а лишь то, насколько он годится для продажи». Стабильное личностное ядро у такого человека, как и у «извне-ориентированной личности» Д. Рисмена, практически отсутствует: его «Я» постоянно меняется в соответствии с принципом: «Я такой, какой я вам нужен» (там же, с. 170-171). Наконец, преимущественно рассудочное манипулятивное мышление сочетается у «рыночного человека» с атрофией эмоциональной жизни. В эмоциональной сфере эти люди беспомощны и наивны, не могут отличить подлинных чувств от фальши: поэтому, например, политики, изображающие сильные эмоции, имеют хорошие шансы привлечь к себе людей с «рыночным характером» (там же, с. 173).

Описанный Э. Фроммом человеческий тип, обладая всеми недостатками «идеального типа», как то — абстрагированием от ряда особенностей конкретной личности, пренебрежением деталями, — дает возможность выделить и рассмотреть целый ряд распространенных социальных недугов. Главный из них — это редукция личности, отказ от индивидуальности, основным признаком которой как раз и является наличие сильного и устойчивого внутреннего «Я». «Выветривание души», отказ от «Я» ради благ, превращение в практически лишенный эмоций, потенциально манипулируемый объект приближает такого индивида к биороботу, «киборгу наоборот», в рассудочное, но лишенное всей гаммы человеческого, существо, чье поведение абсолютно предсказуемо и управляется через систему стимулов, но при этом генетически и внешне обладающее всеми признаками человека. Этому вполне вероятному сценарию формирования такого рода «аномального человечества» — не столько через экологически и техногенно обусловленную деградацию, дебилизацию, сколько через чрезмерную «рационализацию» сознания новейшего типа «массового человека» — необходимо положить пределы.

Ученые-гуманисты всего мира, в частности А. Швейцер, X. Ортега-и-Гасет, Э. Фромм, А. Печчеи, Д.С. Лихачев, давно уже начали бить тревогу. Ведь разум без блага, без соотнесения с нравственными основами человеческого бытия может оказаться разрушительным. И, по мнению исследователя зарубежной глобалистики В.М. Лейбина, вопрос сегодня не в том, как на основе использования, скажем, информатики перейти к «цивилизации разума», а как эту «цивилизацию» направить в русло совмещения научно-технического, социального и нравственного прогресса (92, с. 54).

Ключевое значение здесь имеет вопрос о регенерации и целенаправленном восстановлении социального престижа духовной культуры и нравственной элиты, основ социальной этики и ценностей творчества, на чем настаивает ортегианский культурцентристский подход. Есть идеалы, достойные борьбы, достойные быть целью человеческого существования. «Борьба за индивидуальность» в рамках западной цивилизации сегодня представляется окончательно проигранной в пользу «массовости», «человека массы». Россия стоит на полпути между прежней тоталитарной массовостью и «вползанием» в фарватер массовости западного образца, со всеми обрисованными в нашей работе последствиями. Спасение видится в обращении к основам великой русской культуры с ее громадным гуманистическим потенциалом, вынуждавшим считаться с собой даже тиранов. Но для ее актуализации нужны подвижники.

В завершение еще несколько слов о том, каким видится будущее «массового общества», «человека массы». Прогнозы здесь самые различные.

Когда мы вчитываемся в диагноз «массовой» болезни общества X. Ортеги-и-Гасета, нас охватывает чувство ненадежности, футурологический пессимизм. Но это не парализующий волю, безысходный пессимизм отчаявшегося затворника, а деятельный пессимизм, побуждающий к активному поиску способов реставрации высокой духовной культуры.

Прогноз же О. Тоффлера, напротив, оптимистичен. В развитии экономики США он видит тенденции, свойственные новой, «третьей волне», социальные потребности и предпочтения которой ведут к разукрупнению, индивидуализации производственного процесса, к востребованию более развитого, инициативного, творческого работника.

Крупносерийное производство сходит на нет, информатизация, доместикация труда полностью меняют характер общества, которое все больше демассифицируется. «Частичный работник» превращается в индивидуальность, творческую личность. Сам Тоффлер говорит о «третьей волне», о глобальной демассификации как общемировых тенденциях. Другое дело, что сегодня даже в США эта «третья волна» еще не стала повсеместным явлением. Что же говорить о России 90-х, где ускоренное свертывание индустриальных гигантов «второй волны» сочеталось лишь с падением производства товаров и жизненного уровня работников, а не с активным созданием рабочих мест нового типа («третьей волны»). Процессы омассовления, атомизации в обществе ширились, росли взаимное отчуждение, агрессивный индивидуализм. Часть общепризнанной культурной элиты, смыкаясь с бюрократией и нуворишами, с легкостью усваивала и публично проповедовала ценности «человека массы». Одиночные протесты подлинных представителей духовной элиты против разрушения культуры оказывались подобны гласу вопиющего в пустыне. Бюрократия, сама большей частью состоящая из «людей массы», зачастую оказывается органически не способной к разработке стратегии и поиску стимулов сохранения духовной элиты, формированию тенденции «перетекания» массы в элитарном направлении. Возможно, социальная наука, забив тревогу и дав солидный материал для решения проблемы, смогла бы активизировать общественное мнение, а через него и государственные институты, побуждая их к реальным действиям. Осмысление «массового» становится все более зрелым, и на этой основе возможно создание контртенденций, противовесов омассовлению общества. Необходимо вернуть статус социального лидера творческим, созидательным силам, духовной элите и в национальном, и в общемировом масштабе."

Источник- http://psyfactor.org/lib/chernov5.htm





Количество пользователей, читающих эту тему: 1

0 пользователей, 1 гостей, 0 анонимных