Перейти к содержимому


Метаморфозы марксизма

теории последователей

Сообщений в теме: 29

#1 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 697 сообщений

Отправлено 17 Сентябрь 2014 - 10:18

Читая дискуссии, часто наталкивался на путаницу между таким течением политической мысли как марксизм и марксистскими теориями выдвинутыми последователями К.Маркса, иной раз до неузнаваемости изменявшими первоначальные построения.
В связи с этим открываю тему посвященную теориям сподвижников Маркса и более отдаленных во времени деятелей. Многие из них оказали и оказывают влияние на сегодняшнее состояние спектра политических взглядов общества.
Я не ставлю себе цели оценить взгляды с точки зрения их правильности/неправильности, а лишь проинформировать о сущности данных политических теорий.

#2 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 697 сообщений

Отправлено 17 Сентябрь 2014 - 10:23

Первый рассматриваемый теоретик - основатель т.н. "ревизионизма" - Э.Бернштейн.

Статья В.В. Волкова "Актуальная история: Э. Бернштейн (1850 – 1932)"

"Итак, Эдуард Бернштейн родился 6 января 1850г., в Берлине. Его отец начинал свою трудовую жизнь жестянщиком, затем работал на железной дороге кочегаром и около 30 лет - машинистом паровоза. Семья была многодетной, жила скромно, но почти все дети получили профессиональное образование. После окончания гимназии родственники устроили Эдуарда сначала в коммерческое училище, а потом младшим учеником в банкирский дом братьев Гутентаг. Эдуард хорошо освоил биржевое и бухгалтерское дело и в конце 1871 г. был принят в банкирский дом Ротшильдов, где проработал до 1878г. На политические симпатии Э. Бернштейна огромное влияние оказали события начавшейся в 1870г. франко-германской войны, провозглашение республики в Париже и Коммуна. Его восхитили поведение лидеров брауншвейгского комитета социал-демократов, приветствовавших республику во Франции и преданных за это военному суду, выступления в защиту республики депутатов рейхстага, социал-демократов А. Бебеля и В.Либкнехта. Он познакомился с ними в Берлине в 1871г., в феврале 1872г. стал членом Берлинской секции I Интернационала, а затем и членом берлинской организации социал-демократической рабочей партии Германии, основанной в 1869г. на съезде в г. Эйзенахе. Квалификация Бернштейна, его активная практическая работа создали ему известность в партийных кругах и в 1874г., когда готовился объединительный съезд эйзенахцев и лассальянцев, он был включен в состав согласительной комиссии по выработке принципов объединения, а на самом съезде в Готе в 1875г. его избрали членом исполкома партии. В сентябре 1878г. в Германии был принят закон, направленный против социал-демократии, запрещавший партию, рабочие собрания, выпуск партийных газет. Последовала волна арестов. Незадолго до этого финансировавший издания партии филантроп К.Гехберг решил перебраться в Швейцарию и пригласил Бернштейна стать его личным секретарем. Приглашение было принято и с октября 1878г. началась продлившаяся 23 года жизнь в эмиграции. 10 лет Бернштейн прожил в Цюрихе, где участвовал в создании социал-демократических организаций и занимался литературной работой. Примерно в это же время он начинает знакомиться с работами К. Маркса и Ф. Энгельса. Вскоре руководство партии решило поручить ему редактирование газеты «Социал-демократ», которая печаталась за границей и нелегально перевозилась в Германию. А. Бебель считал, что кандидатуру редактора должны одобрить К. Маркс и Ф. Энгельс и в декабре 1880г. Бебель и Бернштейн совершили поездку в Лондон. В результате состоявшихся бесед Бернштейн приобрел полное доверие Маркса и Энгельса. Как редактор, он оказался на своем месте и его работа неизменно получала высокую оценку руководства партии. Кроме того, он вел активную издательскую деятельность по публикации работ Маркса и Энгельса, начал сотрудничать в издававшемся К. Каутским с 1883г. теоретическом журнале «Нойе Цайт». Деятельность газеты «Социал-демократ» в конце концов побудила германские власти оказать нажим на правительство Швейцарии и последнее весной 1888г. потребовало, чтобы газета и ее редакция покинули территорию страны; новым местом пребыванием редакции стал Лондон. Здесь редакторская деятельность Бернштейна продолжалась до осени 1890г., когда германский рейхстаг отказался продлить действие исключительного закона против социалистов, партия стала легальной и выпуск «Социал-демократа» был прекращен. Самому Бернштейну въезд в Германию был запрещен и он остался в Лондоне, продолжая сотрудничество в «Нойе Цайт». В эти годы он много общался с Ф. Энгельсом; их отношения носили характер тесной дружбы и этим объясняется то обстоятельство, что именно Бернштейна, наряду с А. Бебелем, Энгельс назначил своим душеприказчиком, т.е. исполнителем завещания. (В осенний день 1895г. Э. Бернштейн, «старый союзник коммунистов» Ф. Лесснер и супруги Эвелинг опустили в море урну с прахом Ф. Энгельса). В Лондоне Бернштейн постоянно общался с виднейшими деятелями британского социалистического и профсоюзного движения, вникал в его проблематику, внимательно следил за деятельностью социал-демократической партии Германии (и участвовал в выработке знаменитой Эрфуртской программы социал-демократической партии Германии - СДПГ).

В результате предпринятого им анализа Бернштейн пришел к выводу, что в связи с новыми факторами развивающегося капиталистического производства (акционерные общества, картелирование, распространение кредита , что обеспечивало приспособление системы к меняющимся условиям; развитие корпораций, трестов и картелей осуществляющих планирование выпуска товаров, что уменьшало анархию производства, которая, по мнению ортодоксальных марксистов, влечет капитализм ко все более острому и потрясающему его основы кризису и к гибели), парламентскими успехами социал-демократии и в связи с тем, что ряд важных положений марксистской теории, на которых базировалась партийная программатика, не находит подтверждения в реальной действительности, необходимо пересмотреть стратегию и тактику партии, Для этого, по его мнению, следовало: преодолеть несоответствие между теорией и практической деятельностью СДПГ, которая, придерживаясь революционной фразеологии, на деле проводила реформистскую политику; разрешить коллизию «реформа или революция» в пользу первой и, наконец, превратить СДПГ в партию демократически-социалистических реформ. ,Здесь надо сказать, что, как пишет Т. И. Ойзерман в упомянутой выше книге, еще при жизни Энгельса ряд влиятельных деятелей СДПГ поставили вопрос о необходимости пересмотра некоторый положений марксистской теории и в этом плане Бернштейн более-менее систематически изложил их общие сомнения. Его заслуга состояла в том, что он рассматривал марксизм как научную теорию, а не как свод неколебимых догматов и считал, что теоретические подходы, развивавшиеся Марксом и Энгельсом, как и любая теория, могут быть подвергнуты критическому анализу, сопоставлены с фактами и на этом основании подтверждены, либо отставлены.

Свои соображения Бернштейн изложил в 1896-1898гг. в серии статей, опубликованных в «Нойе Цайт» под общим заглавием «Проблемы социализма». Содержавшаяся в них критика теории и практики марксизма вызвала резкую негативную реакцию в рядах социал-демократии. В ответ на критику и по предложению руководства СДПГ Бернштейн в 1899г. написал книгу под названием «Проблемы социализма и задачи социал-демократии», в которой обобщил свои взгляды и дал ответ критикам. Подробно пересказывать содержание книги, рассказывать о полемике вокруг нее мы здесь не будем, интересующимся можно порекомендовать упомянутые выше работы Н. Е. Овчаренко и Т. И. Ойзермана. Мы просто познакомим посетителей сайта с некоторыми суждениями Бернштейна, обратившись для этого непосредственно к тексту книги. Высказывания Бернштейна мы сопроводили небольшими комментариями.

В первой же главе своей работы Бернштейн отмечает целый ряд противоречий учения Марксом и Энгельсом, в частности, теории развития общества, теории классов и теории обнищания. Он полагает, что задачу по внесению единства в теорию и в восстановление единства между теорией и практикой Маркс и Энгельс оставили своим ученикам. «Но эту задачу – считал Бернштейн - можно разрешить лишь тогда, когда мы мужественно дадим себе отчет в пробелах и противоречиях теории. Другими словами, дальнейшее развитие марксистского учения должно начаться с критики его. Нынче обстоит дело так, что на основании Маркса и Энгельса можно доказывать все. Это весьма удобно для апологетов и литературных казуистов. Но тот, кто сохранил хоть немного теоретического смысла, для которого научность социализма не есть «только вещь для показа, которую в торжественных случаях вынимают из серебряной шкатулки, а в остальное время забывают», тот, раз осознав эти противоречия, почувствует вместе с тем и потребность устранить их. В этом, а не в вечном повторении слов учителей, заключается задача их учеников»(стр. 27).

Самому серьезному разбору Бернштейн подверг марксистскую теорию развития общества. Согласно воззрениям, господствовавшим тогда среди социал-демократов, из этой теории следовало, что по мере развития капитализма классовая структура общества становится все более простой, исчезают промежуточное слои и нарастает поляризация между численно возрастающим и все более нищающим пролетариатом и численно сокращающейся и становящейся все более богатой буржуазией.

Бернштейн же на основании данных статистики утверждал, что, вопреки прогнозу теории, в ходе развития капиталистического производства структура общества усложняется - оно включает многочисленные социальные слои, характеризующиеся экономическими, психологическими, идеологическими, политическими, профессиональными признаками. Сложной становится внутренняя структура классов. В частности, «…. современный наемный рабочий класс не представляет той однородной, в одинаковой мере отрешенной от собственности, семьи и пр. массы, какую предвидел «Коммунистический манифест» …. именно в наиболее развитых фабричных индустриях господствует целая иерархия дифференцированных рабочих, между группами которых царит лишь весьма умеренное чувство солидарности. ….. (стр. 125). Иначе и не может быть, как чтобы существенные различия в занятиях и доходностях не вызвали в конце концов и разного образа жизни и различных требований жизни. Искусный механик и рабочий в каменноугольных копях, декоратор и носильщик, скульптор или модельщик и кочегар ведут, вообще говоря, совершенно различный образ жизни и имеют весьма различные потребности. Там, где борьба за положение в жизни не ведет ни к каким столкновениям между ними, тот факт, что все они наемные рабочие, может изгнать из мысли эти различия, и сознание, что они ведут одинаковую борьбу с капиталом, может вызвать живую взаимную симпатию. Но между такой …. социал-политической симпатией и экономической солидарностью – еще большая разница, которую сильное политическое и экономическое давление может нейтрализовать, но которая по мере того, как спадает это давление, неизбежно выплывает … на поверхность (стр. 127).

…. Промышленные рабочие ведь составляют повсюду меньшинство населения: в Германии, например, вместе с работающими на дому они едва составляют семь миллионов из 19-ти экономически самостоятельных лиц. Кроме того, мы имеем еще служащих по технической и т.п. части, служащих в конторах, сельских рабочих и пр. Здесь повсюду дифференциация еще резче выражена, о чем ничто так ясно не свидетельствует, как скорбная история движений, имевших целью организовать эти категории в профессиональные союзы. Вообще, нет ничего ошибочнее, чем на основании известного формального сходства положения выводить одинаковость образа действия на деле. Служащий в какой-нибудь торговой фирме стоит в отношении к своему патрону формально в том же положении, что и промышленный рабочий по отношению к своему работодателю, а все же, за исключением низшего персонала крупных домов, он будет чувствовать себя социально ближе к нему, нежели последний – к своему, несмотря на то, что разница в доходах очень часто значительнее (стр. 128).

…….. стремление промышленных рабочих к социалистическому производству в значительной степени представляет еще больше предположение, чем факт. На основании роста числа социалистических голосов на выборах можно, действительно, вывести постоянное увеличение числа лиц, симпатизирующих социалистическим стремлениям; тем не менее никто не станет утверждать, что все социалистические голоса исходят от социалистов. …. в Германии, где социал-демократия сильнее, чем где бы то ни было, против 4.5 мил. взрослых рабочих в промышленности, к которым надобно прибавить еще с полмиллиона взрослых служащих в торговле, стоят все-таки лишь 2.1 мил. социалистических избирателей. Больше половины индустриального рабочего класса Германии относится к социал-демократии еще равнодушно, отчасти же даже враждебно.

Кроме того, избирательные голоса, поданные за социалистов, являются, прежде всего, выражением скорее неопределенных желаний, нежели определенных намерений. В положительной работе за социалистическую эмансипацию принимает участие гораздо меньший процент рабочего класса. Тред-юнионистское движение в Германии обнаруживает отрадный прогресс. Все же к концу 1897г. оно насчитывало в своих рядах лишь 420 тысяч человек …. Отношение организованных рабочих к неорганизованным будет как 1 к 11. ….. рабочие, которые проявляют … живой интерес в освободительном движении своего класса, составляют 40% социал-демократических избирателей»
.

Усложняется и структура буржуазии, и позиция социал-демократии по отношению к ней должна, по мнению Бернштейна, претерпеть изменения.

«То, что именуется буржуазией, представляет собой весьма разношерстный класс, состоящий из всевозможных слоев с разнообразнейшими и разнородными интересами. Эти слои в конце концов держатся вместе лишь тогда, когда они видят себя либо одинаково притесняемыми, либо в одинаковой опасности. В данном случае речь, естественно, может идти лишь о последнем. Буржуазия образует однородно-реакционную массу потому, что все ее элементы чувствуют себя в одинаковой опасности со стороны социал-демократии, - одни в своих материальных, а другие – в идеологических интересах, т.е. их религии, патриотизме и желание избавить родину от ужасов насильственной революции» (стр. 196).

«Но это совершенно лишне. Социал-демократия не угрожает ей, каждому в одинаковой степени, и уж наверное никому, как личности. Она сама вовсе уж не так бредит насильственной революцией против всего не-пролетарского мира. Чем яснее это будет сказано и доказано, тем скорее исчезнет этот своеобразный страх, так как многие элементы буржуазии, чувствуя себя притесняемыми, с другой стороны, скорее восстанут против этих притеснений, распространяющихся также на рабочую массу, нежели против рабочих: они охотнее вступят в союз с рабочими, нежели с этими притеснителями. Быть может, эта вспомогательная армия не вполне надежная; но уж наверное нельзя воспитать хороших союзников, заявляя им, что мы, дескать, поможем вам слопать врага, но вслед затем мы слопаем вас ……» (стр. 196).

Несостоятельным являлось, по мнению Бернштейна, и положение теории о нарастающей поляризации общества, обусловленной тем, что по мере развития капитализма процесс обобществления влечет за собой разорение массы мелких производителей и концентрацию средств производства в руках небольшой кучки капиталистов. Опираясь на статистику, Бернштейн указывает, что прогресс капиталистического производства не влечет абсолютного или относительного уменьшения числа собственников. Статистика показывает, что растут число акционерных компаний и число акционеров и что самый большой рост обнаруживают средние предприятия.

Сделанный Бернштейном, на основании данных статистики, вывод о том, что концентрация и централизация капитала не приводит к исчезновения мелких предприятий или к уменьшению их количества, что число имущих в обществе с каждым годом растет, также встретил резкие возражения со стороны ортодоксальных марксистов. В частности, К.Каутский на съезде СДПГ в Штутгарте в 1898г. по этому поводу заявил: «Если бы это было так, то момент нашей победы не только не отодвинулся бы на весьма отдаленное время: мы вообще никогда не достигли бы цели. Если увеличиваются капиталисты, а не неимущие, то мы удаляемся все больше и больше от цели. По мере того, как развитие идет вперед, - то укрепляется капитализм, а не социализм» (стр. 252).

На это Бернштейн возражал следующим образом:
« …… Что число имущих увеличивается, а не уменьшается, не есть изобретение буржуазных экономистов-гармонистов, а факт, констатируемый податными чиновниками – весьма часто к досаде того или иного лица – факт, который в настоящее время нет никакой возможности поколебать. Но что может этот факт говорить относительно возможности победы социализма? Почему должно зависеть от него или, точнее, от его опровержения, осуществление социализма? А просто потому, что так, по-видимому, предписывает диалектическая схема, что из лесов грозит выпасть брус, если согласиться, что общественный прибавочный продукт присваивается не уменьшающимся, а увеличивающимся числом имущих. Но этот вопрос затрагивает лишь умозрительную доктрину: для фактических же стремлений рабочих он играет вполне второстепенную роль. Им не затрагивается ни борьба за политическую демократию, ни борьба за демократию в промышленности. Шансы этой борьбы зависят не от бруса концентрации капитала в руках уменьшающегося числа магнатов …… , а от роста общественного богатства и, именно, общественных производительных сил в связи с общим социальным развитием и, в частности, умственной и нравственной зрелости самого рабочего класса» (стр. 253).

Одним из важнейших положений, на которых базировалась идеология социал-демократии, был так называемый закон абсолютного и относительного обнищания рабочего класса в ходе капиталистического развития и основанное на нем мнение о безнадежности положения рабочих при капитализма. Бернштейн считал, что это положение не выдержало испытания временем и, естественно, был подвергнут за это погромной критике. При этом один из главных аргументов критиков Бернштейна состоял в том, что многие свои доводы он черпал у «буржуазных» ученых-экономистов. Он сам писал об этом в своей книге следующее.

«Г. Плеханов …. причисляет меня к противникам научного социализма потому, что я не изображаю положение рабочего класса безнадежным и признаю это положение способным к улучшению, равно как и другие факты, которые констатировали буржуазные экономисты (стр. 244). …. согласиться с чем-либо таким, что буржуазные экономисты выставили против социал-демократических предвзятых людей – какое это великое заблуждение! ….. Ошибка еще не стоит того, чтобы ее поддержали, потому лишь, что ее разделяли некогда Маркс и Энгельс, и истина нисколько не теряет в значении от того, что ее впервые нашел или сформулировал антисоциалистический или нечистопробный социалистический экономист. В области науки тенденциозность не дает никаких привилегий и не издает никаких декретов к остракизму. …… Г. Плеханов называет это «эклектическим сочетанием (научного социализма) с учением буржуазных экономистов. Как будто девять десятых элементов научного социализма не заимствовано из сочинений «буржуазных экономистов» и как будто вообще существует партийная наука!» (стр. 245) … …

«К несчастью для научного социализма г.Плеханова, …. фразы относительно безнадежности положения рабочего класса подверглись изменению в книге, озаглавленной: «Капитал. Критика политической экономии». Там читаем мы относительно совершенного фабричным законом 1847г. «физического и нравственного возрождения» текстильных рабочих в Ланкашире, которое бросалось в глаза самым близоруким. ….. В той же книге значится, что современное общество «не есть какой-нибудь неизменный кристалл, а организм, способный к развитию и постоянно находящийся в процессе изменения». ….. Дальше говорится, что автор отвел результатам английского фабричного законодательства так много места в своей книге для того, чтобы дать импульс подражанию на континенте и содействовать тому, чтобы процесс преобразования общества совершался в более гуманных формах. ….. А так как с 1866г., когда это писано было, названное законодательство не ослабло, а усилилось, …. то в настоящее время еще меньше может быть речи о безнадежности положения рабочего, нежели прежде. …… » (стр. 247).

« ….. мне могут возразить, что Маркс, конечно, признавал эти улучшения; но как мало имели эти частности влияние на его основные воззрения, видно уже из главы об исторической тенденции капиталистического накопления в заключении первого тома «Капитала». На это я могу ответить, что, поскольку это верно, оно говорит против этой главы, а не против меня. Эту многократно цитируемую главу можно понимать весьма различным образом. Я думаю, что я был первый, кто истолковал ее, и притом не раз, как суммарное описание тенденции развития, которая присуща капиталистическому накоплению, но которая на практике не осуществляется в чистом виде и потому может и не вести к описанному там обострению противоположностей.

Энгельс ни разу не возражал против этого истолкования и ни устно, ни в печати не называл его ложным. ……. Если мы вышеупомянутую главу будем читать с этой точки зрения, то мы всегда, даже при отдельных положениях, будем подразумевать слово «тенденция» и тем избавимся от необходимости примерять их с действительностью при помощи приемов толкования, совершенно противоречащих здравому смыслу. Но тогда глава сама, по мере того, как фактическое развитие будет идти вперед, будет лишаться все больше и больше своего значения, ибо ее теоретическое значение заключается не в установлении всеобщей тенденции к капиталистической централизации и накоплению, … а в самостоятельном изложении Марксом обстоятельств и форм, под которыми она осуществляется на более высокой ступени, и результатов, к которым она имеет повести. Но в этом отношении фактическое развитие вызывает к жизни все новые и новые учреждения и силы, все новые и новые факты, в виду которых изображение Маркса становится недостаточным и в соответствующей степени перестает служить картиною грядущего развития. …….

Можно, впрочем, главу эту и иначе понимать. Можно ее понимать так, что все упомянутые и некоторые могущие еще произойти улучшения являются лишь временными средствами против давящих вниз тенденций капитализма, что они составляют незначительные видоизменения, которые принципиально не могут оказать противоположное противодействие констатируемому Марксом обострению противоположностей, и что эти противоположности, в конце концов, если и не буквально, то по существу наступят, …. и приведут к указанному катастрофообразному перевороту. …..

По-моему, нельзя категорически объявить одно понимание верным, а другое – ложным. Для меня эта глава скорее являет наглядный пример того дуализма, который проходит через весь капитальный труд Маркса и в менее яркой форме выступает в других местах. Этот дуализм заключается в том, что труд этот должен был быть научным исследованием и вместе с тем доказать тезис, выработанный еще до того, как сочинение было задумано, - другими словами, что в его основе лежит схема, заключавшая в себе с самого начала тот результат, к которому ее развитие имело привести. ……. Маркс в принципе принял разрешение утопистов, но признал их средства и доводы негодными. Он взялся поэтому за пересмотр их, внося в дело все прилежание, критическую проницательность и любовь к истине, какие характеризуют научного гения. Он не замолчал никаких важных фактов, и не старался, пока предмет исследования не имел никакого непосредственного отношения к конечной цели аргументационной схемы, насильно умалять значение этих фактов. До этого момента его труд свободен от всякой тенденции, необходимо противоречащей научности, ибо общее сочувствие освободительным стремлениям рабочего класса само по себе не стоит научности на пути. Но как только Маркс приближается к таким пунктам, где эта конечная цель подвергается серьезному риску, он становится нерешительным и ненадежным, он приходит к таким противоречиям, какие были указаны в настоящем сочинении ….. и тогда обнаруживается, что этот великий научный гений был все-таки, так или иначе, в плену у доктрины» (стр. 249).


Сегодня, когда у нас весьма широко используется термин «демократия», а некоторые политические силы заявляют себя чуть ли не единственными демократами, небезынтересно напомнить, что понимал под этим термином Э.Бернштейн и, заодно какую позицию он отстаивал в отношении либерализма. Это понимание является важным элементом всей его концепции.

« …. что такое демократия? Ответ …. на первый взгляд можно ограничить переводом: «народное правление». Но уже после небольшого размышления видно, что это определение – чисто поверхностное и формальное, и что почти все, употребляющие слово демократия, разумеют под этим нечто большее, чем просто форму правления. Мы ближе подойдем к предмету, если выразимся отрицательно и переведем: «демократия – отсутствие классового господства», обозначая тем такое состояние общества, в котором ни один класс не пользуется специальными привилегиями по сравнению с целым обществом. …. это отрицательное объяснение имеет еще и то преимущество, что оно менее, нежели выражение «народное правление», дает место мысли о подавлении личности большинством, которому современное сознание безусловно противится. Мы нынче признаем подавление меньшинства большинством «недемократическим», хотя первоначально оно считалось вполне совместимым с народным правлением. В понятии демократия заключается для современного мировоззрения известное правовое представление об одинаковых правах всех членов общества…. . ( стр. 173). Не отсутствием всяких законов демократия может отличаться от других политических систем, а лишь отсутствием таких, которые создают или допускают изъятия, основывающиеся на собственности, происхождении и исповедании, - не совершенным отсутствием законов, ограничивающих права отдельных лиц, а устранением всех законов, ограничивающих всеобщее правовое равенство, т.е. одинаковые права для всех (стр. 174 ). … Демократия есть в одно и то же время и средство, и цель. Она – средство завоевания социализма и вместе с тем форма его осуществления. ….. Демократия есть принципиально уничтожение классового господства, если она фактически еще не значит уничтожение классов. ….» (стр. 176).

«….. Можно еще порекомендовать соблюдать меру при воинственных выходках против «либерализма». Совершенно верно, что великое либеральное движение нового времени оказало большие услуги, прежде всего, капиталистической буржуазии, и партии, которые присвоили себе имя либеральных, были или сделались с течением времени телохранителями капитализма. Между этими партиями и социал-демократией может естественно царить лишь одна вражда. Но что касается до либерализма, как всемирно – исторического движения, то социализм не только хронологически, но и по духовному содержанию своему является его законным наследником…… Развитие и обеспечение свободной личности составляет цель всех социалистических мероприятий, даже таких, которые извне кажутся принудительными. Ближайшее исследование всегда показывает, что дело идет о таком принуждении, которое «увеличивает» сумму свободы в обществе и дает больше свободы большему кругу, нежели оно отнимает. Устанавливаемый законом нормальный рабочий день, например, есть фактически установление минимальной свободы, т.е. запрещение отчуждать свою свободу больше, чем на определенное число часов ежедневно ….. (стр. 183).

Либерализм имел своей исторической задачей разбить оковы, которые налагали на развитие общества стесненное хозяйство и соответствующий правовой порядок средних веков. То обстоятельство, что он вскоре принял прочную форму буржуазного либерализма, не опровергает того, что он выражает гораздо более широкий общественный принцип, завершением которого будет социализм. Социализм не хочет создать никаких новых оков. Личность должна быть свободною – не в метафизическом смысле, как мечтают анархисты, т.е. свободной от всяких обязательств по отношению к обществу, а свободной от всякого экономического принуждения в своем движении и выборе профессии. Подобная свобода для всех возможна лишь через посредство организации. В этом смысле социализм можно было бы назвать также и организационным либерализмом, так как ….. организации, которых социализм требует, и притом в той форме, в какой он их требует ….. – это именно либерализм, т.е . их демократическое устройство, их доступность» (стр.186).


Таким образом, социал-демократия, по мнению Бернштейна, призвана преодолеть ограничения либерализма, для которого свобода, по сути, является достоянием лишь привилегированных членов гражданского общества – буржуа. При этом «…. никто не думает о том, чтобы желать исчезновения современного общества, как граждански благоустроенной формы общежития. … Социал-демократия не имеет в виду упразднять это общество и превращать его членов в пролетариев: она скорее стремится к тому, чтобы поднять рабочего с социального положения пролетария на уровень гражданина и таким путем сделать гражданство всеобщим. Она не хочет на место гражданского поставить пролетарское общество, а лишь заменить капиталистический общественный строй социалистическим» (стр.182).

Каким представлялся Бернштейну путь перехода к социалистическому строю? Отвечая на этот вопрос, Бернштейн исходит из выявленной им несостоятельности теоретических положений, на которых базировалось представление большинства социал-демократии о неизбежности скорой катастрофы капитализма. Он также часто ссылается на последние работы Энгельса, прежде всего на его введение к работе Маркса «Классовая борьба во Франции с 1848 по1850гг», где намечалась тактика, не рассчитанная на скорую катастрофу. Бернштейн считал принципиальным исключение из марксистской теории положения о необходимости насильственной революции для социалистического переустройства общества (что, надо сказать, вообще-то соответствовало взглядам основоположников марксизма после 70-х годов, когда они указывали, что в развитых демократических странах переход может происходить демократическим, мирным путем ).
Аргументация Бернштейна сводилась к следующему.


«Марксизм …. проповедовал, указывая на потенциальные способности индустриального пролетариата, политическую борьбу, как самую важную задачу движения. Но он при этом вращался в целом ряде противоречий. И он признавал – чем и отличался от демагогических партий, - что рабочий класс не достиг еще зрелости, потребной для его освобождения, и что экономические условия недостаточно еще подготовлены к этому. Вопреки этому, однако, он постоянно прибегал к тактике, которая принимала оба эти условия почти за данные. Мы наталкиваемся в литературе его на места, где незрелость рабочих подчеркивается с резкостью, которая мало чем отличается от доктринерства первых социалистов, а вслед за ним сейчас - на такие, из которых можно было заключить, что вся культура, вся интеллигентность, все добродетели находятся только у рабочего класса и которые делали непонятным, почему, в самом деле, неправы крайние социал-революционеры и анархисты насилия. Соответственно с этим политическое действие всякий раз перекраивалось в зависимости от ежеминутно ожидаемой революционной катастрофы, по сравнению с которой законодательная работа долгое время казалась лишь каким-то …. временным ресурсом. И мы никогда не останавливались на принципиальном обсуждении вопроса, чего можно ожидать от законодательной работы, и чего – от революционной. …….

В общем, можно сказать, что революционный путь (всегда в смысле революционного насилия) дает более быстрые результаты, поскольку речь идет об устранении препятствий, которые привилегированное меньшинство ставит поперек пути социального прогресса: его сила лежит на стороне отрицательной.

Конституционное законодательство работает в этом отношении, в общем, медленнее. Его путь обыкновенно – путь компромисса, не упразднения, а примирения приобретенных прав. Но он сильнее революции там, где социальному прогрессу мешают предубеждения, ограниченный горизонт большой массы, и он представляет большие преимущества там, где речь идет о создании прочных жизнеспособных экономических порядков, - другими словами, в деле положительной социал-политической работы. …….

Когда нация достигает такого политического состояния, при котором права имущего меньшинства перестают быть серьезным препятствием к социальному прогрессу и отрицательные задачи политической борьбы отступают позади положительных, взывание к насильственной революции превращается в пустую фразу. Можно свергнуть правительство, какое-нибудь привилегированное меньшинство, но не народ.

Закон сам по себе, при всем влиянии своего авторитета, подкрепляемого вооруженной властью, часто бессилен против укоренившихся обычаев и предрассудков народа. ….. Против перешедшей в традицию испорченности чиновничества и беспечности народной массы часто умолкают самые благие законы и учреждения. ….. Нация, народ – есть лишь в представлении нечто единое, и провозглашенный законом суверенитет народа не делает еще это единство и в действительности определяющим фактором. Он может поставить правительство в зависимость как раз от тех, против которых оно должно было быть сильнее, - от чиновников, дельцов, собственников периодической печати. И это справедливо относительно революционных правительств не меньше, чем относительно конституционных» (стр. 257).


Обсуждая ближайшие задачи социал-демократии, Бернштейн указывает, что «Современное социалистическое движение, каково бы ни было его теоретическое объяснение, является фактически продуктом влияния, которое правовые понятия, выработанные великой французской революцией и получившие, благодаря ей, всеобщее распространение, оказали на движение промышленных рабочих в пользу повышения заработной платы и сокращения рабочего времени (стр. 199).

….. поле деятельности социал-демократии не ограничено одним избирательным правом и парламентом. Для нее и вне парламента имеется обширное и богатое поле действий. Социалистическое рабочее движение существовало бы, если бы даже парламенты были для него закрыты. Ничто отчетливее не показывает это, чем отрадное пробуждение русского рабочего мира. Но с исключением его из представительных учреждений немецкое рабочее движение в значительной степени потеряло бы внутреннюю связь, соединяющую нынче его различных членов, оно получило бы хаотический характер, и на место спокойного, непрерывного движения твердым шагом вперед наступили бы движения взрывистые, с непрерывными поражениями и утратами.

Подобное развитие не соответствует интересам рабочего класса и не может казаться желательным тем противникам социал-демократии, которые сознают уже, что современный общественный строй не создан на вечные времена, а подчинен закону изменения, и что развитие через катастрофы с их ужасами и опустошениями может быть избегнуто лишь тем, что изменениям в отношениях производства и обмена и в классовом развитии будут давать выражения и в политическом праве. И число тех, которые видят это, постоянно увеличивается. Их влияние было бы значительно сильнее, чем теперь, если бы социал-демократия нашла в себе мужество освободиться от фразеологии, фактически уже пережитой, и захотела казаться тем, что она в действительности есть: демократически – социалистической партией реформ» (стр. 233)
.

Особенно резкие выпады в адрес Бернштейна, сопровождавшиеся обвинениями в отказе от требования социалистического преобразования общества, основывались на приписываемом ему выражение : «Движение – все, конечная цель – ничто !». На самом деле в одной из статей, опубликованной им в «Нойе Цайт», написано следующее: « Я признаю, что у меня чрезвычайно мало интереса, и я нахожу чрезвычайно мало смысла в том, что обычно понимают под «конечной целью социализма». Эта цель, чем бы она ни была, для меня совсем ничего не означает, а движение – все ». В книге «Проблемы социализма и задачи социал-демократии» Бернштейн вернулся к этому вопросу. Он писал:
«Мое выражение: «то, что обыкновенно называют конечной целью социализма, для меня ничто, а движение - все» многократно истолковывалось как отрицание всякой определенной цели социалистического движения. …… Я уже в свое время заявлял, что охотно отказываюсь от такой формулировки положения о конечной цели, которая допускает толкование, будто всякая формулируемая как принцип общая цель рабочего движения должна быть признана ничего не стоящей. Но то, что в господствующих теориях относительно исхода движения идет дальше такой в общих чертах намечаемой цели, определяющей принципиальное направление и характер движения, должно непременно закончиться утопистикою и когда-нибудь стать помехою и стеснением для действительного теоретического и практического преуспеяния движения. Кто лишь немного знаком с историей социал-демократии, тот знает, что партия стала великою благодаря постоянной оппозиции подобным теориям и борьбе с делаемыми из них выводами. …… Теория или принципиальное заявление, которое не настолько широко, чтобы позволить нам на каждой ступени развития примечать ближайшие интересы рабочего класса, постоянно будет нарушаться, подобно тому как все чурания «малых дел» реформы и отказ поддерживать близко стоящие к нам буржуазные партии всегда будут забываться» (стр. 240).


Любопытно, что ни критики Бернштейна, ни он сам почему-то не знали, что в вопросе о «конечной цели» у Бернштейна был весьма авторитетный предшественник. 11 мая 1893г. во французской газеты «Фигаро» появилось интервью Ф.Энгельса корреспонденту этой газеты. И в нем на вопрос: « Какую вы, немецкие социалисты, ставите себе конечную цель?» последовал ответ: «У нас нет конечной цели. Мы – сторонники постоянного, непрерывного развития, и мы не намерены диктовать человечеству какие-то окончательные законы. ...» (Соч., т.22, с.563.).

На этом мы завершим краткий обзор взглядов, изложенных Э. Бернштейном в книге «Проблемы социализма и задачи социал-демократии». Его позиция обсуждалась еще на нескольких партийных съездах, а затем руководство партии, опасаясь обострения внутрипартийной обстановки (число сторонников Бернштейна возрастало) свернуло дискуссию. Принято считать, что снять расхождение между реформистской практикой и некорректными теоретическими подходами, к чему призывал Бернштейн, германские социал-демократы смогли еще нескоро.

Что же касается самого Э. Бернштейна, то в феврале 1901г. он получил разрешение вернуться в Германию, поселился в Берлине и активно включился в общественную жизнь. Жилось ему непросто, так как рассчитывать он мог только на литературный заработок. Вскоре, в 1902 г., его выбирают депутатом рейхстага ( а затем неоднократно переизбирают ). Он занимается издательской работой, выпускает монографии и сборники документов по истории рабочего и социалистического движения, редактирует издание документов Маркса и Энгельса. Из работ, написанных им в эти годы, отметим для себя статью «Карл Маркс и русские революционеры», появившуюся в 1908г. в журнале «Минувшие годы» СПб, N 10 (с.1-24) и N 11 (с.1-24). Здесь он разбирает отношения Маркса и Бакунина, критически анализирует взгляды Маркса на судьбы славянских народов.

Когда началась мировая война, Бернштейн сразу же оказался среди противников позиции партийного большинства: уже 3 августа 1914г. на заседании социал-демократической фракции рейхстага он был в числе 14 депутатов, голосовавших против военного бюджета. В 1917г. партийное меньшинство, возглавляемое Г. Гаазе, К. Каутским и Э. Бернштейном образовало Независимую социал-демократическую партию. В годы войны Бернштейн поддерживал контакты с социалистами стран Антанты, обсуждал с ними возможности достижения перемирия в войне.

Октябрьский переворот в России Бернштейн расценил как установление однопартийной диктатуры, упраздняющее демократию. Со ссылкой на Энгельса он утверждал, что при достигнутом в России уровне общественного развития этот переворот в принципе не может привести к социализму. Ведь еще в книге «Проблемы социализма …..» Бернштейн отмечал, что обобществление средств производства должно быть неразрывно связано с развитием профсоюзов, местного самоуправления, кооперативного движения (а в России эти элементы были в лучшем случае в самом зародышевом состоянии). Без этого «так называемое общественное присвоение орудий производства имело бы следствием, вероятно, только безмерную растрату производительных сил, ряд бессмысленных экспериментов и бесцельные насильственное меры; политическое господство рабочего класса могло бы осуществиться лишь в форме диктаторской революционной власти, поддерживаемой террористической диктатурой».

Когда в ноябре 1918г. в Германии произошла революция и монархия пала, Бернштейн вернулся в социал-демократическую партию «большинства», ставшую правящей, чтобы активно участвовать в становлении новой, республиканской, Германии. В период революции 1918г. он оставался социалистом, убежденным в необходимости перехода от капиталистического строя к посткапиталистическому, но считал катастрофической идею проведения социалистических преобразований в отсутствие поддержки подавляющего большинства народа.

Одно время Бернштейн занимал пост комиссара по вопросам социализации, в 1920г. его вновь избирают депутатом рейхстага и он участвует в разработке налогового законодательства. Его выбирают делегатом съездов партии «большинства», а после восстановления единой СДПГ в 1922г. – делегатом съездов объединенной партии. В 1920-21гг. он участвует в выработке Герлицкой программы партии, выпускает ряд монографий по проблемам социализма. При этом он отмечал, что продолжает считать верными основные руководящие идеи марксизма. По состоянию здоровья, Э. Бернштейн в последние годы жизни отошел от активной политической работы. Он скончался 18 декабря 1932г. и на это событие отозвались виднейшие деятели международной социал-демократии.

В заключение отметим, что предпринятый Э. Бернштейном пересмотр (ревизия) марксистской теории вовсе не влек за собой отказа от социалистических целей. Он, однако, требовал пересмотра путей их реализации, поскольку теории обнищания рабочих и краха капитализма, несостоятельность которых обнаружил Бернштейн, являлись важнейшими предпосылками стратегии, рассчитанной на революцию. В полемике с ортодоксальным марксизмом Бернштейн развил теоретические представления, которые нельзя трактовать как антимарксистские. Просто он считал, что научные теории, разработанные Марксом и Энгельсом, как и любые другие научные теории, могут быть подвергнуты проверке на предмет их соответствия фактам и если возникает противоречие с прогнозами теории, то последняя должна быть пересмотрена.

Взгляды Бернштейна явились теоретическим обоснованием реформизма, в особенности тред-юнионизма, появившегося задолго до выступления Бернштейна и представлявшего движение самых широких масс трудящихся. И здесь важно сказать, что, ведя борьбу с оппортунизмом и реформизмом, оппоненты Бернштейна никак не желали признавать, что главной базой реформизма в социалистическом движении являются организованные в профсоюзы трудящиеся, ведущие борьбу за свои насущные интересы и не стремящиеся к революционному ниспровержению капитализма. Этим и объясняется тот факт, что именно вставшие на путь реформизма социал-демократические партии, давно отвергнувшие утопические идеи пролетарской революции и диктатуры пролетариата, стали массовыми партиями трудящихся. Те же, кто без устали противостоял «социал-предателям», на самом деле воевал не на жизнь, а на смерть с действительными тенденциями развития рабочего движения. Закономерным результатом подобной борьбы, которую долгие годы вели, например, «марксисты-ленинцы» стало то, что компартии экономически развитых стран сегодня представляют собой либо типичные «нишевые» образования с неуклонно падающей поддержкой со стороны избирателей (достаточно взглянуть на итоги парламентских выборов, скажем, во Франции, Греции и Португалии за последние три десятилетия), либо небольшие секты, либо трансформировались в некие партии «левых» (по сути, левое крыло социал-демократии). Сто десять лет назад, обличая Бернштейна, Г. В. Плеханов писал (см. Избр. Филос. Произв., М.: 1956г., т.2, с.363), что речь идет о том, «кому кем быть похороненным: социал-демократии Бернштейном или Бернштейну социал-демократией». Уже давно очевидно, что та часть социал-демократии (и ее последователи), которую критиковал Бернштейн, похоронена его критикой."

http://mrija2.narod.ru/sdpr283.html

#3 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 697 сообщений

Отправлено 18 Сентябрь 2014 - 10:47

Следующее направление- "австромарксизм".

Несколько статей и заметок о данной теории:

1) "АВСТРОМАРКСИЗМ - идеологическое и политическая течение, которое сложилось в в начале 20 ст. в австрийской социал-демократии (К. Реннер, О. Бауер, Г. и Ф. Адлери, Р. Гільфердінг и др.).

Для австромарксизма характерный реформизм, попытка соединить марксизм с неокантианством, программа культурно-национальной автономии. Между двумя мировыми войнами "австромарксистской" называли всю австрийскую социал-демократическую партию, которая стремилась занять особенную промежуточную позицию между социал-демократическим и коммунистическим движениями. Некоторые позиции австромарксизму нашли отображение в программных документах (1947, 1958, 1978) Социалистической партии Австрии.

Австромарксизм — условно обозначение теорий, которые имели хождение в Социал-демократической рабочей партии Австрии (СДРПА). Ее оонови были заложены еще к первой мировой войне. В рассмотренный период австромарксизм попробовал на себе влияние революционных событий Большого Октября в России, частичной стабилизации капитализма и потрясений экономического кризиса 1929— в 1933 г.

Экономические теории австромарксизму формировались в очень разноплановий политической ситуации Первой австрийской республики (1918—1938), когда СДРПА принимала участие в правительственной коалиции (1918—1920), была в оппозиции в 1 период относительного равновесия классовых сил (к последней трети 20-х годов) и, наконец, в жестокой конфронтации с буржуазией, которая придушила восстание военной организации СДРПА (февраль в
1934 г.). Наибольший вклад в развитие экономических концепций австромарксизму межвоенного периода внесли О.

Хотя австромарксисты приветствовали Большой Октябрь, для своей страны они видели другой путь перехода к социализму. В произведении «Путь к социализму» (1919) Бауер рассматривает социальную революцию как длительный процесс социально-экономических превращений — «дело творческой организаторской работы... результат многолетнего труда».

При этом нет необходимости лишать буржуазию средств производства. Главной угрозой Бауер считал экономический хаос и анархию в промышленности. Бауер постоянно подчеркивал, что построение нового, в его понимании, общества возможно с помощью создания уже при капитализме «очагов социализма».

Рост числа таких очагов, думал теоретик СДРПА, может привести к появлению социалистического общества без коренного ломания сформированных производственных отношений. Главным элементом этого пути Бауер считал процесс обобществления («социализации»). Разрабатывая теории в этом русле, он стремился учесть некоторые концепции прежних реформистских плинив (гильдейцив), а также опыт большевиков. Да, среди «источников яда социализации» он назвал «первые мероприятия большевиков в области организации народного хозяйства».

Однако собственно говоря бауеровска социализация противопоставлялась потому, что осуществлялось большевиками. Не соглашаясь с методами общественных превращении в Советской России, Бауер категорически отрицал против насильственной экспроприации частной собственности. Вместо ее он предлагал ввести «социальный» механизм налогообложения капитала, с помощью которого частная собственность могла бы постепенно эволюционировать в «общенародную». В. И. Ленин, ознакомив с некоторыми работами Бауера, поддал их серьезной критике, считая, что австромарксистска социализация отвлекает пролетариат от революционных действий. Вариант социализации Бауера он называл оторванным от реальности.

Практика как австрийского государства, так и других стран Западной Европы, по твердому убеждению В. И. Ленина, в то время,не давала основ для подобных планов. Став оппозиционной, СДРПА не только не потеряла интерес к вопросам экономической теории, но, напротив, усилила разработку многих хозяйственных проблем. Улучшение к середине 20-х годов экономической конъюнктуры давало основание рассматривать много вопросов с точки зрения ключевого тезиса австромарксизму — о возможности эволюции капитализма в социализм. Эта тенденция в первую очередь тяготела над авсгромарксистским пониманием вопросов собственности на средства производства, которые считались главным условием грядущих социально-экономических превращений. Больше всего ярко данная тенденция прослеживалась в произведениях К. Реннера.

В работе «Теория капиталистического хозяйства: марксизм и проблемы социализации» (1924) Реннер утверждал, что экспроприация вредна для экономики, потому что приводит до того, что производственный процесс перерывается и исчезает заинтересованность в получении прибыли. Экспроприацию большого капитала он считал возможной заменить «справедливой демократизацией собственности». Это, по словам Реннера, тем более полезно, потому что функции собственности, даже независимо от воли социалистов, подданные позитивным изменениям. Важной предпосылкой обобществления он считал «организацию здорового рынка» (прообраз будущей капиталистической интеграции), развивая выраженную им еще в годы мировой войны концепцию Соединенных Штатов Европы.

Позиции по проблеме обобществления были отбиты и в основном теоретическом документе СДРПА межвоенного периода линцской программы в 1926 г. В ней был четко зафиксирован принцип сосуществования частной и общественной форм собственности. Такой вывод выглядел двусмысленно на фоне достаточно резанием критики отрицательных черт капиталистического способа производства.

В программе говорилось о «нестерпимой экономической диктатуре финансового капитала, больших национальных и международных картелей и трестов», о «возмущении масс господством капитала над производством», о «стремлении масс вырвать у капитала средства производства и обмена, сделать их достоянием народа». Однако о том, каким образом выплывало осуществлять «справедливую демократизацию собственности», говорилось крайне расплывчато. Акценты делались на то, что уже при капитализме «капиталистическая собственность избавляется своих первобытных функций».

Главным методом лишения капиталистической собственности своих функций австро-марксисты считали систему «экономической демократии», о чем писал в работе «Пути осуществление» (1929) К. Реннер. «Экономическая демократия, — утверждал он, — перенимает функции, что до того считались неотъемлемыми прерогативами государственной власти...» Носителями этих функций должны были стать, по Реннеру, в первую очередь производственные советы на промышленных предприятиях, которые возникли в годы революционного подъема. Ряд конкретных положений относительно этих органов производственного самоуправления содержались и в Линцкой программы. В ней проблема экономической демократии рассматривалась в первую очередь относительно государственного сектора экономики, что благодаря демократизации производственного процесса повинный стать показательным для экономики в целом. Это будет способствовать, думали австромарксисти, осознанию работающими всех преимуществ экономики, которая находится в руках государства.

Кризисные потрясения, которые охватили с конца 1929 г. капиталистический мир, не обошли стороной и Австрию. Безработица, что и в годы относительной стабилизации капитализма было типичной для страны, превратилась для трудящихся в настоящее несчастье. К началу в 1932 г. почти каждый десятый житель Австрия не имел работы.

Свертывалось производство в первую очередь в такой важнейшей отрасли национальной экономики, как металлургическая промышленность. В этих условиях теоретики австромарксизму, что выходили в своих прежних концепциях из благополучного развития народного хозяйства, оказались перед необходимостью детального анализа новой ситуации для того, чтобы предложить пути
преодоления кризиса, начать поиски других, чем когда-то, путей «эволюции» в социализм.

В работе «Рационализация — ошибочная рационализация» (1931), написанного по горячим следам кризиса, О. Бауер попробовал рассмотреть это явление, исходя из теории циклического развития капиталистической экономики. Одной из главных причин, которые обусловили экономическую катастрофу, Бауер считал вызванное бурным развитием техники перепроизводство промышленной продукции, которое не вместилось в рамки традиционного капитализма.

В свою очередь одной из причин кризиса перепроизводства он считал бесплановость капиталистической экономики. Хотя в оценке конкретных причин кризиса Бауер, как и большинство теоретиков других социал-демократических партий, не дал полной, всеобъемлющей картины, однако он четко указал, что это разрушительное явление означает одновременно и идейно-политический кризис эксплуататорского общества. В своем языке на съезде СДРПА (1932) Бауер отмечал, что «доверие работающих масс к капитализму разрушено и не может быть відновлене»12. Теоретик австромарксизму сделал в этом языке вывод о том, что кризис рубежа третьего и четвертого десятилетий XX в. окончательно ликвидировал капитализм периода свободной конкуренции, проложил мостик к государственно-монополистическому капитализму.

Отличительными чертами этого строя должно быть плановое хозяйство, государственная регуляция экономики. Полемизируя с теми социал-демократами, которые допускали, что эти черты характерны только для социалистической общественной формации, Бауер считал, что в действительности намечается лишь одна из «форм перехода от капитализма к соціалізму»13. Отметим, что ученик Бауера — О. Лейхтер в труде «Крах капитализма» (1932) наметил основные параметры ГМК, спиввидносячи их из реформистским социалистическим идеалом. По его мнению, ГМК — это «уже больше не чисто капиталистическое состояние, потому что экономические законы капитализма уже частично реализованы». Но это еще далеко и не социализм, потому что «здесь в начале этого переходного периода господствуют экономические законы капіталізму»14. Много практических мероприятий теоретиков австромарксиму не выходило при рамке мероприятий, которая рекомендовала буржуазная экономическая наука того времени (например, кейнсианство), и уже осуществлялись как социал-демократическими, так и буржуазными правительствам.

Экономические концепции Бауера в последний, эмигрантский период его деятельности (после февраля 1934р. он оставил Австрию, переехав сначала в Чехословакию, а в 1938 г. — во Францию, где и умер в Парижу в июне того же года) перетерпеть известные позитивные изменения. Он признал, что вопреки прежним ожиданиям кризис привел не к подъему рабочего движения, а к усилению реакционных, фашистских сил. Бауер дал в целом верную оценку экономических корней фашизма как террористической диктатуры, которая обслуживает с помощью государства интересы эксплуататорских классов, в первую очередь большого капитала.

В своей последней работе «Между двумя мировыми воинами» (1936) Бауер четко определил главную экономико политическую задачу рабочего движения, которая выплывала из ситуации, которая сложилась в результате жидкого усиления фашистской реакции: взлом всего хозяйственного механизма капиталистического общества, ликвидацию тех форм частной собственности, которые вступают в противоречие со стремлением масс к социалистической перестройке. Тем самым Бауер существенно отошел от основных концептуальных теорий «врастания» капитализма в социализм. Австромарксизм межвоенного периода был синтезом взглядов идеологов разных направлений, поразному пути перехода, что представляли себе, к социализму. В условиях, когда, с одной стороны, в Европе усиливались реакционные тенденции, а, с другой стороны, и СССР оказались серьезные деформации процесса социалистического строительства, теоретикам СДРПЛ было чрезвычайно сложно найти верное решение как насущных, так и перспективных социально-экономических проблем."
http://mgudt.com/articles/526.html

2)Из книги Д. Реале, Д. Антисери. "Западная философия от истоков до наших дней: От романтизма до наших дней"

"1) Генезис и характеристики австромарксизма.

Ревизионизм посеял сомнение в ценности некоторых узловых положений марксизма и породил спор о "реформистской душе" и "тоталитаристской душе" внутри социал-демократии. Заслуга австромарксизма состоит в постановке проблем научности марксизма и возможностей обоснования социализма как ценности. Первая проблема возникла под влиянием неокантианства и махизма, вторая - под влиянием неокантианства и идей Ганса Кельзена; связь с обеими очевидна в концепции Венской школы экономистов.

Огто Бауэр так описывает генезис австромарксизма: "Из молодежного движения студентов-социалистов образовалась школа марксистов, наиболее видными представителями которой стали в конце 90-х гг. Макс Адлер, Карл Реннер и Рудольф Гильфердинг. Через некоторое время к ним присоединились Густав Экштейн, Фридрих Адлер и я". Еще Виндельбанд, Риккерт и Коген оспаривали каузальные законы, описывающие социальное развитие. Таким образом, идея социализма была сведена к этическому постулату и ценностной максиме. Если Маркс и Энгельс шли от Гегеля, а последующие марксисты - от материализма, то молодые австро-марксисты оттолкнулись одни от Канта и другие - от Маха. Старую Австрию терзали национальные конфликты, и ученые, подчеркивает Бауэр, обязаны были научиться анализировать сложные феномены, неподдававшиеся схематическому методу Маркса.

Центральными стали вопросы диктатуры/демократии, оценка итогов русской революции, национальных конфликтов. Коммунистическая идеология, комментирует Отто Бауэр, стала одной из "утопических иллюзий, в ловушку которой обычно попадает плебейская часть революционной буржуазии". Что касается диктатуры пролетариата (не над пролетариатом, как в случае большевизма), то коалиция с буржуазными партиями и парламентарный реформизм, полагали Гильфердинг и Реннер, создадут предпосылки цивилизованного перехода к социализму. В 1903 г. австромарксисты основали "Ассоциацию Будущего" ("Zukunft-Verein") и рабочую школу. Под редакцией Макса Адлера и Рудольфа Гильфердинга вышла серия томов "Marx-Studien". В ней были опубликованы книги "Социальная функция юридических институтов" Карла Реннера, "Каузальность и телеология в спорах о науке" Макса Адлера, "Финансовый капитал" Рудольфа Гильфердинга. Выдержки из последней работы широко использованы Лениным в его книге "Империализм как высшая стадия капитализма".

2) Макс Адлер и марксизм как "научная программа"

Осмысливая теоретическое основание социологии, Макс Адлер (1873-1937) полагал необходимым отделить науку (которая описывает) от этики (которая предписывает) в марксизме. Прогресс, о котором говорят марксисты, "как понятие принадлежит законам не природы, а духа; прогресс можно объяснить и показать только как созданный поверившим в него человеком". Историческое развитие, таким образом, еще не прогресс. Прогресс наступает, когда реализуется одна из ценностей (справедливость, свобода, равенство) людьми, искренне в эти ценности верящими. Научно доказать ценности невозможно, но реализовать иногда удается.

Так что же объясняет марксизм? Тезис исторического материализма об идеологии как продукте экономического базиса, утверждает Адлер, в буквальном прочтении нельзя найти в текстах Маркса Зато в них есть постоянные указания на необходимые связи между идеологией и экономикой. Поэтому так называемый "материализм" марксистского понимания истории и общества - не что иное, как "программно-полемическое усиление с эмпирической точки зрения". Сегодня важнее, продолжает Адлер, акцентировать социальный (даже социально-психологический) компонент марксистской теории. Что же такое материализм? Материализм - "ответ на вопрос о сущности мира и его собственного смысла, следовательно, это с самого начала онтологическое, а значит, метафизическое понятие". Исторический материализм, между тем, можно интерпретировать как программу научных исследований.

Что же с диалектикой? Если под диалектикой понимать способ бытия, контрастность всего сущего, то как теория сущностной структуры бытия она есть метафизика. Поскольку диалектика Маркса и Энгельса не предлагала особого взгляда на мир, Weltanschauung, то Адлер склонен называть ее исследовательским принципом, указывающим на противоречивый характер интересов индивида и социальных форм, в которых он вынужден жить. Вопреки некритической и архаичной позиции некоторых марксистов-догматиков, Адлер видит в Марксовой диалектике просто "исследовательскую максиму".

Что касается основания социалистического идеала, то Адлер согласен с Бауэром в том, что, в отсутствие раз и навсегда и для всех данных моральных ценностей, проблему решает императив Канта. Он отсылает не к содержательному плану событий, а к самой способности устанавливать общие нормы и действовать в соответствии с ними. Следует покончить с этическим скептицизмом и придать форму императива социалистической морали: "Рассматривай человека как цель, и никогда - как средство".
http://society.polbu...iv/ch153_i.html

3)Из статьи "Австрийская социал-демократическая . партия в начале XX в":

"В разрешении национального вопроса Кербер нашел поддержку у австрийской социал-демократии. На съезде партии в Врио в 1889 г. австрийские социал-демократы приняли программу по национальному вопросу, в которой говорилось не о праве наций на самоопределение, а о культурно-национальной автономии. По существу они приняли буржуазную программу по национальному вопросу, к чему стремился и Кербер. Эта программа в завуалированной форме оставляла в неприкосновении габсбургскую монархию. Она сводила разрешение национального вопроса к требованию культурной автономии при оставлении всей политической власти в руках господствующих классов господствующей нации. Буржуазно-шовинистическая сущность «культурно-национальной автономии» совершенно открыто и отчетливо выступает в псевдонаучных трудах «теоретиков» австрийской социал-демократии Карла Реннера и Отто Бауэра.

Неправильная постановка и разрешение национального вопроса в Австрии прежде всего исходили из ненаучного, немарксистского определения и неправильного понимания австрийской социал-демократией нации. По Реннеру, нация — это союз одинаково «мыслящих и одинаково говорящих людей», по Бауэру, нация — это «совокупность людей, связанных общностью характера на почве общности судьбы». Отсюда единственным признаком, определяющим нацию, является общность характера вне всякой связи с общностью территории, языка и экономической жизни.

По учению О. Бауэра, население Австро-Венгрии в национально однородных округах избирает национальные советы, представляющие собой нечто вроде культурного парламента, которому принадлежит установление основ и изобретение средств, нужных для попечения о национальных школах, о национальной литературе, искусстве, науке, устройстве академий, музеев, галерей, театров и пр. Итак, общенациональные учреждения будут ведать не политическими вопросами, а только культурными. Политические же вопросы будут решаться в общеавстрийском парламенте — рейхсрате."
http://вся-история.р...chale-xx-v.html

#4 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 697 сообщений

Отправлено 19 Сентябрь 2014 - 10:44

Следующий последователь марксистского учения- Карл Каутский, представитель ортодоксии (тот самый чью переписку с Энгельсом читал Шариков).

Основные идеи:

Теория "организованного капитализма".

"Карл Каутский (1854-1938) и Рудольф Гильфердинг (1877-1941) – лидеры социал-демократической партии Германии, ее главные идеологи. Их взгляды органично связаны с теориями «австро-марксизма», с поисками «третьего пути», пути к новому обществу. Они утверждали, что «социализация» должна идти постепенно, «посредством пропаганды и подачи голосов», с использованием, прежде всего, банковских и финансовых инструментов, перестройки системы налогообложения.

Основные тезисы германских социал-демократов:

1. Для освобождения от гнета завоевания пролетариатом политической власти недостаточно. Необходимы предпосылки экономического, морального, интеллектуального характера. Процветание капитализма облегчает проведение соответствующих преобразований в рамках существующего строя. Существующее государство способно внести планомерность и организованность в экономику, страдающую от анархии и кризисов.

2. «Всякие изменения в обществе, – писал Каутский, – в конечном счете сводятся к изменениям в экономическом фундаменте общества». Главные изменения должны произойти в экономике. Этот процесс предполагает создание «образцовых предприятий», объединение отраслей, участие рабочих и служащих в управлении производством.

3. Выход из кризиса начала 30-х гг. теоретики «организованного капитализма» видели в создании «хозяйственной демократии», которая означает усиление позиций фабричных союзов, установление контроля над производством. В результате социализм из отвлеченной теории становится практической деятельностью, направленной на улучшение жизненных условий. «Трудящиеся массы не могут развернуть своих сил вне демократии, при отсутствии возможности организации самостоятельных союзов и без свободы внутри этих союзов и внутри государства».

«Раз финансовый капитал поставил под свой контроль важнейшие отрасли производства, – писал Гильфердинг, – будет достаточно, если общество через свой сознательный исполнительный орган, завоеванное пролетариатом государство, овладеет финансовым капиталом: это немедленно передаст ему распоряжение важнейшими отраслями производства... Овладение шестью крупными берлинскими банками уже в настоящее время было бы равносильно овладению важнейшими сферами крупной промышленности и до чрезвычайности облегчило бы первые шаги политики социализма в переходный период».

Несмотря на дискуссии и споры, проходившие на конгрессах и съездах СДПГ, «хозяйственная демократия» продолжала рассматриваться в качестве наиболее приемлемого, безболезненного способа устранения капиталистических отношений и проведения «социализации»."
http://www.bibliotek...cheniy-1/82.htm


Теория "ультраимпериализма".

"Выдвинута К. Каутским в 1914. «У.» т. отрицает марксистско-ленинское положение о том, что империализм — последняя стадия развития капитализма, канун социальной революции пролетариата, признавая возможность наступления вслед за империализмом следующей фазы развития капитализма, которая именуется ультраимпериализмом. Методологически и политически «У.» т.— продолжение теории империализма Каутского, трактующей империализм как особого рода политику, а именно политику развитых промышленных держав, направленную на захват аграрных территорий. Такой же односторонней теорией, основанной на отрыве политики империализма от его экономики, является и «У.» т., в соответствии с которой на основе интернационального характера монополистического капитала якобы возможны ненасильственные, неимпериалистические межгосударственные отношения между великими капиталистическими державами. Каутский считал, что ультраимпериализм — политика главнейших капиталистических держав по совместной эксплуатации мира интернационально объединённым финансовым капиталом (См. Финансовый капитал). Образование единого всемирного картеля, по утверждению Каутского, приведёт к устранению межимпериалистических противоречий и тем самым устранит опасность мировых войн между капиталистическими странами."
http://dic.academic....траимпериализма

"Согласно, этой теории, создание на рубеже 19 – 20 – го веков европейским финансовым капиталом, целой сети транснациональных банков и промышленных корпораций, дает возможность примирить, а в перспективе и полностью ликвидировать, соперничество и противоречия между всеми более – менее развитыми капиталистическими государствами, и тем самым устранить причины войн между ними.

Каутский полагал, что капитализм, способен в ближайшее время, достичь полного объединения мирового рынка. По его мнению, такое объединение выльется в создание единого мирового финансового треста (ведь финансовый капитал наиболее подвижен и менее других привязан к конкретным производствам). Он вытеснит соперничество и борьбу, связанную с функционированием национального капитала, взломает политические и экономические границы государства и станет регулировать, всю мировую экономику и политику.

На основе, своей «теории ультраимпериализма» Каутский отрицал, не только обострение, но даже и само наличие неравномерности развития капитализма в различных странах в эпоху империализма, и прежде всего наличия подобной неравномерности развития, в тогдашних великих империалистических державах.

Свою «теорию ультраимпериализма» Каутский, использовал для реанимации, одного из основных положений марксизма, о неизбежности мировой социалистической революции или как минимум, для начала социалистической революции в масштабах Европы."
http://istor-vestnik.org.ua/4927/

Теория насилия (происхождение государства).

"К.Каутский также видит источник государства во внешнем насилии, в войнах. Племя-победитель, по его утверждению, подчиняет себе побеждённое племя, присваивает землю этого племени, а затем принуждает его систематически работать на себя, платить дань или подати. В результате такого завоевания возникает не деление на классы, а принудительный аппарат, создаваемый победителями для управления побеждёнными, который позже становится в государство. Лишь там, пишет Каутский, где имеет место внешнее насилие, " возникает деление на классы, но не вследствие деления общины на различные подразделения, но вследствие соединения в одно двух общин, из которых одна делается господствующим и эксплуатирующим, другая - угнетённым и эксплуатируемым классом".

К. Каутский пытался доказать, что при дальнейшем развитии общества государство трансформируется в инструмент всеобщей гармонии, в орган защиты и обеспечения всеобщего блага как сильных, так и слабых."
http://ru.wikipedia..../Теория_насилия

Теория происходения христианства.

"Детально исследуя исторические обстоятельства возникновения христианства и следуя традициям библейской критики, Каутский рассматривает свидетельства о мифологичности образа Христа, но в отличие от Бауэра не утверждает, что Христос не существовал, а лишь подчеркивает недостоверность сведений о нем, содержащихся как в евангелиях, так и в исторических трудах. Каутский отмечает, что по своей исторической ценности евангелия и Деяния апостолов стоят не выше гомеровских поэм или «Песни о Нибелунгах». Деятельность исторических личностей изображается в них с такой поэтической вольностью, что их невозможно использовать для исторического описания этих личностей и даже трудно сказать, какие из описанных в них героев являются историческими личностями, а какие являются плодом фантазии. Иначе говоря, Каутский не отрицает возможности исторического существования Христа. (А. Бебель отмечал, что по поводу мифологичности или историчности Христа может быть множество более или менее достоверных гипотез, из которых абсолютно неприемлемой может быть только одна: гипотеза о том, что Христос есть сын божий).

Анализируя историю Иудеи, ее противоречивость, а зачастую и трагизм, Каутский подчеркивает те изменения в содержании религиозных верований, которые возникали в иудаизме как отражение реальных социальных катаклизмов, переживаемых маленьким народом, оказавшимся на пересечении интересов могущественных государств древности (Египта, Ассирии, позже Вавилона). Но особый интерес представляют разделы, посвященные исследованию умонастроений как в Риме, так и в Палестине к моменту возникновения христианства.

Каутский отмечает, что эпоха, в которую возникло христианство, является периодом тяжелейшего кризиса, охватившего всю Римскую империю. Он привел к полному разложению традиционных форм производства, государства, идей и верований. Тупиковая ситуация, сложившаяся в античном обществе, породила такие явления, как индивидуализм, легковерие, страсть к чудесному, лживость (как дополнение страсти к чудесному и легковерию), всякого рода фальсификации. И эта же эпоха в истории Римской империи отличается ростом религиозности, распространением эсхатологических и мессианских идей.

Бессилие угнетенных масс Палестины в борьбе против эксплуатации и угнетения, за независимость, против грозной Римской империи рождало пламенную веру в мессию, приход которого решит все проблемы. Но, как справедливо отмечает Каутский, каждый класс представлял себе грядущего мессию на свой манер. Результатом этого явилось возникновение трех течений в иудаизме: фарисеи, саддукеи и ессеи. Первые два были традиционными. Что же касается ессейства, то оно, возникнув во II в. до н. э., в своих идеях, в организации общин несло уже много такого, что затем получило развитие в раннем христианстве.

Характеризуя ессеев, Каутский говорит об их «резко выраженном коммунизме», что «коммунизм у них был доведен до крайности». Насколько адекватны такие характеристики, можно теперь проверить, обратившись к письменным свидетельствам кумранской общины. Отметим лишь, что идеи общности имущества, совместной жизни и т. д. были характерны и для раннехристианских общин. [16]

Анализируя содержание учения раннего христианства, Каутский отмечает существенные различия между первоначальными его идеями и взглядами апостола Павла. Именно его стараниями христианство освободилось от связи с иудаизмом и смогло тем самым преодолеть этническую ограниченность.

Выход христианства за пределы Палестины и распространение его в крупных городах Римской империи с необходимостью, как показывает Каутский, вели к утрате «коммунистического» характера христианских общин. Общность имущества и совместная жизнь, характерные для отдаленных уголков Палестины, становились невозможными в крупных городах, где система взаимопомощи христиан сводилась в основном к совместным трапезам.

Христианство привлекало неимущих не только совокупностью своих идей, но и материальной поддержкой, для которой требовался приток средств извне, так как сама община, состоявшая из бедноты, сама лишь потребляла, но не производила. Это, конечно, облегчило вступление в общину представителей имущих слоев. Однако изменение социального состава христианских общин было связано не только с их бедностью. Каутский отмечает, что потребность в привлечении богатых в общины породила ревностные старания христианских агитаторов убедить их, что достижение вечного блаженства возможно лишь в случае отказа от имущества. «И проповедь эта не оставалась без успеха в то время всеобщего сплина и пресыщения, охвативших именно имущие классы». [17]

Спору нет. Конечно, христианская агитация действительно играла очень важную роль в распространении нового вероучения; сплин и пресыщение некоторых слоев населения также имели место. Но, думается, одних этих обстоятельств еще недостаточно для объяснения того, что христианство получило широкое распространение и среди имущих классов. Дело, очевидно, в том, что многие его идеи соответствовали умонастроениям различных, в том числе и имущих, классов общества, в осознании того исторического тупика, в котором оказалось рабовладельческое общество, в неспособности всех без исключения классов изменить социальную действительность.

Каутский, справедливо отмечая изменения в классовом характере христианства, в приспособлении его принципов и деятельности общин к этой новой реальности, подчеркивает, что христианская община, возникшая как антипод классового общества, как его отрицание, превращается в итоге в некое подобие этого общества с его классовыми противоречиями, отношениями господства и подчинения.

Рост христианских общин, увеличение их богатств с изменением их классового характера потребовали исполнения целого ряда функций: по организации трапезы и обслуживанию ее участников, по закупке и хранению запасов, по распоряжению денежными средствами общины и т. д. Всем этим штатом должностных лиц надо было управлять. Так возникает институт епископов, власть которых возрастала; сама должность стала пожизненной.

Если раньше проповедовать мог любой член общины, то по мере вытеснения апостолов и пророков епископ становится центральной фигурой пропагандистской деятельности. Дальнейшее развитие иерархии привело к возникновению католической церкви, к полному отказу от суверенности общин, существовавшей раньше, к установлению строгой внутрицерковной дисциплины. Так, говорит Каутский, выросла самая надежная опора деспотизма и эксплуатации, представлявшая полную противоположность общине, основанной бедняками Галилеи и Иерусалима.

Рассматривая раннее христианство как продукт разложения древнего мира, Каутский подчеркивает, что оно, подобно другим религиям, возникшим в этих условиях, демократично лишь в самом начале, поскольку возникает в период крушения античной демократии. Правильно оценивая, на наш взгляд, исторические обстоятельства возникновения христианства и его эволюцию от ранних общин к государственной церкви Римской империи, Каутский вместе с тем допускает серьезную ошибку в характеристике тех социальных сил, которые первоначально составили основную массу верующих. Он пишет: «Христианство на первых ступенях своего развития было, несомненно, движением обездоленных слоев самых различных категорий, которые можно охватить общим именем пролетариев, если только под этим словом не разуметь исключительно наемных рабочих». [18]

Эту мысль он выражает еще более определенно: «Все признают, что христианская община первоначально охватывала почти исключительно пролетарские элементы, что она была пролетарской организацией. И такой она оставалась еще очень долгое время после своего зарождения». [19] Правда, категорическое утверждение о том, что все признают пролетарско-коммунистический характер раннехристианских общин, [20] Каутский сам же невольно опровергает, когда несколькими страницами позже пишет, что многие теологи отрицают коммунистический характер раннего христианства.

Подчеркивая пролетарское происхождение христианства, Каутский видит в этом основу его коммунистического характера. Он пишет, что «ввиду этого резко выраженного пролетарского характера общины вполне естественно, что она стремилась к коммунистической организации», что требования первых христиан «всюду одинаково указывают на коммунистический характер первоначальной христианской общины». [21]

Определяя те социальные силы, из которых формировались раннехристианские общины, как пролетариат, Каутский, нам представляется, допускает ошибку в такой же мере, как и в характеристике идей этой общины, которые он называет коммунистическими. И даже указания Каутского на имеющиеся различия между христианскими массами и современным рабочим движением не меняют дела по существу. Эти различия, по мнению Каутского, состоят в том, что главные носители христианских идей, свободные городские пролетарии, были проникнуты стремлением жить за счет общества, ничего не делая, в то время как современный пролетариат, «пролетариат труда», представляет собой нечто совершенно иное. Такие стремления «свободных городских пролетариев», а также сам характер хозяйства в Римской империи обусловили потребительский характер христианского коммунизма, сущность которого, как считает Каутский, состояла в распределении продуктов, а не в обобществлении средств производства."
http://scepsis.ru/library/id_1223.html (выдержки)

Немного цитат:

"Каутский Карл

(1854—1938)—немецкий историк, экономист, философ и публицист, один из лидеров германской социал-демократии и II Интернационала. Знакомство с трудами Каутского позволяет понять принципиальные различия социал-демократического политического сознания и марксистского. Каутский верил в перспективу мирного развития капитализма и сглаживания его противоречий. Он рассчитывал на способность капитализма к самореформации и полагал, что мировые войны не неизбежны. Более того, в фазе “ультраимпериализма” мировые державы могли бы действовать сообща, как единый картель, остановить гонку вооружений и заключить мир. В западноевропейской политической науке Каутский рассматривается как теоретик социал-демократического течения в международном рабочем движении, уповавшего на “неизбежность” краха капитализма. Основные надежды возлагались Каутским на приход рабочего класса к власти путем завоевания парламентского большинства на выборах и создание с помощью государства “нового общества”. Каутский отрицал неизбежность пролетарской революции и выступал против диктатуры пролетариата, за буржуазную демократию. Для него были характерны также пацифистские настроения. Ряд работ Каутского конца XIX — начала XX в. был посвящен изложению марксистских идей. Книга Каутского “Аграрный вопрос” (1899) получила положительную оценку В. И. Ленина. Под редакцией и с предисловием Ленина вышла работа Каутского “Движущие силы и перспективы русской революции” (1906—1907, русский перевод 1907). В дальнейшем, в особенности с началом первой мировой войны, Каутский порвал с революционным марксизмом. В данной “Антологии” читателю представлены фрагменты малоизвестных работ Каутского, в том числе из впервые опубликованной на русском языке лишь в 1991 г. книги “Терроризм и коммунизм” (1919), характеризующие отношение западноевропейской социал-демократии к теории и практике тоталитарного социализма. (Тексты подобраны А. А. Френкиным.)

ЭРФУРТСКАЯ ПРОГРАММА

Что социалистическое общество доставит своим членам благосостояние и обеспеченность—это поняли и признали даже многие из наших противников. Но, возражают они, эти выгоды будут куплены слишком дорогой ценой, ибо они будут оплачены полной потерей свободы. Птица в клетке может рассчитывать каждый день на достаточный корм; она защищена от голода, непогоды и вражеского нападения. Но ей недостает свободы, а потому она влачит жалкое существование, стремится в мир опасностей и нужды и рвется в борьбу за существование.

Социализм, утверждают они, уничтожит экономическую свободу, свободу труда. Он ведет к такому деспотизму, в сравнении с которым самый безграничный политический абсолютизм представляет свободное состояние, ибо последний держит в плену всего лишь одну сторону человека, деспотизм же социалистический — всего человека.

Страх перед рабством социализма так велик, что имеются даже социалисты, которые его разделяют. Это — анархисты. Они страшатся коммунизма не менее, чем товарного производства, и стараются избегнуть опасностей того или другого путем... совмещения того и другого. Они хотят коммунизма с товарным производством. В теории это абсурдно, на практике же сводится к уже охарактеризованным рабочим ассоциациям либеральной “самопомощи”. Верно, что социалистическое производство несовместимо с полной свободой труда, т. е. со свободой работника трудиться когда, где и как он хочет. Но такая свобода работника несоединима со всякой совместной работой нескольких лиц, в какой бы форме она ни происходила, на капиталистической ли основе или на почве ассоциации. Свобода труда возможна только для мелкого производства, да и для него возможна лишь в известной мере. Даже там, где мелкое производство свободно от всяких связывающих предписаний — принудительный севооборот, цеховое принуждение, — все же отдельный рабочий зависит от воздействий естественных факторов — например, крестьянин от погоды, ремесленник от состояния рынка и т.д. Во всяком случае мелкое производство делает возможной известную свободу труда, и эта свобода представляет его идеал — самый революционный из всех тех идеалов, на какие способен мелкий буржуа, горизонт которого ограничен мелким производством.

Еще сто лет назад, ко времени Французской революции, этот идеал имел свои основания в экономических условиях. В настоящее время он потерял всякую ценность и может держаться еще только в головах людей, которые не видят происшедшей с тех пор экономической революции. С гибелью мелкого производства неизбежно связана и гибель свободы труда; ее уничтожает неудержимый прогресс крупной промышленности. Именно те, кто всего более твердит о свободе труда — капиталисты, всего более содействуют ее устранению.

Свободы нет не только для фабричного труда, но и для всякого труда, при котором личность действует в качестве простой части крупного целого. Этой свободы не существует для исполнителя детальной работы в мануфактуре и домашней промышленности, но ее нет и для всех тех работников из интеллигенции, которые работают не за собственный счет, но в качестве служащих в учреждениях. Госпитальный врач, как и школьный учитель, железнодорожный чиновник, как и журналист и т.д.,—все они не знают свободы труда, так как связаны определенными правилами и вынуждены работать в назначенных им местах, в определенное время и т. д. И так как—как выше уже замечено—в сфере умственной деятельности крупное производство точно так же вытесняет мелкое, как и в других областях человеческой деятельности, то и для “умственных работников” уже в современном обществе все более и более суживается свобода труда.

Конечно, при господстве капиталистической крупной промышленности работник все еще сохраняет известную свободу. Если ему не нравится работать в определенном предприятии, он волен искать себе работы в другом: он может от одной службы перейти к другой. В социалистическом же обществе все средства производства соединены в одних руках, в нем имеется только единственный “работодатель”, которого невозможно переменить. Следовательно, в этом отношении нынешний наемный рабочий имеет перед работником социалистического общества преимущество большей свободы, но последнюю все же нельзя назвать свободой труда. Как бы часто он ни переходил из одной фабрики в другую, он не найдет свободы труда ни в одной; в каждой работа отдельного работника точно определена и регулирована. Этого требует техническая необходимость.

Свобода, потеря которой грозит рабочему при социалистическом производстве, не есть свобода труда, но всего лишь свобода самому искать себе господина. В настоящее время эта свобода имеет свое значение, она дает рабочему некоторую защиту, как это хорошо знает всякий, кто был занят в какой-либо монополизированной отрасли. Но и эту свободу экономическое развитие делает все более сомнительной; растущая безработица производит то, что число освобождающихся мест гораздо незначительнее, чем число кандидатов на них. Обыкновенно безработный должен радоваться, если вообще найдет себе место. А растущая концентрация средств производства в немногочисленных руках приводит к тому, что в конце концов рабочий находит в каждом предприятии того же самого “работодателя” или по крайней мере те же условия труда.

То, что наши противники ославили как злой умысел враждебных культуре и свободе социал-демократов, представляет естественную тенденцию экономического развития в современном обществе. Это верно и в данном случае, как и в прочих.

Свобода выбора работы, так же как свобода во время самой работы, — эта свобода устраняется ходом экономического развития. Социал-демократия не хочет, да и не могла бы задержать это развитие, но, как мы уже видели по отношению к другим вопросам, и в этом отношении она придаст этому развитию другой, более благоприятный для .рабочих вид. Но в ее власти устранить зависимость работника от хозяйственного целого, в котором он образует одно из колес, но на место зависимости рабочего от капиталиста, которого интересы враждебны его собственным, она поставит зависимость его от общества, членом которого он является, от общества равноправных товарищей, имеющих одни и те же интересы.

Такая зависимость может показаться невыносимой какому-нибудь либеральному адвокату или литератору, но она не покажется такою современному пролетарию, как свидетельствует профессиональное движение. Профессиональные союзы дают нам уже картину той “тирании социалистического государства”, о которой толкуют наши противники. В них уже теперь точнейшим и строжайшим образом регулируются условия труда отдельного члена, но до сих пор ни одному члену подобных обществ не приходило в голову усмотреть в этом невыносимое умаление его личной свободы. Если кто. признавал необходимым ввиду этого “терроризма” защищать .“свободу труда” — зачастую силой оружия, с пролитием крови, — то отнюдь не рабочие, а их эксплуататоры. Бедная свобода, которая не встречает ныне иных защитников, кроме рабовладельцев!

Но несвобода труда не только потеряет в социалистическом обществе свой нынешний характер угнетения — она станет еще и основанием для высшей свободы, какая до сих пор была возможна в человеческом мире. [...]

Только новое социалистическое общество откроет пролетариату все источники образования; только оно сделает для него возможным сократить время труда, необходимого для поддержания жизни, настолько, что рабочему будет дан нужный досуг для того, чтобы приобрести достаточное знание. Капиталистический способ производства пробуждает в пролетариях жажду знания, но только социалистический способ производства может ее утолить.

Не свобода труда, но освобождение от труда, которое станет вполне возможным благодаря машинизму в социалистическом обществе, принесет человечеству радость бытия, свободу художественной и научной деятельности, свободу благороднейшего наслаждения.

Печатается по: Каутский К. Эрфуртская программа. М., 1905. С. 115— 122.

ТЕРРОРИЗМ И КОММУНИЗМ

Многие революционеры Запада с триумфом указывают на то, что большевизм так долго держится у власти и в то время, когда пишутся эти строки (май 1919 г.), еще чрезвычайно крепок. Критики же его предсказывали ему быстрый развал еще при начале его господства.

К этому развалу дело пришло бы уже давно, если бы большевики оставались верны своей программе. Они удержались лишь благодаря тому, что сдавали одну за другой свои позиции и в конце концов пришли к отрицанию того, что намеревались завоевать.

Чтобы прийти к власти, они выкинули за борт свои демократические принципы. И чтобы удержать за собой власть, они свои социалистические принципы отправили вослед демократическим. Они отстояли себя персонально, но принесли в жертву свои принципы и этим проявили себя в качестве истинных оппортунистов. Большевизм победил в России, но социализм потерпел там поражение.

Стоит только присмотреться к форме общественности, развившейся под режимом большевизма, фатально развившейся с момента применения большевистских методов. Подведем некоторые итоги.

В теперешней большевистской России мы находим крестьянство на основе неограниченной частной собственности и безусловного товарного производства. Оно ведет совершенно обособленную жизнь без всякой органической связи с городской промышленностью. И так как эта промышленность не производит никаких излишков для деревни, то и добровольная, легальная поставка сельскохозяйственных продуктов в города все больше замирает. Она заменяется частью насильственными реквизициями, грабежами без вознаграждения, с другой стороны — незаконным мошенничеством, извлекающим из городов последние остатки накопленных прежде изделий промышленности.

Крестьянам после разрушения крупных поместий большевизм ничего не в состоянии предложить. Их привязанность к нему превращается в ненависть — в ненависть к городским рабочим, ничего не делающим, ничем не снабжающим деревни, в ненависть к властвующим, посылающим в деревню красноармейцев для реквизиции продовольствия, в презрение к городским ростовщикам и спекулянтам, пытающимся выманить у крестьян излишки обманными сделками всякого рода.

Рядом с этим чисто мелкомещанским хозяйничаньем в деревнях, в городах возникает общество, желающее стать социалистическим. Оно начало с унижения и разгрома высших классов и заканчивает в качестве нового классового общества. Оно включает в себя три класса.

Низший из них обнимает собой прежних “буржуев”, капиталистов, мещанство, интеллигенцию, поскольку они настроены оппозиционно. Политически обесправленные, лишенные всяких средств, они до поры до времени посылаются на принудительные, самого отталкивающего характера работы и за это получают продовольственные рационы, представляющие собой мизернейший или, вернее, голодный паек. Ад этого рабства можно сравнить лишь с мерзейшими ростками, когда бы то ни было поднимавшимися на почве капитализма. Создание этого ада является первородным, насильственным актом большевизма, его первым великим шагом на пути к освобождению человечества.

Над этим классом в качестве среднего класса находятся наемные рабочие. Они политически привилегированы. Только они по букве советской конституции располагают в городах избирательным правом, свободой печати и коалиции. Они могут избирать сами род своих занятий и за работу, которую они сами устанавливают, получают достаточное вознаграждение. Вернее , так все это было, ибо с течением времени выяснилось, что при данном уровне широких масс русских наемных рабочих промышленность в таких условиях все больше замирала.

Чтобы спасти промышленность, пришлось над рабочими создать новый класс чиновничества, которое все более и более присваивало себе власть, а свободы рабочих обратило в тень. Это произошло, конечно, не без сопротивления рабочих, которое росло тем сильнее, что при всеобщем развале промышленности и транспорта и все увеличивающейся изоляции деревни от города и пропитание рабочих, несмотря на высокие заработки, стало отчаянным.

Восхищение рабочих большевиками исчезало у одной категории рабочих за другой, но их оппозиция была неорганизованной, распыленной и невежественной — лицом к лицу с замкнутой фалангой их сравнительно более образованной бюрократии. С ней они ничего не могли поделать.

Так из самодержавия рабочих советов возникает самодержавие бюрократии, частью вышедшей из этих советов, частью ими назначенной, частью им навязанной, — бюрократии, являющейся высшим из трех классов города, этим классом господ, растущим под руководством старых коммунистических идеалистов и борцов.

Самовластие “чина”, старой бюрократии, возрождается, но, как мы видели, нисколько не в лучшем издании. И из него, и рядом с ним прорастают уже прямо благодаря преступным действиям зародыши нового капитализма, по своей сущности стоящего гораздо ниже прежнего, промышленного.

И только старый феодальный помещик не возрождается. Для его устранения Россия созрела. Но не для устранения капитализма. Последний отпраздновал свое возрождение, но в формах еще более угнетающих и мучительных для пролетариата, чем прежние. Частный капитализм вместо высоких индустриальных форм принимает жалчайшие, презреннейшие формы мошенничества и ростовщичества. Промышленный капитал из частного обратился в государственный капитализм. В прежние времена бюрократия правительственная и капиталистическая относились одна к другой критически, зачастую — враждебно. И рабочий то у одной, то у другой находил свое право. Теперь правительственная и капиталистическая бюрократия слиты воедино: таков заключительный аккорд великого социалистического преображения, принесенного большевизмом. Это означает самую мучительную тиранию, когда-либо выпадавшую на долю России. Замена демократии произволом рабочих советов, долженствовавшая служить на пользу экспроприации экспроприаторов, приводит к произволу новой бюрократии и делает возможным то, что демократия становится для рабочих мертвой буквой, в то время как они одновременно попадают в экономическую зависимость, какой им до сих пор не приходилось выносить.

При этом потеря свобод не балансируется для них увеличением их благосостояния. Новая экономическая диктатура функционирует несколько лучше, чем предшествовавшая ей экономическая анархия, которая привела бы к самоскорейшему концу. Этот конец диктатуры отсрочен, но не устранен, так как экономически не хозяйствует и новая бюрократия.

Не одни последствия войны виновны в тяжкой разрухе, как это часто утверждается. Эти последствия лишь обострили разруху. То — незрелость условий, вызывающих “угрозу уничтожением всем завоеваниям революции”. Для спасения революции представляется настоятельно необходимым “приостановить все реформы, восстановить старые должности и старый технический аппарат”, таким образом, революцию системы сделать как бы не происходившей, чтобы спасти мужей революции.

И конечно, этот декрет так же мало преобразит людей, которые должны провести его в жизнь, как это мало удавалось другим декретам.

Подобно старому капитализму, производит и этот новый “коммунизм” сам своих могильщиков. Но старый капитализм производил не только их, но и новые производительные силы, позволяющие его могильщикам насаждать на место отмирающего новые, более высокие формы жизни. Коммунизм в теперешних условиях России может только исказить продуктивные силы, которые он находит. Его могильщики не смогут перейти к новым формам жизни, но должны будут начинать все заново в опять возвратившихся формах варварства. Даже как преходящее явление подобный режим может держаться, лишь опираясь на средства насилия, на слепо повинующуюся армию. Ее создали большевики, но и в этой области для самоспасения подготовив поражение своим собственным принципам.

Они начали с того, что разрушили “готовую государственную машину” с ее военным и бюрократическим аппаратом. Свершив это, они нашли себя вынужденными в интересах самосохранения заново создать такой же аппарат.

Они пришли к власти как проповедники роспуска армии через солдатские советы, избирающие и отставляющие своих офицеров и подчиняющиеся им, когда сами того пожелают. Солдатские советы наряду с рабочими советами были альфой и омегой большевистской политики. Им должна была принадлежать вся власть. “Но после пира пришло похмелье”.

Как только большевики наткнулись на сопротивление, они почувствовали потребность в армии, способной к борьбе и во всех отношениях стоящей к их услугам, не в армии бегущей или состоящей из частей, где каждый батальон ведет операции по своему усмотрению.

Поначалу воодушевление могло заменить повиновение. Ну а затем что? Когда воодушевление рабочих пошло на убыль, добровольцы являлись все реже, а отдельные части перестали проявлять верноподданство.

В промышленности демократически поставленное производство требует известной материальной и умственной зрелости. В боеспособной армии уже по самому ее существу демократия исключается. Война всегда была могилой демократии. Также и гражданская война, если она бушует долго. Большевизм фатально привел к гражданской войне и так же фатально — к уничтожению солдатских советов. Большевистская диктатура низвела на степень тени рабочие советы, затруднив новые выборы и исключив из них всякую оппозицию. От солдатских советов эта диктатура отобрала все важнейшие функции, а также выбор офицеров. Как и до того, они назначаются правительством. И так как добровольцев мало, то снова, как и до большевизма, вводится насильственный рекрутский набор. Это ведет к новым конфликтам между населением и правительством. Многочисленные крестьянские восстания, возникающие на этой почве, требуют опять-таки увеличения армии. Массовое дезертирство влечет за собой массовый расстрел. [...]

И Ленин очень хотел бы пронести через Европу победоносно знамена своей революции, но видов на это у него нет. Революционный милитаризм большевиков не обогатит Россию, он может стать лишь новым источником ее обнищания. Ныне русская промышленность, поскольку она снова приведена в движение, работает преимущественно на нужды армий, а не для продуктивных целей. Русский коммунизм стал воистину социализмом казармы. [...]

Никакая всемирная революция, никакая помощь извне не могут устранить паралич большевистских методов. Задача европейского социализма по отношению к “коммунизму” совершенно иная: заботиться о том, чтобы моральная катастрофа одного, определенного метода социализма не стала катастрофой социализма вообще, чтобы была проведена резкая различительная грань между этим и марксистским методом и чтобы массовое сознание восприняло это различие. [...]

Печатается по: Каутский К. Терроризм и коммунизм. Берлин, 1919. С. 195—204.

ОТ ДЕМОКРАТИИ К ГОСУДАРСТВЕННОМУ РАБСТВУ

Человек по своей природе не только социальное, но и демократическое существо, или, правильно говоря, стремление к демократической деятельности является одной из сторон его социальной природы, которую он унаследовал от своих животных предков. [...]

Промышленный капитализм создает своего собственного могильщика: промышленный пролетариат и современную демократию. [...]

Увеличение территории, интенсивность сообщения и созданный естественными науками переворот в технике делают при капиталистическом производстве все .больше необходимостью для широких масс населения умение читать и писать. Эта потребность перестает быть привилегией высшего слоя общества.

Тем самым создаются предпосылки для возникновения популярной печати и литературы, образуется материальная основа для появления класса интеллигенции, независимой от господствующих классов и служащей народным массам. Язык литературы, возвысившись над народным языком, основанным на устном предании, и над местными диалектами, становится живым языком народа и тем самым ведет к образованию нового народного сознания, пределы распространения которого совпадают с пределами распространения литературы. Из общности письменной речи вырастает современная нация. [...]

Уже при самом основании капиталистического государства становится необходимым заменить дилетантское государственное управление, производимое в феодальном государстве крупным землевладением, системой обученных профессиональных администраторов с далеко идущим разделением труда. Но чем больше разрастается бюрократия и чем сильнее становится ее власть, тем скорее она из слуги общества делается его господином; тем скорее начинает свои собственные профессиональные интересы ставить выше интересов общества; тем более становится тяжеловесной и формалистичной; тем больше в ней увеличивается коррупция и узость. Подчинение бюрократии обществу; критика должностных тайн свободной печатью; противопоставление бюрократическим органам свободно образуемых партийно-политических организаций; существование рядом с централизованной верхушкой государственной бюрократии — правительством — централизованного организма, существующего милостью народа и действующего силой народа, т. е. парламента, — все это становится потребностью не только для народных масс, но и для самого государства, все силы которого начинают вырождаться, если народу не удается добиться введения этих политических установлений. Так возникает современная демократия, которая является уже не первобытной демократией рода, общины, марки, но демократией государства, которое лишь благодаря ей превращается в современное государство.

Движение в эту сторону является неизбежным следствием роста капиталистического способа производства и в такой же мере непреодолимо, как и последний. [...]

В современных экономических и технических условиях демократия является исторической необходимостью как для пролетариата, так и для самого государства. Еще не имея тогда представления о большевистском государстве, я буквально предсказал его судьбу, указав, что задачи современного государства слишком сложны и огромны, чтобы они могли быть разрешены простым бюрократическим путем, без энергичного содействия общества и его свободной критики. Я писал, что без демократии увеличивается коррупция и узость бюрократии и гибнут силы государства.

Троцкий может считать, что развитые здесь мысли ошибочны. Но тогда ему следует их опровергнуть. По-видимому, однако, гораздо удобнее вместо опровержения просто наклеить на меня ярлык “сторонника естественного права”. Но до тех пор, пока мне не доказали обратное, я остаюсь при своем прежнем убеждении, что развитие демократии столь же непреодолимо, как и развитие пролетариата. Оно проистекает из того же экономического источника, что и рост крупной промышленности и мировых путей сообщения. Этого развития остановить нельзя. Временные попятные движения не могут оказать влияние на общий итог. Мои вышеприведенные соображения доказывают не только непреодолимость демократического движения; они показывают также с полной очевидностью, что у меня имеется ясное сознание того, что демократия означает еще не победу пролетариата, а лишь создание арены для борьбы за победу и что она отнюдь не является той обетованной землей, где жареные рябчики социализма летят прямо в рот пролетариату.

Придерживаясь сравнения, употребленного Троцким, можно сказать, что демократия является манежем, в котором пролетариат должен учиться верховой езде. Впрочем, он и сам вынужден это признать. [...]

Я утверждаю, что демократия необходима, ибо является той государственной формой, в которой пролетариат развивает силы и способности для своего освобождения. А мне говорят,, что это неверно, что демократия усыпляет и обессиливает пролетариат. Полвека тому назад, полемизируя с Марксом, это утверждали бакунисты-анархисты. [...] Троцкий противопоставляет демократии варварскую школу войны как лучшую воспитательницу пролетариата. Но, к сожалению, война имеет две весьма различные стороны: победу и поражение. Революцию вызвала не война вообще, а поражение.

В победивших государствах война не революционизировала рабочих, а опьянила их победой. Она почти повсюду, а именно во Франции, в Англии и в Америке в первый год после войны, до крайности ослабила социалистическое движение.

В побежденных государствах поражение разложило армию и этим временно привело пролетариат к власти, но война расколола его на враждебные фракции, деградировала некоторые слои его морально, интеллектуально и физически, до крайности увеличила преступность и жестокость и породила слепую веру в силу и самые бессмысленные иллюзии. Поэтому пролетариат нигде не мог закрепить за собой занятые позиции и даже в России очень скоро вынужден был уступить захваченную им власть новой бюрократии и новой армии.

Усматривать в войне школу социализма — это поистине идея, достойная военного министра, но не социалиста.

Вообще, при чем война во всей этой аргументации? Мы ставим вопрос: какой государственный строй больше всего соответствует интересам пролетариата, и получаем в ответ: не демократия, а война и поражение. Да разве война — государственный строй? Или, может быть, мысль Троцкого следует понимать так, что он абсолютизму, улучшаемому путем убийств, противопоставляет демократию, улучшенную войной и поражением? По-видимому, только эти отрадные явления в состоянии примирить Троцкого с демократией, т.е. с демократией в буржуазном государстве. Как истый большевик, Троцкий требует демократии только от противника; впрочем, человечности и приличия большевики тоже требуют обычно только от других.

Коммунисты всех стран безгранично возмущаются всяким правительством, которое не представляет им полнейшей свободы печати, собраний, союзов и т. д. Но требование такой же свободы в советской республике вызывает у них только насмешку. [...]

Упрек, делаемый мне большевиками по поводу моей литературной плодовитости, относится к той же категории аргументов, что и утверждение Троцкого, будто в свободе печати заинтересованы только писатели, да и то только по мотивам личного свойства. Эту теорию Троцкий усвоил себе, однако лишь с тех пор, как перестал быть писателем и сделался военным министром.

В действительности свобода печати, как и все другие политические свободы, имеет огромную ценность именно для народных масс, для их просвещения и информации. Массы только тогда могут разбираться в политике, когда правительственной прессе противостоит независимая печать, которая выносит на свет божий все существующее недовольство и которая с различных сторон освещает все явления государственной жизни. Совершенная бессмыслица думать, что свобода парламентских прений, свобода печати и организаций нужна пролетариату только там, где он еще только борется, но не там, где он уже господствует.

Ведь и господствующий класс никогда не совпадает с правительством и правительственными учреждениями. Поэтому и он нуждается в свободе критики по отношению к правительству и в самостоятельной, независимой от правительства информации.

Еще в 1917 г. я указал на то, что задачи современного государства слишком сложны для того, чтобы они могли быть удовлетворительно разрешены чисто бюрократическим путем, без содействия общества и его органов и без максимума самоуправления в различных областях.

В гораздо большей степени, чем к современному буржуазному государству, это положение относится к государству пролетарскому, в котором к ряду старых задач присоединяется еще много новых. Именно здесь нужна самая полная демократия для того, чтобы бороться с бюрократической закостенелостью, медлительностью, путаницей и коррупцией и развить в массах способности, необходимые для успешного разрешения государственных задач. Эти способности развиваются, правда, уже и в современном демократическом государстве, но далеко не в достаточной степени. Огромные задачи, стоящие пред социализмом, требуют большего. [...] Пролетариату придется еще много учиться, когда он завоюет власть . И поэтому он тогда особенно будет нуждаться в демократии. [...]

Мы всегда считались с возможностью, что господствующие классы попытаются уничтожить демократию, когда она станет для них неудобной или будет угрожать их существованию. Но эта возможность является для нас основанием не для уничтожения демократии, а для защиты ее всеми средствами. Мы даже часто исходили из того, что борьба за демократию может стать началом решающей борьбы за власть.

[...] Демократия соответствует потребностям не только пролетариата, но и широких народных масс. А внутри самого пролетариата в демократии заинтересованы все слои, а не только социалистически мыслящие.

За демократией стоит, стало быть, значительно большая сила, чем за социализмом. Демократия начинает свое победное шествие еще до социализма, и она подчас успешно развивается даже в таких условиях, в которых социалистическим партиям приходится отступать. [...]

Коммунисты все социалистические партии, которые не пляшут под их дудку, причисляют к контрреволюционерам. А коммунисты одни, конечно, не имеют никаких шансов когда-либо получить большинство в какой-нибудь цивилизованной стране. В этом я и не сомневаюсь. Так что если поставить вопрос таким образом, то они имеют полное основание относиться с недоверием к демократии.

Но если так, то какие же методы они собираются противопоставить демократическим? Их формула очень проста: надо вооружить коммунистов и разоружить всех других. Поистине изумительный по простоте и убедительности рецепт. Если какая-либо партия одна только располагает оружием, а все остальное население безоружно, .то она может делать в государстве все, что ей угодно, покуда не погибнет. Ибо, как известно, очень долго на штыках сидеть нельзя, а что касается производственного процесса, то при помощи оружия его можно, если угодно, основательно разрушить, но никак нельзя перестроить на новой основе и пустить в ход. Для этого необходимо деятельное соучастие, по крайней мере производителей. Если же это соучастие возможно, то незачем предварительно путем устранения демократии и применения вооруженного насилия озлоблять против себя производителей. [...] В России, где крестьяне были революционны, а солдаты с наибольшим воодушевлением шли за той партией, которая обещала им немедленный мир любой ценой, большевикам удалось собрать вокруг себя большую часть вооруженной силы, разоружить своих противников и создать затем свою собственную армию. При ее посредстве им всегда удавалось справляться со своими безоружными противниками, даже в те моменты, когда они составляли большинство населения. У большевиков, стало быть, были все основания бояться вердикта демократии и противопоставлять ей метод вооружения peвoлюциoнepoв и разоружения их противников. Но здесь, как и повсюду, они единичный, совершенно исключительный случай пытаются превратить в общее правило, применимое везде и повсюду, и опьяненная их кажущимися успехами пестрая толпа “поклонников удачи” в различных странах пытается действовать по большевистскому шаблону. Органом этого шаблонизирования является “Третий Коммунистический Интернационал”. Но уже для Германии этот шаблон оказался непригодным, Здесь крестьяне не революционны, а реакционны. Буржуазные классы также значительно сильнее и воинственнее, чем в России. После распада армии они запаслись оружием. [...] Немецкие коммунисты на деле добились только разоружения революционеров и вооружения контрреволюционеров. [...] Мое выступление в защиту демократии является не “жалкой утопией”, как выражается Троцкий, не “метафизическим грехопадением”, не сентиментальной причудой оторванного от жизни идеолога, а результатом изучения реального исторического развития и реальных условий пролетарской классовой борьбы, т. е. вполне соответствует материалистической диалектике. Со своей стороны я готов охотно признать, что в презрении Троцкого к демократии нет и следа естественного или какого-либо иного права, как нет и ни атома кантовской или какой-либо иной этики. Но в нем также нет и следа марксистского мышления. В нем чувствуется только голое стремление какими угодно средствами удержать в руках власть, которая была захвачена благодаря благоприятному стечению исключительных обстоятельств. В этом тоже есть своего рода материализм, но во всяком случае не тот, которому принадлежит будущее.

Печатается по: Каутский К. От демократии к государственному рабству. Берлин, 1922. С. 18—44."

Семигин Г.Ю. Антология мировой политической мысли- http://www.gumer.inf...olit/Sem/05.php

#5 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 697 сообщений

Отправлено 20 Сентябрь 2014 - 11:23

Еще один представтель ортодоксии (на это раз отечественной)- Георгий Плеханов.

Две статьи:

1) И. Гетцлер "Г. В. Плеханов: Прокоятие оротодоксии"
"Георгий Валентинович Плеханов родился в ноябре 1856 года в Тамбовской губернии в семье мелкопоместного дворянина. Как и многие из его семьи, он должен был стать военным. Революционной деятельностью он занялся поздно, в 1875 году, будучи студентом петербургского Горного института. Осенью 1876 года, почти сразу же после образования народнической организации “Земля и воля”, он вступил в ее ряды. Затем был одним из организаторов знаменитой демонстрации на площади Казанского собора 6 декабря 1876 года, где выступил с речью. Когда в октябре 1879 года “Земля и воля” распалась и большинство ее членов образовало “Народную волю”, Плеханов стал во главе “Черного передела”, “черной фракции” меньшинства, смело противостоявшей терроризму “Народной воли”, выступавшей за народническую ортодоксальную пропаганду среди рабочих и крестьян и утверждавшей, что в своей практической программе она руководствуется “задачами русской социально-революционной партии”, теориями “научного социализма”.

Бежав за границу в январе 1880 года, Плеханов весь этот год наблюдал за быстро протекавшим кризисом “Черного передела” и крахом “Народной воли”, последовавшим в 1881 году. Затем он отошел от народничества и в 1882 году написал свой первый марксистский труд - - предисловие ко второму русскому изданию “Манифеста Коммунистической партии”. Год спустя вместе с соратниками по “Черному переделу” Павлом Аксельродом, Верой Засулич и Львом Дейчем он основал группу “Освобождение труда”, которая взяла на себя двойную задачу: распространения в России “идей научного социализма путем перевода на русский язык важнейших произведений школы Маркса и Энгельса” и переоценки “русских революционных учений” и вопросов русской общественной жизни “с точки зрения научного социализма”.

Хотя он очень быстро утвердился как основной теоретический вождь русской социал-демократии и крупнейший марксистский философ европейского социализма - - как впоследствии его станут называть, - - Плеханов некоторое время спустя после возвращения из изгнания в 1917 году в своей речи на Государственном совещании в Москве гордо заявил, что считает себя “революционером и не кем иным, как революционером”. В действительности, в то время как его практическая революционная деятельность в России была непродолжительна и, как ни странно, имела весьма слабый резонанс среди эмиграции, его революционная теория составила его главный и самый значительный вклад в русский марксизм. Эта теория, следовательно, будет основным предметом данного исследования, а к его марксистской философии мы будем обращаться лишь постольку, поскольку она будет сталкиваться с его революционной теорией и с ролью, которую он сыграл в русской и европейской социал-демократии. Не неравноправие и несправедливости при буржуазном капитализме, а глубокая ненависть к царскому деспотизму и русской отсталости, которая, по его мнению, была основой этого деспотизма, сделали из Плеханова революционера. И в равной степени боязнь реставрации деспотизма формировала его революционную теорию, заставляя его отвергать все максималистские схемы скороспелого завоевания власти, все “теперь или никогда” якобинца Петра Ткачева и бланкизма “Народной воли”, а также и ленинской программы революционной диктатуры 1905 и 1917 годов. И не менее смело он борол-ся против всех попыток ревизионистов, легальных марксистов, экономистов и ликвидаторов, стремившихся отделить социализм от революции.

Больше всего на свете Плеханов ненавидел деспотизм. В ходе одной из конференций в Берне в 1896 году он предупреждал тех, кто считал, что русские должны якобы бороться за “равенство” и социализм, а не за политическую “свободу”: “такая программа” и подобный приоритет привели бы лишь к “упрочению восточного деспотизма” там, где, как говорил Николай Некрасов, его любимый поэт, “стоны рабов заглушаются лестью да свистом бичей”. Решительно “капитализм плох, но деспотизм еще хуже. Капитализм развивает в человеке зверя; деспотизм делает из человека вьючное животное. Капитализм налагает свою грязную руку на литературу и науку; деспотизм убивает науку и литературу...”. Даже самое благожелательное из патерналистских государств, однажды лишив своих подданных политических прав, в лучшем случае превращает их в “сытых рабов, хорошо откормленный рабочий скот”.

Как и всякий деспотизм, русский основывался на безмерной отсталости, поскольку Россия была “самым отсталым государством Европы”. Как он выразился в сентябре 1880 года в “Черном переделе”: “Над Россией тяготеет проклятие, налагаемое историей на всякую отсталую и развращенную страну. Сама природа как будто ополчается на наше несчастное отечество и поражает его целым рядом бедствий... не уступающих картине египетских казней”.

В учении Маркса и Энгельса Плеханов нашел одновременно научную теорию и революционную стратегию, в которых было обещание освободить Россию от деспотизма и отсталости и которые, кроме того, могли пригодиться в его борьбе как против нетерпеливых максималистов - - их надо было сдерживать и дисциплинировать, -- так и против анемичных минималистов, оставивших революцию ради реформ.

В противоположность дилемме русских социалистов, которые боролись за послебуржуазное и послекапиталистическое социалистическое общество и, однако, были вынуждены осуществлять революцию в царской предбуржуазной и предкапиталистической России, Плеханов в своих первых марксистских трудах, “Социализм и политическая борьба” (1883) и “Наши разногласия” (1884) (Так у автора. В действительности работа вышла в 1885 году. -Прим. ред книги.) предложил стратегию, которая делила будущую русскую революцию на два последовательных этапа. Сначала должна была произойти либерально-буржуазная революция, которая бы свергла царскую власть, поставила у власти либеральную буржуазию, создала политические либеральные институты и привела к капиталистическому развитию. После реализации этого растущий рабочий класс с помощью наставников из социалистически настроенной интеллигенции, вооруженной “революционной теорией”, продолжал бы развивать политическую сознательность, совершенствовать организацию, власть и добиваться возможной поддержки крестьянства, необходимой для победы пролетарской социалистической революции и образования социалистического правительства с целью построения социализма.

Поскольку Россия пришла к капитализму поздно и ее буржуазия еще была слаба, в то время как социалистическое движение уже было сильным, капитализм и господство буржуазии должны были “отцвести, не успевши окончательно расцвести”. Даже если необходимый “конституционный период” господства буржуазии и капиталистического развития был бы достаточно короток и ускорил бы, таким образом, приход социалистической революции, не следовало, однако, совмещать эти две революции: “Связывать в одно два таких существенно-различных дела, как низвержение абсолютизма и социалистическая революция, вести революционную борьбу с расчетом на то, что эти моменты общественного развития совпадут в истории нашего отечества, — значит отдалять наступление и того, и другого”. Поскольку социалистическая революция была еще вопросом отдаленного будущего, социалисты-революционеры и рабочий класс считали жизненно необходимыми “назревающую либеральную революцию” и завоевание “свободных политических учреждений”. Таким образом, они должны были следовать “прекрасному примеру” Германии, которой путь указал “Манифест Коммунистической партии” накануне революции 1848 года, и бороться совместно с буржуазией, “поскольку она являлась революционной в борьбе своей против абсолютной монархии”. В то же время, однако, они не должны были “ни на минуту” переставать “вырабатывать в умах рабочих возможно более ясное сознание враждебной противоположности интересов между буржуазией и пролетариатом”.

Кроме того, они должны обратить внимание на то, чтобы либеральная буржуазия, нуждавшаяся в “порыве свежего ветра самоуправления”, не отдалялась из страха от революции, боясь “красного призрака” -- захвата власти социалистами. Более того --и это основной практический совет первых марксистских книг Плеханова, - - любая нетерпеливая попытка захвата власти революционным меньшинством типа “Народной воли”, стремящимся к социализму в отсталой стране, кончится “позорнейшим фиаско”. Действительно, если эта рискованная ставка на отсталость России и апатию масс привела бы к успеху и социал-революционному меньшинству удалось бы удержаться у власти и качестве некоей “социалистической касты” по образу и подобию “перувианских „сынов солнца"”, она не построила бы социализма, поскольку “освобождение трудящихся должно произойти с помощью самих трудящихся”. Что еще хуже, при таком “патриархальном и авторитарном коммунизме” народ потерял бы “всякую способность к дальнейшему прогрессу” и, конечно, не приобщился бы к социализму. Результатом этого захвата власти и таких “социальных экспериментов и вивисекций” сверху стало бы не что иное, как “царский деспотизм на коммунистической подкладке”, “политическое уродство, вроде древней китайской или перувианской империи”, нечто как раз противоположное тому, что намечалось.

В поддержку своего настойчивого возражения против преждевременного прихода к власти социалистов-революционеров в отсталой России Плеханов цитировал как собственное классическое предупреждение Энгельса из его “Крестьянской войны в Германии” (1850) против “самого худшего” из всего, с чем может столкнуться вождь радикальной партии, а именно вынужденной необходимости овладеть властью “в то время, когда движение еще не достаточно созрело для господства представляемого им класса и для проведения мер, обеспечивающих это господство”. Перед ним стоит “неразрешимая дилемма”: то, “что он может сделать, - - противоречит всем его предыдущим поступкам, его принципам и непосредственным интересам, его партии; что он должен был бы делать -- оказывается неисполнимым... Кто раз попал в это ложное положение -- тот пропал безвозвратно”. Социалисты-революционеры могли бы избежать этой “неудобной позиции” и благодаря научному социализму, “самой великой и самой революционной социальной теории XIX века”, справиться с этой трудной ситуацией. С помощью научного социализма они могли бы открыть “законы социального развития”, определить, в каком направлении движется Россия, и отдать себе отчет в том, что будущее “прежде всего” готовило торжество буржуазии и капитализма, что надо было признать “злобу дня” нашей страны и “начало” политической и экономической эмансипации рабочего класса.

В то время как революционная стратегия Плеханова, по мере того как он ее разрабатывал в последние два десятилетия прошлого века, включала немало заимствований из трудов Маркса и Энгельса 1848—1850 годов, в особенности из “Манифеста Коммунистической партии” и “Обращения Центрального комитета к Союзу коммунистов” (март 1850 года), анализу весьма сложных и запутанных общественных отношений” в России являлся также анализом, который не мог “остановиться на трудах Энгельса и Маркса”. Плеханов, естественно, не слишком-то разделял восхищение Маркса modus operand! “Народной воли” как “специфически русским, исторически неизбежным” и не обращал внимания на косвенную неблагоприятную критику “Наших разногласий” Энгельсом, который видел в России того времени “один из исключительных случаев, когда горсточка людей может сделать революцию” и где “самое важное... чтобы революция разразилась. Подаст ли сигнал та или иная фракция, произойдет ли это под тем или иным флагом, для меня не столь важно”. Таким образом, Плеханов был по справедливости назван одним из его биографов “отцом русского марксизма”. Однако он сыграл и более крупную роль, поскольку созданные им идеология и революционная стратегия социал-демократии позволили широкому и растущему кругу русской интеллигенции, ненавидевшей как русский царизм, так и западный буржуазный капитализм и искавшей “особый” русский путь к социализму с опорой на мужика и его традиционную сельскую общину, найти свою “благородную и полезную роль”, прогрессивную роль руководителя зарождающегося рабочего класса, который Плеханов охарактеризовал как “народ в европейском смысле этого слова”. Так и только так эта интеллигенция могла участвовать в общем движении освобождения от абсолютизма и таким образом “довести до конца процесс европеизации России”.

В 80-е годы, открыв “душу марксизма” в “методе”, Плеханов столь творчески применил его на русской сцене своего времени, что Ленин и целое поколение молодых марксистов увидели в его “Социализме и политической борьбе” “первое profession de foi русского социал-демократизма” и сравнивали его с “Манифестом Коммунистической партии”, “первым profession de foi всемирного социализма”. В 1880—1890 годах он утверждался в европейском социализме и (с авторитетного одобрения Энгельса и Каутского) превратился в маститого теоретика и популяризатора марксизма как “цельного, гармонического и последовательного миросозерцания”, включавшего диалектический материализм (именно ему приписывают авторство этого термина), исторический материализм, политическую экономию и политическую социологию Маркса. В целом ряде статей, среди которых “К шестидесятой годовщине смерти Гегеля” (1891; о статье весьма положительно отозвался Энгельс), “Людвиг Фейербах Фр. Энгельса” (1892), и в особенности в его самом значительном философском труде “К вопросу о развитии монистического взгляда на историю” (1895), Плеханов изложил “марксизм как теоретическую доктрину” и таким образом стал “учителем марксизма” в России. Мартов, например, живо вспоминает о “радостном возбуждении”, которое охватило “всех русских марксистов” (“как гром среди ясного неба”) при легальном появлении плехановского “Монистического взгляда”.

Даже если плехановское изложение “многим обязано “Анти-Дюрингу” Энгельса и “Людвигу Фейербаху” и является частью той разработки марксистской теории, которую начал Энгельс в конце 80-х годов и продолжили Каутский, Лафарг и Антонио Лабриола, а также и сам Плеханов в последнее десятилетие века, марксизм Плеханова отличается — как показал Валйцкий- тем, что он подчеркнул понятие детерминизма и необходимости. То, как он отстаивал научную истину, заставляло трепетать. Его отказ от “морализма” и “субъективизма” был полон страсти. Его приверженность теории и ортодоксальности — безусловно, самая непримиримая и воинственная.

Поскольку Плеханов считал, что история человечества развивается согласно незыблемым законам, “не зависимым от человеческой воли и скрытым от человеческого сознания”, он постулировал, что ее “последнюю инстанцию” “определяет” “развитие естественных производительных сил” вплоть до того момента, когда “определенная экономическая база” “должна неизбежно породить соответствующую идеологическую надстройку”. Например, в общественных науках место “буржуазной общественной науки” займет “научный социализм”, а “буржуазной экономии” - - “социалистическая экономия”.

Для него марксизм являлся “великой революцией в социальных науках”, столь же великой, как дарвиновская революция в теории эволюции и революция Коперника в астрономии, революцией, которая прежде всего позволила человеку открыть “объективные законы развития”, а затем посредством “точного изучения их действия” превратить необходимость в “послушную рабу разума”. Марксисты, вооруженные диалектическим материализмом, который определяется как “философия действия”, сумеют “приплыть по течению истории” к “конечной цели” -- социализму, неизбежной “действительности будущего”. Научный социалист будет “твердо убежден” в “неизбежности” прихода социализма, понимая, что этот приход гарантирован всем ходом общественного развития, так же как он уверен в том, что “солнце, “севшее” сегодня, не поленится “взойти” завтра”.

В то время как детерминизм и вера Плеханова в рациональное познание гармонировали с духом времен натурализма и позитивизма и были свойственны большей части его соратников по марксизму, особенности и глубину его “необходимости” и веры в марксистскую науку, видимо, следует связывать с теорией и революционной стратегией, разработанными им в 80-е годы в полемике с “субъективистами” и “моралистами” из народников, которую он продолжал до конца своих дней. Плеханов полагал, что русские революционные социал-демократы, решившие свергнуть царизм и к тому же какой бы то ни было буржуазный капитализм, совершат “буржуазную” революцию, примут власть буржуазии и капиталистическое развитие как историческую необходимость и с помощью самодисциплины будут воздерживаться от власти вплоть до того времени, когда Россия созреет для социализма. Эту дисциплину и это самоограничение, основанные на вере в неизбежность европейского пути России к социализму, необходимо было оправдать и объяснить.

Для Плеханова пробным камнем верности марксизму было принятие и безоговорочная защита философских, экономических и социально-исторических взглядов Маркса и Энгельса, которые он рассматривал как исчерпывающее и всеобъемлющее мировоззрение. Например, еще в 1882 году, когда он сам только что стал марксистом и марксизм еще не превратился в доктрину, он уже критиковал С. М. Степняка-Кравчинского за то, что тот был слишком терпим к разного рода социалистическим теориям, и предлагал превратить “Капитал” Маркса в “прокрустово ложе для всех сотрудников „Вестника народной воли". В 90-е годы он уже был так близок к тому, чтобы сделать прокрустово ложе из марксистской ортодоксальности, что даже заслужил упрек самого Энгельса: “Жорес стоит на верном пути. Он учится марксизму, и не следует его слишком торопить. И он уже сделал довольно большие успехи... Впрочем, не будем требовать излишней ортодоксальности!”.

Поэтому не удивительно, что, когда в 1898 году Бернштейн и Конрад Шмидт вознамерились оспорить некоторые элементы марксистской теории, Плеханов тут же увидел в этой “критике” покушение на “современный социализм в его целом” и яростно ринулся на защиту “социалистической теории... неприступной крепости, о которую разбиваются все вражеские силы”. В борьбе против немецких ревизионистов и русских “легальных марксистов” и “экономистов” Плеханов стал бесстрашным поборником марксистской ортодоксальности и привил русской социал-демократии тот воинственный дух, ту научную непримиримость и ту нетерпимость, которые с той поры стали для него характерными.

Плеханов гораздо меньше интересовался аргументацией “критиков” марксизма, нежели их ролью, или “исторической миссией”, которая, на его взгляд, состояла в том, чтобы выхолостить марксизм, лишив его “социально-революционного содержания”, разрушить шаг за шагом “диалектику, материализм, учение об общественных противоречиях, как о стимуле общественного прогресса; теорию стоимости вообще и теорию прибавочной стоимости - - в частности”, понятие “социальная революция и диктатура пролетариата”, “необходимые составные части Марксова научного социализма”, “духовное оружие” пролетариата в его борьбе против буржуазии. Он выступал даже против обычного обсуждения теории обнищания или теории стоимости, считая это “эквивалентом молчаливого принятия теории оппортунизма [буржуазного или реформистского]”, и пришел в ярость, когда узнал, что в ответ на слова Каутского о том, что одним из грехов Бернштейна был отказ от теории стоимости, Адлер засмеялся и сказал: “Ну и что?”.

В то время, когда он боролся против Конрада Шмидта и неокантианства, он, должно быть, пришел в ужас, услышав, что Каутский утверждает, будто “неокантианство меня смущает меньше всего” и что “в крайнем случае нужды” оно даже совместимо с исторической концепцией Маркса и Энгельса. Для Плеханова “философия Канта - - это тот “опиум”, с помощью которого [буржуазия надеется] усыпить пролетариат, пролетариат, ставший более “требовательным” и менее управляемым. Неокантианство стало модным у господствующего класса как духовное оружие в борьбе за свое существование”.

Не случайно в то время, когда Конрад Шмидт жаловался, до чего дошел Плеханов, лишь бы “подорвать политический кредит” людей, которые были с ним несогласны в области философии”, Вера Засулич, преданный и любимый друг, “тонко” допускала, что Плеханов имеет особый дар полемизировать “так, что вызывает в читателе сочувствие к своему противнику”. Но у Плеханова не было времени для “товарищеских приемов в полемике”, которые, конечно же, не подходили для “отступников”-ревизионистов, кого “ортодокс” не должен уже считать своими “товарищам и”, а должен “вести смертельную борьбу с ними”. Поэтому не удивительно, что он так решительно осуждал немецких социал-демократов за отказ исключить Бернштейна из партии и приписывал эту слабость распространению оппортунизма среди европейской социал-демократии и неверному представлению о свободе мнений, как будто политическая партия была академией наук: “Свобода мнений в партии может и должна быть ограничена именно потому, что партия есть союз, свободно составляющийся из единомышленников; как только единомыслие исчезает, расхождение становится неизбежным. Навязывать партии во имя свободы мнений таких членов, которые не разделяют ее взглядов, значит стеснять ее свободу выбора и мешать успеху ее действии”.

Плеханов спешил убедиться, что эта фальшивая свобода мнения и эта слабость не были присущи русской социал-демократии, и, сведя счеты с Бернштейном и Шмидтом, обратился к русским “легальным марксистам”. Как он писал Павлу Аксельроду, “борьба против бернштейнианства в России—самая неотложная задача момента. “Начало” (Струве и Туган-Барановского) целиком на стороне Бернштейна. Влиянию наших “кафедральных” марксистов мы должны противопоставить наше влияние марксистов-революционеров... Борьба обязательна. Вот род категорического императива: „Du karmst, denn du sollst".

Первой жертвой Плеханова стал Струве, которого он исключил из партии и пошел бы даже дальше, если бы его не удержали Александр Потресов и Вера Засулич, “Struvefreun-dliehe Partei”. Говорили, что для Плеханова “само существование “Струве” в этом мире было несправедливостью”.

Далее Плеханов перешел на “экономистов” Сергея Прокоповича и Екатерину Кускову, требуя, чтобы их исключили из “Союза русских социал-демократов за границей”, поскольку в своем отрицании “точки зрения социал-демократии” они зашли “даже дальше пресловутого „отступника" Бернштейна”. Ничего не добившись, он кончил тем, что напал на “Союз”, орган, который последовательно отказывался подчиниться его авторитету, а в марте 1900 года в язвительном памфлете “Vademecum”, в котором он без зазрения совести весьма пространно цитировал частные письма членов “Союза”, пытался обвинить их в эклектизме, терпимости к разладу и ереси, причастности к экономизму, в отсутствии уважения к ортодоксальной теории и в такой идеологической “неразберихе”, что весьма скоро, как он предсказывал, “там, где встретятся два русских социал-демократа, наверное окажется три социал-демократических партии”. По этому случаю он получил резкую отповедь от Бориса Кричевского, который от имени “Союза” заявил, что русская социал-демократия была не “сектой, а политической партией... в рамках международного социализма” и что “Союз” был ее партийным комитетом за границей, а не “религиозным братством”. Таким образом, “Vademecum” сработал как бумеранг, и в апреле 1900 года вместе со своей группой “Освобождение труда” Плеханов был исключен из “Союза” и поэтому мог оказаться в абсолютной изоляции от русской социал-демократии, если бы, к счастью, в том же году в Западную Европу не приехали Ленин, Потресов и Мартов и не основали свою “Искру”, и редакцию которой вошли Плеханов, Аксельрод и Вера Засулич. Из-за своей “феноменальной нетерпимости”, по словам Ленина, и ненасытной жажды преклонения перед собственным авторитетом и лидерством Плеханов оттолкнул от себя немало учеников и друзей, которые раньше им восхищались. Письма и другие документы таких его “учеников”, как Ленин и Потресов, Мартов и Владимир Акимов, говорят о долгой и печальной истории их болезненного освобождения от их “учителя марксизма”. Примечателен рассказ Ленина Потресову о встрече с Плехановым в августе 1900 года: “Никогда, никогда в моей жизни я не относился ни к одному человеку с таким искренним уважением и почтением, veneration, ни перед кем я не держал себя с таким “смирением” - - и никогда не испытывал такого грубого „пинка”.

Этот “крик души” нашел свое отражение в полном горечи стихотворении Акимова “К учителю”, в котором говорится: “Ты нас позвал в жестокий бой, сплотил нас на святое дело, но я не увидел священного поля битвы, а встретил ненависть и обман”. [Перевод с итальянского. — Ред.]

Его агрессивная полемическая позиция и проигранная битва за политическое руководство и авторитет теоретика оставили глубокий след в его деятельности. Когда в последние месяцы 1901 года он работал над проектом программы РСДРП, казалось, он гораздо острее осознавал “ревизионистское движение”, которое, по его мнению, происходило тогда “во всей Европе, от Казани до Лондона и от Палермо до Архангельска”, “подрывало, ослабляло теоретические позиции социал-демократической партии”, нежели действительность и будущее царской России.

Когда в январе 1902 года проект обсуждался искровцами, Ленин безошибочно и безжалостно уловил в нем “общий и основной недостаток” - - невероятно пространное изложение всего того, что он критиковал как “крайнюю абстрактность многих формулировок, как будто бы они предназначались не для боевой партии, а для курса лекций”, “не программу пролетариата, борющегося против весьма реальных проявлений весьма определенного капитализма, а программу экономического учебника, посвященного капитализму вообще”. Плеханов почти согласился со справедливостью ленинского обвинения, заявив в поддержку своих позиций, что программа “должна содержать” ответ на “критику” марксизма, чтобы она не вызывала упрека в том, что ее авторы “не приняли во внимание современного состояния „науки"”. Кроме того, добавлял он, характеристика капитализма, основанная на “русских экономических отношениях”, была бы “неверной”. Когда он раздраженно сказал редакционной комиссии, что разрешает ей увязать проект с замечаниями Ленина, чтобы не вступать с ним в полемику, которая, как он опасался, “подала бы повод к толкам о расколе между ,ортодоксами”, это уже свидетельствовало о падении его авторитета, в особенности в глазах Ленина и искровцев.

Анализ первоначального плехановского проекта показывает, что Плеханов уделял гораздо больше внимания своей марксистской теории, чем конкретным задачам, требованиям и целям русской социал-демократии. Не говоря уже о многословной, по ортодоксальному высокопарной характеристике капитализма, данной по образцу Эрфуртской программы немецкой социал-демократии, его проект выделяется еще и его теориями буржуазной революции и диктатуры пролетариата.

Так, ближайшей политической задачей на повестке дня для России было свержение царского самодержавия и замена его демократической республикой. Плеханов указывал на “многочисленные у нас остатки докапиталистического... общественного порядка”, которые страшным гнетом лежали на всем трудящемся населении и составляли самое сильное из всех препятствий, тормозящих “успехи русского рабочего движения”. Поэтому он предписывал русской социал-демократии ограничиться тем, чтобы “добиваться таких юридических учреждений, которые, составляя естественное правовое дополнение к капиталистическим отношениям производства, уже существуют в передовых капиталистических странах и необходимы для полного и всестороннего развития классовой борьбы наемного труда с капиталом”. В то время как Ленин старался, чтобы эта напыщенная версия плехановской теории буржуазной революции не попала в окончательную редакцию программы “борющейся партии”, он в другом месте пытался смягчить воинственно-трубный тон плехановского преднамеренно антиревизионистского воинственного клича о диктатуре пролетариата: “Чтобы совершить эту социальную революцию, пролетариат должен завоевать политическую власть, которая сделает его господином положения и позволит ему устранить все препятствия, стоящие на пути к его великой цели. В этом смысле диктатура пролетариата составляет необходимое политическое условие социальной революции”. Даже Ленин был удивлен такими понятиями, как “господин положения”, “великая цель”, и полагал, что “социальная революция” звучит вполне хорошо. В то время как Плеханов, рассматривая замечания Ленина, зачеркивал некоторые громкие слова в проекте и заменил во втором проекте “диктатуру пролетариата” на “государственную власть пролетариата”, Ленин посчитал, что это одно и то же, поскольку в политике диктатор тот, кто обладает властью.

Действительно, в предисловии Плеханова к “Манифесту Коммунистической партии” (1900) содержится определение диктатуры класса, включая диктатуру пролетариата, которое аналогично определению, данному в программе 1902 года, благодаря тому что в нем подчеркиваются роль пролетариата и его репрессивные полномочия: “Диктатура данного класса есть... господство этого класса, позволяющее ему распоряжаться организованной силой общества для защиты своих интересов и для подавления всех общественных движений, прямо или косвенно угрожающих этим интересам”.

Таким образом, Плеханов внес в программу Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП) в отличие от всех других социал-демократических партий новую и, как он сам допускал, носящую “несколько зловещий характер” особенность — необходимость диктатуры пролетариата [68], которую он считал синонимом господства пролетариата, обладающего неограниченными репрессивными функциями; то, чего он, естественно, не сделал -- не превратил ее в синоним правительства большинства и демократии.

Действительно, когда в августе 1903 года Второй съезд РСДРП обсуждал окончательный вариант программы (в большей степени результат труда Ленина, нежели Плеханова) и когда встал вопрос о верности социал-демократическим принципам, Плеханов оказался на высоте положения и произнес свою знаменитую якобинскую речь на тему “благо революции - - высший закон”, которому должны подчиняться все демократические принципы, включая всеобщее голосование и неприкосновенность личности. Предвидя такое положение, когда “революционный пролетариат” урежет права высших классов либо время их пребывания у власти, он заявил, что “если бы в порыве революционного энтузиазма народ выбрал очень хороший парламент -- своего рода ehambre iontrouvable (бесподобная палата), то нам следовало бы стараться сделать его долгим парламентом; а если бы выборы оказались неудачными, то нам нужно было бы стараться разогнать его не через два года, а если можно, то через две недели”.

Таким образом, к верности диктатуры пролетариата со стороны русской социал-демократии Плеханов добавил от имени русской социал-демократии не допускающие возражений правила, согласно которым верность демократии должна подчиняться пользе революции.

Противоречивый прием, который встретила речь Плеханова, произнесенная под аплодисменты и свист, не произвел на него никакого впечатления. Несколько месяцев спустя в открытом призыве к Заграничной лиге социал-демократов-эмигрантов и в одном из частных разговоров Мартов пытался убедить Плеханова смягчить впечатление от этой якобинской речи, но вместо ответа услышал .лишь ледяное и лаконичное: “Мерси!”. Тогда Мартов заметил, что плехановская “концепция диктатуры пролетариата” “была не лишена некоторых сходств с якобинской диктатурой революционного меньшинства”. Не стоило этому удивляться: Плеханов никогда не делал секрета из своей склонности к “якобинству” политической партии как на практическом, так и на теоретическом уровне. Разочарованию Мартова отвечало удовлетворение Ленина, который от всего сердца одобрял “подлинного якобинца”, каким был Плеханов.

Второй съезд стал великим событием, если не сказать, вершиной карьеры Плеханова. Появившись вместе с Лениным, главным вдохновителем и основной движущей силой съезда, Плеханов наконец получил признание вождя-теоретика русской социал-демократии и был единодушно избран его председателем.

Его живая, если не сказать богатая, речь на открытии съезда на тему: “Es ist eine Lust zu leben!” (“Весело жить в такое время!”) Ульриха фон Гуттена в точности отражала его гордость победой и успехами искровцев и ортодоксальностью воинствующего марксизма. Видимо, он с удовольствием наблюдал, как покидали зал остатки разбитого экономизма — Владимир Акимов и Александр Мартынов - и теперь уже оказавшиеся в абсолютной изоляции дерзкие, независимые бундовцы. Но тут произошел переворот - раскол между сторонниками Мартова, будущими меньшевиками, и сторонниками Ленина, будущими большевиками. Плеханову было “хоть плачь”! Если на съезде и какое-то время после него он горячо защищал Ленина, то в ноябре 1903 года, резко переменившись, обратился против него и дошел до того, что заклеймил его как Робеспьера и перешел в лагерь меньшевиков.

Во время русско-японской войны Плеханов придерживался последовательно пораженческой позиции. Считая ответственным за войну царское самодержавие, “злейшего и опаснейшего врага” русского народа, он питал надежду на то, что поражение России сможет “до основания расшатать режим Николая II”. На предсъездовской сессии Амстердамского конгресса II Интернационала в августе 1904 года Плеханов и Сен Катаяма, японский социалист, продемонстрировали свой интернационализм и социалистическую солидарность, когда, поднявшись под аплодисменты делегатов, они пожали друг другу руки. Основная тема доклада Плеханова на конгрессе - “..наконец наступает час, когда деспотизм стоит перед своим заслуженным концом”.

Следуя этому выводу, Плеханов на теоретическом уровне в дискуссии с Жоресом и Бернштейном подтвердил положение “Манифеста Коммунистической партии” о том, что “рабочие не имеют отечества”. В “Манифесте” говорилось о буржуазном отечестве, стало быть, положение это, несмотря на распространение всеобщего голосования, все еще оставалось в силе.

Что же касается основного вопроса об отношениях между “патриотизмом” и “социализмом” и об отношении социалистов к войне, Плеханов еще и еще раз повторял свой любимый лозунг: “salus revolutions suprema lex” (“благо революции— высший закон”), и все время настаивал на принципе полезности для революции: в то время как социалистический интернационализм вполне совместим с любовью и преданностью своей родине, “интересы революционного человечества, то есть современного международного движения пролетариата, то есть прогресса”, стоят, считал он, намного выше. Тот же критерий революционной необходимости применялся к войне, и не было никакой разницы между завоевательными и оборонительными войнами, и если социалисты были “самыми решительными и надежными сторонниками мира”, то это происходило из-за того, что войны между цивилизованными нациями “очень сильно вредят” движению освобождения пролетариата.

Когда Настало “кровавое воскресенье” 9 января 1905 года, а с ним появился и страстный призыв Плеханова к вооруженному сопротивлению, которое могло перерасти в вооруженное восстание и в революцию, “его” русская революция должна была стать самой “буржуазной”. Его тактические советы социал-демократам в России заключались в том, что те должны были искать союзников среди прогрессивных элементов общества, как, например, среди либеральной буржуазии, и, “врозь идя, вместе быть”, чтобы свергнуть царскую власть и добиться “буржуазной свободы”, но не социализма, стоящей первым вопросом в повестке дня. Именно в этом духе он предписывал русским социал-демократам не “запугивать буржуазию” и не обращаться с ней как с “реакционной массой”, но “различать”. Несмотря на новые условия революции 1905 года и дебаты о стратегии и о революционной власти, которые она вызвала среди русской социал-демократии, ничего не изменилось. Тактические советы Плеханова по-прежнему вдохновлялись революционной стратегией его теории буржуазной революции, которую он продолжал проповедовать, будто это был некий неизменный принцип марксистской ортодоксальности, освященный временем.

Теперь свое полемическое дарование и свою марксистскую эрудицию Плеханов обратил против попыток Троцкого, Ленина и группы меньшевиков пересмотреть революционную русскую марксистскую теорию и стратегию в свете опыта и уроков революции 1905 года, а также уроков, преподанных впечатляющей силы революционной энергией рабочего класса, возникновением и популярностью Советов, крестьянскими волнениями, слабостью либеральной буржуазии и высоким авторитетом, революционным пылом и стремлением к власти социал-демократов.

Теория перманентной революции Троцкого, полнейшая противоположность плехановской теории “буржуазной” революции, была решительно осуждена, и его революционная программа, которая соединяла вместе буржуазную и пролетарскую революции в России и предусматривала революционную непрерывность между осуществлением программы-минимум и программы-максимум русской социал-демократии, была уничтожена гневной репликой Плеханова: “В известном смысле вся история непрерывна”, и догматическим утверждением, что “момент, переживаемый нами теперь, есть “момент осуществления нашей программы-минимум”, стоящей в повестке дня.

Однако именно против Ленина и его нового революционного плана 1905 года - “революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства” - Плеханов обрушил всю силу своей полемики и целый набор авторитетных марксистских текстов. Против воздержания от захвата власти, о котором теоретизировал Плеханов, Ленин постулировал долг социал-демократов, представлявших “самостоятельную строго-классовую партию пролетариата” взять власть в ходе буржуазной революции в России и принять участие в революционно-демократическом правительстве, созданном на расширенной основе. Их сторонниками могли стать социалисты-революционеры, которые представляли крестьян - “естественных союзников рабочих”, и другие радикально-демократические элементы, за исключением либералов. Против этого нового революционного плана Плеханов выступал с цитатами из известных марксистских трудов, уже использовавшихся им против преждевременного взятия власти, в “Наших разногласиях” (1884). Но его коньком стало теперь письмо Энгельса, которое он написал к Турати в январе 1894 года в ответ на вопрос о возможности участия итальянских социалистов в республиканском революционном правительстве. Энгельс советовал не участвовать в этом правительстве, а образовать “новую оппозицию” новому правительству, поскольку, как он утверждал, даже получив “несколько мест в новом правительстве”, взлетев на крыльях общей победы, они всегда оставались бы в меньшинстве: “Это величайшая опасность”. В поддержку своего совета Энгельс приводил в пример Ледрю-Роллена, Луи Блана и Флокона в феврале 1848 года как предупреждение против “ошибки согласиться на подобные должности”. Будучи “меньшинством в правительстве, они, — замечал Энгельс, — добровольно разделили ответственность за все гнусности и предательства в отношении рабочего класса, совершенные большинством чистых республиканцев, в то время как их присутствие в правительстве парализовало революционную деятельность класса трудящихся”. Но если в письме Энгельса ясно указывалось на положение меньшинства в правительстве, как это было с Луи Бланом, то Плеханов в пылу полемического задора и стремления одержать победу над Лениным следующим образом перефразировал Энгельса: “А после победы было бы чрезвычайно опасно (“questo è il pericolo piu grande”, -- говорит Энгельс), если бы социалисты вошли в новое правительство... Участвуя в новом - - демократическом - - правительстве, итальянские социалисты приняли бы на себя ответственность за все ошибки и за все измены этого правительства по отношению к рабочему классу, а в то же самое время революционная энергия этого класса парализовалась бы тем же самым фактом участия социалистов в правительстве”.

Из этого “неопровержимого доказательства” Плеханов делал торжествующее заключение о том, что “участвовать в революционном правительстве вместе с представителями мелкой буржуазии - значит изменять пролетариату”.

Ленина это вовсе не убедило. Признавая, что письмо Энгельса ему известно лишь в изложении Плеханова, он пожалел о том, что “Плеханов не приводит письма полностью и не указывает, было ли оно напечатано и где именно”. Он отвергает исторические ссылки Плеханова на Германию 1850 и Италию 1894 годов как несущественные в отношении России января (“кровавое воскресенье”) и мая (Цусима, забастовки) 1905 года. Что же до теоретического “вывода” Плеханова, который “всякое участие пролетариата в революционном правительстве при борьбе за республику, при демократическом перевороте считает принципиально недопустимым”, то Ленин резко критикует подобную принципиальность, ибо “это есть “принцип” анархизма, самым недвусмысленным образом осужденный Энгельсом”.

Плеханов избежал удара, нагромождая авторитетные марксистские тексты один на другой, высмеивая Ленина за его удивительное “невежество” и называя новых социалистов ублюдками, происшедшими от скрещивания бланкизма с жоресизмом. Оскорбления и надоедливые, повторяющиеся придирчивые ссылки на историю и на авторитетные источники вместо эмпирических данных, относящихся к России накануне революции, -- это уже грустный показатель парализующей неспособности Плеханова пересмотреть свою теорию буржуазной революции в сеете как уроков революции 1905 года, так и творческого вклада в русскую марксистскую теорию революции со стороны Троцкого, Ленина и (в меньшей мере) Мартова.

Еще хуже было то, что он никак не принимал во внимание то новое, что Плеханов также стал игнорировать и мнение европейских социалистов. В октябре 1906 года он разослал циркуляр определенному числу социалистических лидеров Европы, чтобы узнать их мнение Об “общем характере русской революции”, в котором спрашивал, была ли это “революция -буржуазная или социалистическая”. Только один из девяти ответивших на письмо (это был Федор Ротштейн, русский эмигрант, живший в Лондоне) сообщил, что он был, как и Плеханов, “глубоко убежден”, что Россия находилась накануне “революции буржуазной, а не социалистической”. Поль Лафарг и Энрико Ферри считали, что будет иметь место кратковременная буржуазная революция с “сильными тенденциями к социализму”. Каутский, Гарри Квелч, Эдуард Мило, Турати и Вандервельде полагали, что русская революция будет не буржуазной, но еще и не социалистической, а чем-то средним, в то время как Вайян предсказывал социальную революцию во главе с передовой социалистической партией.

Плеханов был глубоко уязвлен, когда на страницах “Нойе цайт” Каутский опубликовал пространный ответ, в котором постулировал союз пролетариев и крестьянства с целью свержения царского режима и открыто поддерживал революционную гипотезу Ленина. Его замешательство еще более возросло, когда большевики “ухватились за фалды Каутского” и тут же опубликовали русский перевод этой брошюры с предисловием Ленина.

Таким образом, теоретическое руководство Плеханова в русском марксизме подошло к концу. Если меньшевики дополняли его теорию буржуазной революции своей концепцией “органов революционного самоуправления”, а Каутский отвергал ее, определяя как “старый шаблон”, то Ленин, отдавая должное теоретическим работам Плеханова и его “критике народников и оппортунистов”, называя их “прочным приобретением с.-д. всей России”, осуждал его роль и деятельность в качестве “политического вождя русских с.-д. в буржуазной российской революции” и считал, что как таковой он “оказался ниже всякой критики”. По его мнению, “он проявил в этой области такой оппортунизм, который повредил русским с.-д. рабочим во сто раз больше, чем оппортунизм Бернштейна — немецким”.

В то время как Плеханов защищал свою революционную стратегию в качестве марксистской теории, его марксистская философия становилась все более жесткой и связывающей. Встревоженный распространением эмпириомонизма среди русских социал-демократов, а возможно, в ответ на вызов некоего Ермилы, рабочего социал-демократа, который в конце 1907 года из харьковской тюрьмы просил его высказаться “определенно, ясно, законченно” о его марксистском мировоззрении вместо “массы блесток, разбросанных там и сям, смотря по надобности в них во время полемики”, Плеханов в 1908 году, возможно, впервые неполемически изложил свое понимание марксизма. Его статья “Двадцатилетие смерти Маркса” и небольшая книга “Основные вопросы марксизма” были опубликованы в том же году. В них марксизм предстает как “цельное и стройное материалистическое мировоззрение”, имеющее своим предметом историю и природу, в котором “каждая из его сторон самым тесным образом связана со всеми остальными”, так что “нельзя безнаказанно удалить из него одну из них и заменить ее совокупностью взглядов, произвольно вырванных из другого миросозерцания”.

Что же касается основной проблемы исторического материализма, иначе говоря, соотношения базиса и надстройки, то Плеханов был уверен, что он может свести “взгляд Маркса—Энгельса” к следующей схеме: “1) состояние производительных сил; 2) обусловленные ими экономические отношения; 3) социально-политический строй, выросший на данной экономической “основе”; 4) определяемая частью непосредственно экономикой и частью всем выросшим на ней социально-политическим строем психика общественного человека; 5) различные идеологии, отражающие в себе свойства этой психики”. Это была “монистическая” формула, целиком проникнутая материализмом и достаточно широкая, чтобы объявить “все формы исторического развития” —
Плеханов, естественно, был уверен, что никому из русских социал-демократов не удастся поставить под вопрос хоть один из компонентов его марксистской концепции и что никто и не будет пытаться осовременить ее или же ввести в нее новые элементы. С тем же ортодоксальным рвением, с которым он когда-то выступал против ревизионистов, легальных марксистов и экономистов, теперь он обрушился на всех, кто “вносит в марксизм элементы ереси”, будь то меньшевики или большевики, роли не играет. Однажды он сказал Федору Дану, что “гетеродокс из лагеря большевиков для меня ничем не хуже гетеродокса из лагеря меньшевиков”.

Гнев Плеханова разразился с особой силой, когда группа интеллигентов-большевиков, в которую входили Анатолий Луначарский, В. Базаров, Н. А. Рожков и известный философ-марксист А. А. Богданов, считавший себя эмпириомонистом, подняла дискуссию о диалектическом материализме. Богданова он тут же поместил “вне пределов марксизма” и лишил его “именования... товарищем”. Его преступление, страшно сказать, состояло вот в чем: “Вы отвергаете точку зрения Энгельса”, который “был полным единомышленником автора “Капитала” также и в философии... отвергая точку зрения Энгельса, Вы тем самым отвергаете точку зрения Маркса и примыкаете к числу “критиков” этого последнего”. С той же нетерпимостью он обратился потом против своих бывших друзей, и в первую очередь против Александра Потресова, который в своем исследовании, посвященном зарождению марксизма в России (вошедшем в монументальное исследование меньшевиков о политических и социальных движениях XX века в России -- “Общественное движение”), несколько принизил (по крайней мере с точки зрения Плеханова) роль самого Плеханова и его группы “Освобождение труда” в распространении марксизма в России. Вклад Потресова в это исследование определен как “настоящий пасквиль на революционный марксизм” и “предательство марксизма”. Торжественно отлучив Потресова от марксизма, Плеханов стал настаивать на том, чтобы редакторы “Общественного движения” (Мартов, Мартынов и Дан) воспретили публикацию исследования Потресова и отошли от него. Когда они отказались это сделать, Плеханов вышел из состава редакции меньшевистской газеты “Голос социал-демократа” и начал кампанию против Потресова и других меньшевиков, назвав их “ликвидаторами”, стремящимися похоронить партию. Говорят, большевик Лев Каменев остроумно заметил, что ересь Потресова явилась “ликвидацией Плеханова и его роли в социал-демократии”.

С апреля 1909 года война Плеханова против большевистских и меньшевистских “еретиков”, в которой он воображал себя (по крайней мере по отношению к Богданову) “охотником, стоящим перед дичью”, или же “котом, держащим в зубах мышь”, превратила его в человека, который (как он признавался Вере Засулич) “в политике одинок”. В 1911 году он потерял и последних друзей-меньшевиков, когда в разнузданном и мстительном крестовом походе против “ликвидаторов” в “Открытом письме” напал на Павла Аксельрода и Веру Засулич, клевеща на них за их амбициозное участие в партийных столкновениях 1903 года; и снова их потерял, когда Мартов, Дан и Мартынов в “Открытом письме” Аксельроду и Вере Засулич подтвердили им свою дружбу и восхищение и охарактеризовали самоуничтожение и личную трагедию Плеханова одной фразой: “Сочетание ума, достойного Чернышевского, с душой дон Базилио”.

Мировая война и русская революция положили конец тому, что оставалось от авторитета Плеханова как марксистского теоретика русского и международного социализма. Довольно резко изменив свои взгляды по сравнению с предыдущей позицией, когда он утверждал, что войны должны рассматриваться исключительно исходя из пользы революции -“salus revolutions—suprema lex” (“благо революции—высший закон”) -- и что, таким образом, не следовало делать какого-то различия между агрессивными и оборонительными войнами, теперь он призывал к “простым законам нравственности и справедливости”, которые, как он утверждал, должны в одинаковой мере обязать социал-демократов поддерживать Францию и Бельгию в их оборонительной войне против немецкого агрессора. Хуже того, совершенно игнорируя моральный элемент у Маркса, Плеханов вдруг открыл фразу о “„праве" ditto об “истине, нравственности и справедливости””, которая встречалась во введении к “Уставу” (ноябрь 1864 года) “Международного Товарищества рабочих” (Маркс признавался Энгельсу, что вопреки его желанию сторонники Мадзини в “Товариществе” его “обязали... вставить” эту фразу, но он сделал это таким образом, что “это не может принести никакого вреда”. Открыв эту фразу, Плеханов стал ее употреблять и злоупотреблять ею, соединяя ее, подобно Бернштейну, с “моральным законом Канта” и постулируя как основной принцип внешней политики социал-демократии.

Что же касается его отношения к царской России в войне, то, если Ленин полагал, что “наименьшим злом было бы теперь и тотчас -- поражение царизма”, “ибо царизм во сто ; раз хуже кайзеризма”, и считал обязательным “направление работы (упорной, систематической, долгой может быть) в духе превращения национальной войны в гражданскую”, Плеханов не видел особых причин предпочитать “эксплуататора, говорящего по-немецки”, тому, который говорил по-русски, в особенности когда (и в этом он был уверен) победа немцев над Россией приостановила бы “наше экономическое развитие, положила бы конец европеизации России и укрепила старый порядок”.

Продолжение следует

#6 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 697 сообщений

Отправлено 20 Сентябрь 2014 - 11:24

Возвратившись в революционную Россию в конце марта 1917 года, Плеханов и небольшое число его сторонников, в частности Лев Дейч и Вера Засулич, объединились вокруг газеты “Единство”, выступая за продолжение ведения Россией “оборонительной” войны до окончательной победы над Германией и с особым энтузиазмом призывая к наступлению, которое Плеханов считал “спасением для России”. Таким образом, когда в июне 1917 года наконец началось наступление, Плеханов призывал сопротивляющихся солдат “ринуться в бой” под звуки “Марсельезы” и под “мужественные слова этого бессмертного гимна”:

Вперед, плечом к плечу шагая!

Священна к родине любовь.

Вперед, свобода дорогая.

Одушевляй нас вновь и вновь.

В противоположность своей старой теории самодисциплины и воздержания от власти теперь он страстно и постоянно призывал к участию социалистов в широком коалиционном правительстве, которое объединило бы “все живые силы страны”, такие, как “различные буржуазные партии, не заинтересованные в реставрации царского режима”, поскольку “вне коалиции нет спасения. Плеханов, всего семь лет назад гордившийся тем, что он не изменяет своим “тактическим взглядам”, которые “вполне сложились” еще в начале 80-х годов во время возникновения группы “Освобождение труда”, теперь оправдывал отмену табу на коалиционное правительство, ссылаясь на открытый отказ марксизма от догматизма и клеймя “непростительный грех служить Молоху доктринаризма”.

Объявляя большевиков “бакунинцами сегодняшнего дня”, он критиковал их намерение создать диктатуру пролетариата в отсталой России, обвиняя их в том, что, “согласно урокам социал-демократии”, подобная диктатура “возможна и желательна только” в случае, если трудящиеся “будут составлять большинство населения”. Таким образом, Плеханов, возможно, впервые сослался наконец на общепринятое понятие диктатуры пролетариата, определяющее ее как власть большинства. Тем не менее всю свою ярость он направил против меньшевиков, “полуленинцев”, как он их саркастически называл. Выступая за русскую буржуазную революцию, они на самом деле подразумевали “буржуазный порядок” и капиталистическое развитие “без буржуазии”. Следовательно, полемически замечал Плеханов, они “губили революционную демократию” и революцию. Было довольно естественно, что, выступая против Плеханова, большевики максимально использовали тот момент, что он утратил уже свои интернационалистские и революционные взгляды и что меньшевики отошли от него и от его группы “Единство”, не допустили его в Исполнительный комитет Петроградского совета и не пригласили на свой съезд, состоявшийся в августе. Меньшевики-“полуленинцы” из “Рабочей газеты” даже взяли реванш, когда 25 мая 1917 года, комментируя мрачную изоляцию Плеханова, писали: “История сыграла с ним злую шутку: его, первого, кто наметил прямой путь революции, она вынудила всем весом своего авторитета воспротивиться революционному движению во время войны, а когда наконец, без него и помимо его, началась революция, история вывела его из борьбы, оставила в стороне и дала ему единственное утешение — кляузно жаловаться».

Когда после Октябрьской революции и роспуска Учредительного собрания Виктор Чернов в “Деле народа” обвинил Плеханова, а Ленин в “Правде” подтвердил, что он несет ответственность за теоретическое обоснование большевистского террора и роспуск Учредительного собрания (Ленин даже считал необходимым отдельную публикацию якобинской речи Плеханова 1903 года, говоря, что это -- “страница, как бы написанная специально для нынешнего дня”), Плеханов в том, что можно было бы назвать его последней статьей, без раскаяния подтвердил свое якобинское и диалектическое кредо. Возвращаясь к поднятому на II съезде РСДРП вопросу, должны ли большевики безоговорочно примкнуть к некоторым демократическим принципам в своей практической деятельности, Плеханов подтвердил правило, которое он давно сформулировал и согласно которому для революционеров мог существовать “единственно абсолютный принцип”: благо народа - - “высший закон”; в переводе на “язык революционера” это значит: “успех революции—высший закон”.

Если раньше в выступлениях и работах он всегда говорил об этом 'Принципе как об “очевидном”, то теперь, когда одни противники, например Чернов, обвиняли его в пропаганде “зловредной ереси”, а другие “ехидно” упрекали в том, что он отказался от своего принципа, тогда как “сторонники Ленина старательно его применяли”, он почувствовал, что необходимо дать объяснение.

Его диалектический метод или способ мышления (шедший от “Гегеля, этого немецкого гения идеализма”, и ставший теперь одним из “самых важных компонентов научного социализма”) объяснял любое явление в связи со временем и пространством. Например, рабство могло быть оправдано в определенное время и в определенном месте как явление полезное “для прогресса человечества”, тем более что Энгельс однажды шутливо заметил, что “без античного рабства не было бы и современного социализма”. Поскольку не существовало “никакого абсолюта”, польза была единственным критерием в вопросах тактики и политики: определенный ход событий служил или не служил на благо народа и революции. Стало быть, “мильеранизм”, то есть участие социалистов в буржуазном правительстве, надо было рассматривать в определенном контексте: в то время как участие Мильерана в правительстве Вальдека-Руссо было ошибкой, Жюль Гед имел право входить в министерство национальной обороны.

Тот же диалектический метод или критерий пользы следовало применять к таким вопросам, как отношение социалистов к войне, голосование за военные кредиты и Учредительное собрание. Если бы французский пролетариат в 1848—1849 годах разогнал Учредительное собрание, этот “орган реакции”, столь ненавистный трудящимся, Плеханов, конечно же, был бы первым, кто не осудил бы его за это. Но Учредительное собрание, которое недавно распустили “народные комиссары”, твердо защищало интересы “трудящегося народа России”, и его роспуск был направлен не против врагов трудящихся, а против “врагов Смольного института”.

Действия большевиков вдохновляла не его речь 1903 года, продолжал он, а логика Октябрьской революции, согласно которой они, взяв власть в свои руки, оказались теперь перед лицом Учредительного собрания, где большинство представляли социалисты-революционеры, и они должны были его распустить, если хотели удержаться у власти. Поскольку не хватало даже одной предпосылки для социализма -- “диктатуры большинства”, - - они должны были прибегнуть к диктатуре меньшинства, к террору и к нечаевскому мифу революции в Западной Европе.

Ленин и большевики - с позволения Чернова — все-таки не были “сыновьями” Плеханова, самое большее — они были его “незаконным” потомством. Их тактика, как их обвинял Плеханов, была абсолютно “незаконным выводом” из его “любимой тактической идеи”, которую он принял и предложил, основываясь на мысли Маркса и Энгельса. Таким образом, нелояльно было бы возлагать на него - - “теоретика русского марксизма” - - ответственность за все “глупые и преступные действия” каждого мелкого кандидата в русские марксисты. Если сегодняшние большевики, утверждал далее Плеханов, - - двоюродные братья Чернова, неудивительно, что они следуют его аграрной программе.

“Незаконный сын” или “двоюродный брат Чернова”, Ленин, безусловно, считал себя учеником Плеханова (до 1905 года? до войны?) того периода, “когда Плеханов был социалистом” и когда, как писал Ленин, он говорил: “Врагов социализма можно лишить на время не только неприкосновенности личности, не только свободы печати, но и всеобщего избирательного права. Плохой парламент надо стараться “разогнать” в две недели. Польза революции, польза рабочего класса — вот высший закон”.

Как и его “учитель марксизма”, Ленин тоже мог заявить, что благодаря своей марксистской науке он твердо знал, что является благом для революции, и действовал соответствующим образом. А Плеханов на тот же вопрос мог ответить, лишь размахивая пачкой марксистских трудов и работ старых историков, которые Ленин по своему желанию мог интерпретировать совершенно иначе или уничтожить с помощью диалектики как несущественные в новой обстановке. Поэтому за ним осталось последнее слово, когда он закрыл “Единство”.

На самом деле Плеханов был совершенно разоружен идеологически уже до того, как совсем замолчал. То, что он жалобно настаивал на марксистской ортодоксальности как уже установившемся мировосприятии, глобальном и всеобъемлющем, было несовместимо с его столь прославленной диалектикой, объяснявшей мир и общество как находящиеся в вечном движении. Его же собственное утверждение о том, что теория Маркса, совершенно очевидно, не являясь “вечной истиной”, была тем не менее “высшей социальной истиной нашего времени”, грешило потрясающей непоследовательностью, диалектическим виртуозничанием Плеханова, изображенного большевиками на одной из карикатур в виде голого Сизифа, стыдливо прикрывающегося фиговым листочком... диалектики.

Придав своей концепции буржуазной революции с ее искусной самодисциплиной воздержания от взятия власти, которая поначалу предназначалась для доиндустриальной России 80-х годов и ее нетерпеливых революционных народников, характер неизменной доктрины, Плеханов впоследствии превратил ее в обязательство, постоянно и в равной степени приложимое и к послевиттовской России, которая уже прошла через почти тридцатилетний период индустриализации и урбанизации. Его теория и революционная стратегия не позволяли творчески осмыслить и увидеть слабость русской буржуазии, отчуждение от общества и нетерпение новых трудящихся масс, революционные возможности крестьянства, возникновение Советов и своевременность стремления к власти социал-демократов. Не удивительно поэтому, что его революционная теория оказалась патетически малозначащей и явилась идеологической помехой (естественно, для меньшевиков) в ходе русских национальных, демократических и социальных революций 1905 и 1917 годов.

Если основной заботой Плеханова, делом его жизни как мыслителя-марксиста и русского социал-демократа была забота о европеизации и приобщении к цивилизации русской революции н стремление не допустить, чтобы она превратилась в социалистически незрелую революцию или в нечто вроде восточного деспотизма, которого он так опасался, то следует признать, что в этом он потерпел полный провал."
http://www.situation...p/j_art_751.htm

2) Выдержка из коллективного труда "История экономических учений":
"В 1883 г. в Женеве вышло первое произведение русского марксизма — работа Плеханова «Социализм и политическая борьба», в которой Плеханов выступил уже как вполне сложившийся марксист. В. И. Ленин сравнивал эту работу с «Манифестом Коммунистической партии» Маркса и Энгельса: если последний явился первым изложением взглядов всемирного социализма, то «Социализм и политическая борьба» — первым изложением взглядов русского социализма. Книга «Социализм и политическая борьба» явилась теоретическим обоснованием марксизма в России. В ней впервые дается изложение и применение марксизма к условиям России, на базе уничтожающей критики народничества.
Впервые четко формулировалось то положение, что в России носителем социалистических идей является русский пролетариат, и резкой критике подвергалась точка зрения народников на политическую борьбу и промышленный пролетариат. Плеханов показал несостоятельность и реакционность народнического решения социального вопроса, где промышленному пролетариату отводилась второстепенная роль. Он подчеркнул, что социально-экономическая обстановка России 80-х годов сделала неизбежным развитие социал-демократического революционного движения. Первоочередной задачей этого движения он считал борьбу за буржуазно-демократические требования, как необходимую предпосылку развертывания борьбы за победоносную социалистическую революцию.
До Плеханова никто не смог правильно осветить вопрос о характере классовой борьбы в России и о связи ее с общими задачами социализма. В работе «Социализм и политическая борьба» Плеханов, анализируя русскую действительность, показал, спираясь на Маркса, что всякая классовая борьба есть борьба политическая, что в процессе развития капитализма обостряются классовые противоречия и что пролетариат, вовлекаемый в политическую борьбу, превращается в защитника всех угнетенных трудящихся.
Плеханов неоднократно подчеркивал, что инициативу социалистического движения может взять на себя лишь рабочий класс, освобождения он может достигнуть только своими собственными усилиями. До тех пор, пока рабочий класс не вырос до решения своей великой исторической задачи, обязанность социал-демократов состоит в ускорении процесса его развития, в устранении препятствий, мешающих росту его силы и сознания.
Революционное движение в России может восторжествовать только как революционное движение рабочих, заявил Г. В. Плеханов в 1889 г. на учредительном конгрессе II Интернационала в Париже. Это положение стало руководящим в деятельности русской социал-демократии. Г. В. Плеханов первый в русской печати выступил с защитой идеи диктатуры-пролетариата. В работе «Социализм и политическая борьба» он указывал, что диктатура пролетариата необходима для совершения экономического переворота в стрдне, что политическая власть всегда была рычагом, с помощью которого победивший класс совершал общественный переворот, необходимый для его благосостояния и дальнейшего развития.
В последующих работах (1883—1903 гг.) Плеханов продолжал защищать историческую необходимость диктатуры пролетариата как завершения революционной борьбы рабочего класса. Он подчеркивал, что «диктатура пролетариата должна быть первым актом социалистической революции».
В июле 1884 г. Г. В. Плеханов выступил с книгой «Наши разногласия», имевшей еще большее значение для борьбы против народников. Она содержала глубокую и уничтожающую критику реакционных взглядов народников и явилась развернутым марксистским обоснованием окончательного разрыва Плеханова с теорией и практикой народничества.
Для распространения марксизма в России «Наши разногласия» имели большое значение. Эта книга давала направление деятельности рабочих кружков в России. Энгельс высоко ценил эту работу Плеханова.
В «Наших разногласиях» Плеханов применяет марксистскую теорию к анализу общественных отношений России начала 80-х годов. Здесь Плеханов уже как зрелый марксист доказал неизбежность развития капитализма в России, неизбежность роста рабочего класса, его революционной роли и необходимость создания самостоятельной революционной партии рабочего класса.
Народники, являясь идеологами мелких производителей, ошибочно считали, что историческое развитие России идет особым, самобытным путем, минует капиталистический путь развития и избегнет «язвы пролетариатства».
Невозможность развития капитализма в России народники обосновывали отсутствием внутреннего рынка и конкуренцией более развитых капиталистических стран на внешних рынках. Они считали, что прибавочная стоимость может быть реализована на внутреннем рынке только путем продажи прибавочного продукта так называемым третьим лицам, т. е. мелким самостоятельным производителям. Но эта возможность якобы непрерывно сокращается вследствие разорения последних. Реализация прибавочного продукта на внешних рынках, по мнению народников, тоже невозможна, так как они уже давно завоеваны развитыми капиталистическими странами.
Плеханов блестяще опроверг эти аргументы народников. На основе большого фактического материала он показал, что в России второй половины XIX в. в результате смены натурального крепостного хозяйства товарным, капиталистическим хозяйством возникал и быстро рос внутренний рынок. Плеханов подчеркивал, что капиталисты, предвидя переполнение внутреннего рынка, уже спешат приобрести внешние рынки.
Другой силой, якобы препятствующей развитию капитализма в России, являлось, по мнению народников, кустарное производство, которое они в отличие от капиталистического называли народным. Они всячески идеализировали «народное производство», изображали его как воплощение духа коллективизма и считали его лучшим средством против развивающегося капитализма.
Плеханов подверг уничтожающей критике и этот народнический довод. Он проанализировал развитие самых разнообразных кустарных промыслов и убедительно показал, что кустарное производство в действительности является мелким капиталистическим производством, применяющим наемный труд и составляющим источник обогащения крупных фабрикантов и купцов. Плеханов подчеркивал, что «народное производство» — это домашняя система капиталистической промышленности и что в нем нет ничего социалистического.
Огромное значение имело разоблачение Плехановым народнических взглядов на роль и значение пролетариата. Вначале народники отрицали роль и развитие русского пролетариата. Когда голое отрицание стало невозможным, они пытались изобразить его появление как случайное и печальное явление, как величайшее зло для России. Народники утверждали, что рабочий класс — это всего лишь особая разновидность крестьянства, его Разорившаяся и наиболее развращенная часть. Чтобы «доказать» это, народники искажали статистические данные о численности рабочего класса, утверждая, что в России на 100 млн. жителей имеется 800 тыс. рабочих.
Плеханов разоблачил эти манипуляции, показав, что народники в число жителей Европейской России (100 млн.) включали жителей всей Российской империи (вместе с Польшей, Средней Азией, Сибирью и Финляндией), относя сюда же и детей. В число рабочих они включали только рабочих Европейской России, причем занятых только в мануфактурной промышленности, совершенно не принимая во внимание огромного количества кустарей.
Плеханов неустанно подчеркивал, что поскольку в России уже развивается капитализм, то естественно, что в России растет и развивается пролетариат, увеличивается его революционная роль.
Исследуя вопрос о судьбе капитализма в сельском хозяйстве России, Плеханов окончательно порвал с народнической оценкой общины.
Народники пытались утверждать, что Россия, благодаря наличию общины и якобы прирожденному «коммунистическому» инстинкту русского крестьянина, должна прийти к социализму, минуя капитализм, без пролетариата, силами крестьянства, под руководством интеллигенции.
Неверное представление о крестьянстве как о главной революционной силе приносило громадный вред революционному движению. Еще Маркс и Энгельс доказывали, что крестьянская община не может служить основой социализма в России. Вслед за Марксом и Энгельсом Плеханов убедительно доказал, что нельзя считать отживающую свой век общину фундаментом будущего строя. «По внутреннему характеру своей организации,— писал Плеханов, — сельская община прежде всего стремится уступить место буржуазным, а не коммунистическим формам общежития».
Резко критикуя реакционные взгляды народников, используя фактические данные народнической литературы, Плеханов показал процесс разложения общины, происходящий под влиянием развития товарно-денежных отношений и разъедавших ее внутренних противоречий. Используя данные самих народников, он показал, что под действием развивающегося капитализма происходит классовое расслоение деревни — крестьянство разлагается на сельскую буржуазию и пролетариат.
Плеханов доказал, что на общинной земле ведется капиталистическое хозяйство с применением наемного труда, что землей пользуются только зажиточные члены общины, т. е. те, у которых имеется рабочий скот, инвентарь, семена, бедняки же сдают свои наделы кулакам и идут к ним в кабалу. Плеханов подчеркивал факт концентрации земли в руках кулаков и пролетаризацию общинников в России.
Показав, что Россия вступила на капиталистический путь развития, что капитализм занимает господствующее положение в промышленности и развивается в сельском хозяйстве, Плеханов разоблачил мелкобуржуазную реакционную утопию народников о возможности перехода России к социализму, минуя капитализм.
Основной его вывод заключался в том, что коммунистическая революция рабочего класса не может вырасти из мещанско-крестьянского социализма народников, что инициатива коммунистического движения принадлежит рабочему классу.
Народники 80 — 90-х годов объявляли себя не только сторонниками марксистского учения по вопросам политической экономии, но и его продолжателями. Плеханов в своих работах (работы о Воронцове, «К вопросу о монистическом взгляде на историю» и др.) подчеркивал, что народники вообще не имели собственных взглядов по политической экономии, что народники извращали экономическое учение Маркса, пытаясь использовать его в своих интересах.
В своих работах этого периода Плеханов защищал марксистское понимание предмета политической экономии и марксистский диалектический метод, критиковал теорию «конституированной стоимости» Прудона, которая была распространена в России в то время. Анализируя учение Чернышевского о стоимости, Плеханов показывал его ошибки и отстаивал марксистское учение о стоимости. Много внимания он уделял критике мелкобуржуазных взглядов Воронцова на стоимость.
Плеханов критиковал классическую и вульгарную буржуазную политэкономию за антиисторизм, убедительно доказывал, что вечных законов производства не существует, так же как и не существует вечных отношений производства. Большое внимание Плеханов уделял защите марксова учения о капитале и прибавочной стоимости. Это учение для России того времени имело особо важное значение, так как было тесно связано с вопросом об исторической роли капитализма и рабочего класса. Плеханов резко критиковал взгляды народников на кризисы. Народники, как и Сисмонди, считали причиной кризисов недопотребление. Плеханов показал, что причины кризисов лежат во внутренних законах капитализма. Он считал, что кризисы могут исчезнуть только с уничтожением капитализма.
Критика Плехановым экономических взглядов народников свидетельствует о марксистском понимании им важнейших вопросов политической экономии, хотя при этом он и допускал некоторые серьезные ошибки. Плеханов односторонне определял роль закона стоимости, считая, что этот закон проявляется лишь в распределении труда по отраслям производства в соответствии с общественными потребностями. Неясность и противоречивость характеризует высказывания Плеханова по вопросу о цене прозводства, так как он не понял марксовой теории цены производства. Плеханов ошибался и в характеристике капитализма, отличительной чертой капиталистического способа производства производство товаров. Такое понимание привело его к тому, что он не видел резкой грани между простым товарным хозяйством и капиталистическим. В теории заработная платы Плеханов был сторонником "железного закона" Лассаля.
Заканчивая характеристику борьбы Плеханова против народников, следует подчеркнуть, что своей критикой он нанес большой удар народникам, подорвал влияние народнической идеологии. Но резко критикуя мелкобуржуазную реакционную сущность программы народничества, он не смог показать историческое место и роль народничества в развитии общественно-экономической мысли в России, не понял демократического его содержания, выражавшегося в борьбе с остатками крепостничеству. Он не сумел определить социальную природу и классовую сущность народничества, не смог понять народничества как отражения революционных настроений крестьян. Он недооценивал революционности самого крестьянства, потому что не понял крестьянских корней народничества, его революционно-демократического значения.
Отсюда вытекала немарксистская оценка крестьянства как сплошной реакционной массы, отрицание союза рабочего класса и крестьянства. В этой ошибке заключалась основа его будущей меньшевистской позиции, его призыва к союзу рабочего класса с либеральной буржуазией в русской буржуазной революции.
Хотя Плеханов характеризовал народничество как идеологию мелкой буржуазии, он не понял социальных корней народничества. Корни народничества он искал не в экономическом положении и интересах мелкой буржуазии, а в умственном развитии русской интеллигенции, которую он рассматривал как надклассовую социальную группу.
Плеханов недооценивал степень развития капитализма в России, правда, борьбе с народничеством это не мешало, так как здесь он всячески подчеркивал развитие капитализма. В XX в. эта недооценка повлекла за собой отрицание руководящей роли рабочего класса в русской буржуазной революции. Недооценка развития капитализма связана у Плеханова с непониманием марксистского учения о возникновении и развитии капитализма в промышленности.
Плеханов ошибочно считал общину одной из ступеней разложения первобытного коммунизма. Его ошибкой было также то, что общине он отводил полезную пассивную роль в коммунистическом переустройстве общества. Плеханов не сумел поставить во всей его глубине проблему внутреннего рынка для русского капитализма, не дал критики теоретических основ народнического учения о внутреннем рынке для капитализма. Он неверно связывал вопрос о внешнем рынке с невозможностью реализации общественного продукта на внутрением рынке. Эта ошибочная постановка вопроса связана с тем, что Плеханов не смог правильно разобраться в марксистской теории воспроизводства.
Недостатки плехановской критики помешали ему до конца разгромить народничество. Эта задача выпала на долю В. И. Ленина, который завершил полный идейный разгром народничества."
http://www.ekoslovar...istoria013.html

#7 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 697 сообщений

Отправлено 21 Сентябрь 2014 - 10:58

Еще один представитель марксизма в России- довольно необычная фигура - Александр Богданов.

1) Общая харктеристика

"Александр Александрович Богданов (настоящая фамилия Малиновский) родился 10 (22) августа 1873 в городе Соколка Гродненской губернии (ныне Польша). Второй из шести детей в малообеспеченной семье народного учителя, он с детства отличался математическим складом ума, превосходной памятью, редким трудолюбием, любовью к книге и естественным наукам. Окончив с золотой медалью тульскую классическую гимназию, в 1892 поступил на естественное отделение Московского университета, откуда вскоре был исключён в связи с арестом и высылкой в Тулу за членство в народовольческом Союзном совете землячеств. В Туле Богданов берётся за объяснение рабочим тульских заводов политэкономии Маркса через легальные пособия либерального направления, но быстро чувствует их неудовлетворённость и пишет специальные лекции, из которых сложился «Краткий курс экономической науки»(1897).

В 1895—1899 учился на медицинском факультете университета в Харькове и успевал вести революционную работу, став убеждённым социал-демократом. В 1899 получил диплом врача и написал свою первую философскую книгу «Основные элементы исторического взгляда на природу». В этом же году был арестован и после полугода тюрьмы выслан в Вологду. После раскола РСДРП примкнул к большевикам. На III съезде РСДРП делал доклад от имени большевиков и вошёл в ЦК партии. В 1905 был членом Боевой технической группы ЦК, обеспечивавшей восставших оружием. С конца 1907 находился в эмиграции и вместе с Лениным входил в состав большевистского центрального органа «Пролетарий».

Впоследствии Богданов ушёл от большевиков и участвовал в создании Высшей социал-демократической школы для подготовки рабочих-пропагандистов и разработки проблем пролетарской культуры. В 1909 г. пытался создать собственную левую фракцию «богдановцев». Издавал за границей газету «Вперёд» при участии Луначарского, Алексинского и др. Одновременно с практической революционной деятельностью Богданов уделял большое внимание и научно-философской работе. В 1914 возвратился в Россию, и с началом первой мировой войны был отправлен на фронт в качестве врача. После Брестского мира он не вернулся в партию большевиков, но и не выступал против них, а отдался научной и литературной работе. В это время Богдановым был выпущен ряд книг — «Эмпириомонизм»(1904—1906), «Тектология: всеобщая организационная наука»(1913—1922), «Вопросы социализма» (1918), «Социализм науки»(1918) и др., в которых он обосновывает свои философские и социокультурные позиции. Также Богданов активно сотрудничал в органах Пролеткульта, войдя на 1-ой Всероссийской конференции Пролеткульта в состав ЦК Пролеткульта и редакцию журнала «Пролетарская Культура» (до осени 1921). В 1918—1926 Богданов преподавал в Коммунистической академии. В 1926 организовал и возглавил Государственный научный институт переливания крови и погиб в результате произведённого на себе неудачного эксперимента.

Характеристика социалистического общества

А. А. Богданов стал широко известен после выхода своей первой книги — «Краткого курса экономической науки», которая стала самым популярным учебником политической экономии в России. До 7 издания по цензурным обстоятельствам в ней отсутствовала глава «Социалистическое общество». В ней Богданов даёт общую характеристику социалистического строя, размышления о котором были изложены в последующих его работах, главным образом в «Вопросах социализма». Богданов говорит о будущем завершении эпохи промышленного капитализма и наступлении нового строя, наиболее важные черты которого должна выявить наука, определив основное направление развития общества, чтобы «люди…могли сознательно работать для ускорения и облегчения этого развития» .

Говоря о послекапиталистическом строе, Богданов выделяет следующие его особенности:
Развитие машинной техники, автоматических механизмов, позволяющих людям получать огромную энергию, с наибольшей эффективностью использовать ресурсы природы. Поэтому уменьшается физический труд работников. Человеческий труд поднимается на высшую ступень и становится более интеллектуальным и организаторским.
Высокая организованность труда, взаимозаменяемость организаторов и исполнителей производства, а как результат — исчезновение их трудового неравенства. При этом устраняется специализация каждого человека на определённой работе. Каждый работник для развития и поддержания своих умственных способностей и разносторонности опыта должен иногда менять род своей трудовой деятельности.
Планомерная организация распределения, руководит которым общество. При распределении «каждый элемент общества — группа или отдельный член — должен получить все необходимое для выполнения своей производственной функции» . Общественная организация распределения противопоставляется Богдановым стихийному механизму рынка и отличается высокой сложностью, в основе которой лежит точный статистический аппарат. Такая организация производства и распределения предполагает разделение собственности на общественную и индивидуальную. Последняя возникает лишь при передачи обществом предметов потребления отдельным лицам.
Трудовая сплочённость людей, стремящихся сделать как можно больше на благо общества. Поэтому при высоком развитии социального чувства исчезает необходимость в каких-либо принудительных нормах в общественной жизни. Труд становится естественной потребностью каждого человека, и вопрос о длине рабочего дня разрешается «объективным учётом потребностей производства, опирающимся на весь накопленный опыт» . То есть отсутствует необходимость в государственном устройстве как организации господства одного класса над другим.
Постоянное противоречие общества с природой как основная сила его развития. Это противоречие возникает при росте как жизненных потребностей граждан, так и потребностей в труде, нахождении ответов на загадки природы. Вследствие чего общество стремится получить власть над природой, извлечь как можно больше энергии. Добываемая энергия накапливается и позволяет людям проявить свои творческие способности, создать новые формы организации труда, ведущие к стремительному и интенсивному прогрессу.

Таким образом, Богданов характеризует социалистическое общество как «такое, в котором все производство организовано на сознательно-товарищеских началах. Отсюда уже вытекают все другие черты социализма: и общественная собственность на средства труда, и уничтожение классов…», и планомерное распределение продуктов. Данная Богдановым характеристика послекапиталистического строя важна, так как на её основе он выводит программу создания «всеобщей организационной науки».

Тектология

А. А. Богданов понимал тектологию как науку, объединяющую в себе организационные методы всех наук. Критикуя ограниченность мышления, воспитанного на специализации, Богданов осуществил попытку заложить универсальные, обобщённые основы науки, объединяющей организационный опыт человечества. Организационную точку зрения Богданов рассматривал как призванную служить средством решения практических задач. Богданов для повышения результативности решения конкретных, практических задач, предполагает обязательное сведение процесса решения задач к выявлению абстрактной составляющей. Решение абстрактной, облегчённой задачи при переводе на конкретный уровень (при детализации) позволяет получить конкретное решение: «Эта точка зрения всегда шире и потому способна, по крайней мере, в некоторых, а может быть, и во всех случаях приводить к результатам более полным или более точным. Опыт всех наук показывает, что решение частных вопросов обычно достигается лишь тогда, когда их предварительно преобразуют в обобщённые формы» . Этим методом и пользуется Богданов при постановке и решении тектологических задач. Задача же тектологии, по Богданову, как науки эмпирической, — систематизировать организационный опыт. Тектология должна выяснить, какие способы организации наблюдаются в природе и в человеческой деятельности; затем — обобщить и систематизировать эти способы; далее — объяснить их, то есть выработать абстрактные схемы их тенденций и закономерностей, определить направления развития организационных методов и их роль в мировом процессе. По мнению А. А. Богданова, когда в процессе обобщения, абстрагирования выяснены общие законы, то создаётся твёрдая опора для планомерной организационной деятельности — практической и теоретической. Полный расцвет тектологии будет выражаться в сознательном господстве людей как над природой внешней, так и над природой социальной. Успех тектологических обобщений и выводов, по мнению Богданова, зависит, прежде всего, от правильных методов и способов организации тектологического анализа.

Критика политики «военного коммунизма»

Представленный А. А. Богдановым проект «всеобщей организационной науки» был отвергнут большевиками по идеологическим соображениям. Принята же была политика, глубоко впоследствии проанализированная Богдановым, названная им политикой «военного коммунизма». В книге «Вопросы социализма» он раскритиковал представления большевиков о наличие предпосылок для быстрого перехода к планированию народного хозяйства, созданных системой военно-государственного капитализма.

Возникновение «государственного капитализма» Богданов связывает с возрастающей численностью армии, имеющей авторитарное строение. Люди, её составляющие, не участвуют в процессе производства, хотя являются потребителями продуктов производства, находясь на содержании у государства. «Но гораздо важнее новый процесс, развивающийся под действием войны: постепенное распространение потребительского коммунизма с армии на остальное общество» . Одним из его проявлений становится общий дефицит продуктов. Постепенно становится неэффективным регулирование цен и сбыта продукции без регулирования самого производства. Одновременно возникает всеобщая трудовая повинность, то есть авторитарные принципы военной организации распространяются на все общество.

Богданов говорит, что при наступлении мирного времени скорее всего не произойдёт коренного изменения такого общественного устройства. Напротив, при определённых обстоятельствах оно сохранится и после исчезновения условий, которые его породили, то есть войны. Такая военная организация будет далее развиваться: произойдёт нормировка потребления (с использованием карточной системы) и установится регулирование сбыта, в виде нормировки цен. Последнее будет связано с принудительным объединением в синдикаты или тресты целых отраслей производства. То есть такая система имеет насильственный, авторитарный характер, что усложняет организацию производства, замедляет его развитие.

Таким образом, Богданов доказывает, что государственный капитализм военных лет не был переходной формой к социализму. Так как «социализм есть прежде всего новый тип сотрудничества — товарищеская организация производства; военный коммунизм есть прежде всего особая форма общественного потребления — авторитарно-регулируемая организация массового паразитизма и истребления» . И опыт государственного военного регулирования экономикой (главным образом в Германии) был лишь организационным регрессом и не создал предпосылки к социализму. Поэтому построение социалистического общества, по Богданову, возможно лишь посредством применения организационного опыта."
http://traditio-ru.o...дрович_Богданов

2)Подробнее о тектологии. Статья "А.А. Богданов и его работа «Тектология. Всеобщая организационная наука».

" «Всеобщая организационная наука», или «Тектология» Александра Александровича Богданова — выдающийся памятник русской теоретической мысли начала XX века. По своему содержанию «Тектология» намного обогнала свое время, и оказалась непонятой научным и философским обществом. Вместе с тем «Тектология», неотделима от времени ее создания: уровень развития марксистской философии, характерные для начала XX века дискуссии среди философов-марксистов — всё это нашло свое выражение в тектологических идеях А.А. Богданова.
Исходным пунктом тектологии является признание необходимости подхода к изучению любого явления с точки зрения его организации. А это значитизучать любую систему с точки зрения, как отношений всех ее частей, так и отношений ее как целого со средой, то есть со всеми внешними системами. Законы организации систем едины для любых объектов, самые разнородные явления объединяются общими структурными связями и закономерностями: «...структурные отношения могут быть обобщены до такой же степени формальной чистоты, схем, как в математике отношения величин, и на такой основе организационные задачи могут решаться способами, аналогичными математическим. Более того, отношения количественные я рассматриваю как особый тип структурных, и самую математику — как раньше развившуюся, в силу особых причин, ветвь всеобщей организационной науки: этим объясняется гигантская практическая сила математики как орудия организации жизни».
В соответствии с организационной точкой зрения мир рассматривается А.А. Богдановым как находящийся в непрерывном изменении, в нем нет ничего постоянного, все суть изменения, действия и противодействия. В результате взаимодействия изменяющихся элементов наблюдатель может выделить некоторые типы комплексов, различающихся по степени их организованности.
Организованный комплекс определяется на основе принципа «целое больше суммы своих частей», при этом чем больше целое отличается от суммы самих частей, тем более оно организовано. В неорганизованных комплексах целое меньше суммы своих частей. И наконец, в нейтральных комплексах целое равно сумме своих частей.
Среди множества организационных форм А.А. Богданов выделяет два универсальных типа систем — централистический (эгрессия) и скелетный (дегрессия). Для систем первого типа (эгрессия — от латинского «выхождение из ряда») характерно наличие центрального, более высокоорганизованного комплекса, по отношению к которому все остальные комплексы играют роль периферии. Системы второго типа, напротив, образуются за счет организационно низших группировок, выделяемых сложно-организованными пластичными комплексами. Дегрессия (от латинского — «схождение вниз») имеет важнейшее положительное значение с организационной точки зрения: лишь она делает возможным развитие пластичных форм, охраняя нежные комбинации от их грубой среды.
Специальному анализу подвергаются основные организационные механизмы — механизмы формирования и регулирования систем. К формирующим механизмам относятся конъюгация (соединение комплексов), ингрессия (вхождение элемента одного комплекса в другой) и дезингрессия (распад комплекса). Универсальный регулирующий механизм обозначается термином «подбор»: это понятие А.А. Богданов заимствует из биологии и распространяет его на процессы сохранения и разрушения всех видов систем.
Кроме биологии важным источником идей и образов был язык. А.А. Богданов многократно возвращался к одному из своих любимых тезисов об исторической роли языка как фактора, организующего общественное сознание, полагая, что «слово предшествует мышлению». Не менее увлекало его присутствие в языке «скрытой системности» — регулярных звуковых и смысловых соответствий между словами различных, но связанных общим происхождением языков. Имея в виду успехи сравнительно-исторического метода, позволившего систематизировать эти соответствия и частично восстановить историческое прошлое языка, А.А. Богданов писал о языкознании как о «ранее всех развившейся части идеологической науки».
Основное внимание в «Тектологии» уделяется прогрессивному отбору («подбору»), поскольку действительное сохранение форм в природе возможно лишь путем их прогрессивного развития. Отбор может быть положительным или отрицательным — он действует при развитии комплексов и в процессе их относительного упадка. В совокупности положительный и отрицательный отборы охватывают всю динамику мирового развития.
Положительный отбор, усложняя формы, увеличивает разнородность бытия, доставляет для нее материал, все более возрастающий; отрицательный отбор, упрощая этот материал, устраняя из него все непрочное, нестройное, противоречивое, внося в его связи однородность и согласованность, упорядочивает последний. Взаимодополняя друг друга, оба процесса стихийно организуют мир.
«Всеобщая организационная наука» не может заменить ни теории управления вообще, ни теории управления общественным производством. Но именно благодаря глубокому исследованию А.А. Богдановым всеобщих закономерностей организационных процессов «Тектология» имеет непреходящее значение для этих дисциплин. Этим и определяется воздействие всеобщей теории организации на науку социального управления, охватывающую, в частности, и науку управления народным хозяйством, и теорию государственного управления, и ряд других направлений современного теоретического знания. Все они тесно связаны с развитием общественных, а также технических и естественных наук.
К ним ко всем в той или иной мере относятся положения «Тектологии» о строении, образовании и развитии организационных комплексов, об их устойчивости и неустойчивости, их кризисах, слияниях, разъединениях, переходах из одного состояния в другое и т.д.
В трудах самого А.А. Богданова использование тектологических законов и принципов для разработки проблем организации и управления социалистическим народным хозяйством занимает особое место. Богданов, так же как и многие другие марксисты, разделял мнение, что социализм означает преодоление товарного производства. Вместе с тем он признавал необходимость использования товарно-денежных отношений в условиях строительства социализма.
На основе «Тектологии» А.А. Богданов выдвигал в центр внимания научной и плановой работы новаторскую в то время задачу разработки модели народнохозяйственного плана. В 1920 году, когда еще не было определенного представления о едином народнохозяйственном плане, А.А. Богданов сформулировал сущность и основные принципы его построения.
Устойчивость равновесия всех организационных форм, по А.А. Богданову, определяется, лимитируется крепостью самого слабого звена (закон наименьших), что имеет особое значение для обеспечения пропорциональности и сбалансированности различных сторон, сфер и отраслей народного хозяйства. Необходимость учета слабых звеньев, их подтягивания до ушедших в своем развитии вперед и достижения нужного соответствия между различными частями и показателями плана сегодня является общепризнанной в теории и практике планирования.
Укрепление «слабейших точек» соответствует и другому тектологическому правилу — пропорциональности между элементами единой системы. Развитием такого подхода фактически являются практические меры и теоретические положения, направленные на опережающее развитие некоторых отраслей и производств, представляющих собою узкие места, сдерживающие социально-экономический прогресс страны в целом.
Экономическую систему А.А.Богданов рассматривал не в статическом состоянии, а в динамическом, в условиях постоянно меняющегося равновесия, что, согласно его концепции, обеспечивается столь же меняющейся нормой равновесия. В частности, это можно проиллюстрировать следующим положением: норма накопления обеспечивает оптимальное соотношение между фондами потребления и накопления. Исходя из цели удовлетворения человеческих потребностей, А.А. Богданов дает простой расчет необходимых предметов потребления при данной численности трудоспособного и нетрудоспособного населения, выводя отсюда потребность в средствах производства. Цепная схема потребностей выводит автора на объем и виды потребностей, которые образуют исходный пункт всех дальнейших научно-практических построений.
Идеи А.А.Богданова привлекли широкое внимание научной общественности в начале 20-х годов. Их принятие, однако, было затруднено, во-первых, фактом более раннего осуждения философских взглядов автора; во-вторых, предвзятым отношением тогдашней науки к самой возможности применения к явлениям различного рода (естественным, техническим, социально-экономическим) единых, универсальных принципов и законов.
И хотя идеи «Тектологии» открыто не принимались, некоторые из принципов, отражавших те или иные стороны общественных процессов, фактически осуществлялись в ходе социалистического строительства. С переходом к мирному строительству, когда во весь рост встала задача народнохозяйственного планирования, его основой стала разработка баланса народного хозяйства, к которой приступили плановые и статистические органы в начале 20-х годов. Изображая в статистических величинах отношение равновесия, баланс с точки зрения этого равновесия классифицирует отношения народного хозяйства по производству и распределению, находит место в системе равновесия каждому явлению, каждому народнохозяйственному факту. Но поскольку баланс изучает систему производства и распределения в конкретных формах исторического момента, он вместе с тем изучает и явления нарушения равновесия системы производства и распределения, так как при денежно-товарных отношениях в самой системе народного хозяйства содержатся условия нарушения равновесия.
А.А. Богданов уделил большое внимание проблеме системной целостности общества и его отдельных подсистем различного рода. В докладе «Организационные принципы единого хозяйственного плана» он обосновал два положения:
а) общество как организованное целое есть сумма человеческих активностей, развертывающихся в природной среде;
б) каждая отрасль народного хозяйства, предприятие, работник как часть организационной системы выполняет в ней и для нее свою определенную функцию.
Эти два исходных момента лежат в основе равновесия и развития экономики как всякой организационной системы.
Рассматривая такие системы, А.А. Богданов указывает, с одной стороны, на «организмичность» политических систем, организационных структур, их отдельных звеньев, наличие у них собственных интересов (в сохранении и укреплении своей стабильности, своего места в общественном разделении труда, положения, влияния, власти и т. д.) и средств для их реализации, в чем выражается консервативное начало структуры. С другой стороны, структуре присущи лабильность, изменчивость, способность к развитию, выражающие функциональную сторону организации. Этот подход позволяет изучать и объективно оценивать влияние организационных структур на процессы общественной жизнедеятельности, которое нередко бывает очень большим и даже решающим. Государство является более устойчивым и общественно эффективным, если оно имеет слитную, централизованную структуру при неблагоприятных обстоятельствах («отрицательном организационном подборе») или (при «положительном подборе») структуру, основанную на федерации, автономии, самоуправлении.
А.А. Богданов приближается к современной постановке вопроса о целостности политической, народнохозяйственной и других общественных систем, ослабляемой или разрываемой в отдельных пунктах чрезмерным возрастанием или, напротив, уменьшением роли, влияния, власти, ответственности и т.п. отдельных звеньев структуры, неисполнением ими по разным причинам той функции, которую они должны исполнять в данной системе.
С этим тесно связана и проблема равновесия (соответствия, пропорциональности и т.п.) между элементами организации. А.А. Богданов различает системы уравновешенные и неуравновешенные, пишет о возможностях их перехода из одного состояния в другое. Он рассматривает равновесное состояние системы не как раз и навсегда данное, а как динамическое равновесие. Система, находящаяся в равновесии, в процессе развития постепенно утрачивает это качество и переживает это состояние как «кризис», а преодолевая его, приходит к новому равновесию на новом уровне своего развития.
Структура любой системы рассматривается А.А. Богдановым как результат непрерывной борьбы противоположностей, сменяющей одно состояние равновесия системы другим.
Принцип равновесия находит свое выражение и в чисто организационном (в современном специальном смысле) требовании равновесия, прав и обязанностей (ответственности) каждого человека, каждого органа управления и вообще любого звена любой организации. Ведь в случае нарушения этого равновесия тяжелые последствия для данной организации практически неизбежны: либо бесконтрольные и безответственные обладатели полномочий получат и используют возможности для злоупотреблений, либо бесправные носители обязанностей не смогут их выполнять должным образом.
«Системное расхождение заключает в себе тенденцию разлития, направленную к дополнительным связям». Одновременно системное расхождение заключает в себе и другую тенденцию, развивающую определенные условия неустойчивости, — обострение системных противоречий. Противоречия эти на известном уровне их развития способны перевешивать значение дополнительных связей.
Любая система путем дифференциации элементов развивается прогрессивно до известного предела, когда части целого становятся слишком различны в своей организации. На этой стадии дезорганизующий момент — следствие накопившихся системных противоречий — перевешивает силу дополнительных связей между частями и ведет к разрыву этих связей — дезингрессиям, к общему крушению организационной формы целого. «Результатом должно явиться или преобразование структуры, или простой распад».
Состоялась ли тектология как специальная наука? Реальный эффект кибернетики, системного прихода и им подобных общенаучных направлений заключается в проникновении новых идей и принципов в современное научное мышление, в его трансформации под влиянием задач, методов и форм научного познания. И в этом смысле тектологию как науку об организации можно считать состоявшейся, поскольку понятие организации подобно понятиям системы, структуры, связи, управления и т.п. стало неотъемлемой принадлежностью языка современной науки. Тектология по справедливости может быть названа первым в истории науки развернутым вариантом общесистемной концепции.
По мнению ряда учёных тектология близка таким современными общенаучными направлениями, как кибернетика, системный подход, структурализм, теория катастроф, синергетика и т.п. Целый ряд понятий, разработанных в тектологии («цепная связь», «закон наименьших», «принцип минимума»), оказывается верным с кибернетической точки зрения. Наконец, А.А. Богданов не только предвосхищает одну из основных идей кибернетики — идею обратной связи (в его терминологии — бирегулятора), но и иллюстрирует ее теми же примерами, что и один из основоположников кибернетики У. Росс Эшби.
Оценивая значение «Тектологии» для развития науки, можно сослаться на высказывание академика Н.Н. Моисеева: «Таблица Д. Менделеева, биогеохимия В. Вернадского, теория биогеоценозов В. Сукачева и Н. Тимофеева-Ресовского — все эти универсальные системы знаний составляют гордость русской и советской науки. Теория организации А. Богданова может быть поставлена в один ряд с подобными учениями»."
http://allendy.ru/te...tectologia.html

продолжение следует

#8 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 697 сообщений

Отправлено 21 Сентябрь 2014 - 10:59

3)Немного о философии. Из статьи В.В.Попков "Александр Богданов. На пути объединяющего мировидения"

"Уже в 25 лет (в 1898 году) он создает свою первую философскую работу - "Основные элементы исторического взгляда на природу. Природа. Жизнь. Психика. Общество". В начале ХХ века Богданов, неутомимый искатель и блестящий эрудит, не мог не быть захвачен атмосферой "одного из самых романтических периодов в развитии человеческого знания... когда даже химические элементы перестали казаться неизменными, а материки неподвижными", когда выяснилось, "что взрывы, полные игры, таят томсоновые вихри, и что огромные миры в атомных силах не утихли, когда открылись удивительные и тревожные перспективы радиоактивности, набрала силу физическая химия, разгорелся горячий спор о каналах на Марсе и прозвучали вещие слова Циолковского об "исследовании мировых пространств реактивными приборами". Оказавшись в этом пространстве идей "всеобщей динамизации и торжества эволюционного принципа", Богданов ставит перед собой задачу найти познавательные формы "бесконечно широкие и прочные, но и бесконечно пластичные, чтобы охватить все разнообразие беспредельно прогрессирующей жизни". В 1906 г. завершается издание его центральной работы - "Эмпириомонизм. Статьи по философии", содержащей оригинальную концепцию "организационной философии". Богданов к этому времени - признанный специалист по новейшей философии естествознания: русские издания книг Э.Маха "Анализ ощущений и отношение физического к психическому" (1907) и М.Ферворна "Вопрос о границах познания" (1909) выходят с его предисловиями. Тогда же он читает в Женеве цикл лекций "Картина мира".

"Познать свое познание, объяснить свое мировоззрение, : на почве социально-генетического исследования, - вот как обрисовал свою задачу автор "Эмпириомонизма". И далее: "Было очевидно, что основные понятия старого материализма - и "материя", и "неизменные законы" - выработаны в ходе социального развития человечества, и для них, как "идеологических форм", надо было найти "материальный базис". Но так как "материальный базис" имеет свойство изменяться с развитием общества, то становится ясным, что всякие данные идеологические формы могут иметь лишь исторически-преходящее, но не объективно-надисторическое значение, могут быть "истиной времени" (объективной истиной, но только в пределах известной эпохи), - а ни в коем случае не "истиной на вечные времена" ("объективной" в абсолютном значении слова"). Одного этого было бы достаточно, чтобы объявить автора "Эмпириомонизма" в ревизии марксисткой теории. В противоположность материализму Плеханова-Ленина, "эмпириомонизм" не признает трансцендентной границы между миром, как он существует сам по себе, и нашим познанием мира. Бытие "в себе" и бытие "для нас" в своих основных элементах и их простейших сочетаниях тождественны; мы воспринимаем реальные, действительные свойства вещей, а не их отражения, не их более или менее искаженные копии. Автор "Эмпириомонизма" не видит необходимости допускать, что показания наших чувств дают нам искаженные или, как выражается Плеханов, "иероглифические" отображения реальных свойств вещей; и самая идея нумерического удвоения мира, распадения его на "внешние" реальности и их отражения "в нас" представляется Богданову внутренне несостоятельной, противоречивой. В действительности мы видим, осязаем и вообще воспринимаем свойства "вещей" не "в нас", а вне нас, вне нашего тела, в тех самых пунктах пространства, где должны находиться и сами воспринимаемые вещи. Локализация ощущений "в нас" не данное опыта, а теория, и притом теория, по мнению Богданова, неудачная. Объективные реальности, или, по крайней мере, их простейшие составные части, их "элементы" существуют "в себе" совершенно так же, как мы их воспринимаем, - причем в одном сочетании, в одной связи комплексы этих элементов образуют физическое тело, а в другой связи - явления нашего сознания.

Плеханов, философский авторитет которого в те времена стоял очень высоко в глазах огромного большинства русских революционных марксистов, сразу же отметил принципиальные расхождения между своим пониманием учения Маркса и той интерпретацией, которую дал историческому материализму А.Богданов. А так как Богданов с большой настойчивостью продолжал развивать в печати свою концепцию марксизма, Плеханов вступил с ним полемику, принимавшую все более и более резкие формы. "Неортодоксальность" Богданова, также вызывала у Ленина "известную досаду", однако, в то время еще не мешала их единству в проведении отчетливой революционной позиции в политике. Богданов был в гуще революционных событий 1905 г.: представитель ЦК партии в Исполкоме Петербургского Совета рабочих депутатов, руководитель (вместе с Л. Красиным) большевистской военно-технической группы, автор многих прокламаций и летучих листков ЦК РСДРП. После разгрома первой русской революции, Богданов, как и другие видные революционеры, эмигрировал за границу и продолжал некоторое, весьма непродолжительное время работать вместе с Лениным. Но вскоре их пути навсегда разошлись. И причиной этого стали не просто идейные разногласия о дальнейших путях развития марксизма и перспектив революции. Пока шли революционные бои, соратникам было не до идейных разногласий, но в горстке профессиональных революционеров, оказавшихся в изгнании после поражения революции, быстро выяснилось, что у двух интеллектуальных лидеров РСДРП - Ленина и Богданова были совершенно разные воззрения по поводу социализма. У ученого и революционера Богданова, русло идейной эволюции пролегало между наукой и социализмом, в то время как для революционера и политика до мозга костей Ленина, главными были власть и социализм.

Богданов нащупал отдельные нити к "организационному подходу", сложившемуся впоследствии в стройную систему тектологии, обобщившей интегративные тенденции в естественно-научном и социальном познании к 1910-му году. В основе тектологии лежит понятие организации. Элементами организации могут быть всевозможные "активности-сопротивления", начиная с таких сложнейших процессов. как психо-физиологические усилия сознательно и планомерно трудящихся людей, и кончая элементарными квантами физической энергии в световых вибрациях. Включение в состав комплекса психических составляющих, а по существу духа, мысли, - полностью противоречило марксистской теории, в которой между материей и духом пролегает бездонная пропасть и последнему дозволяется лишь отражать материю. Ленин, будучи официальным лидером партии, не мог допустить подрыва основ ортодоксальной марксисткой теории. В мае 1909 г. в издательстве "Зерно" выходит первый и последний философский труд Вл. Ильина (псевдоним Ленина в то время) "Материализм и эмпириокритицизм. Критические заметки об одной реакционной философии", где он со всей своей политической страстью и неумолимой логикой схоласта - правоведа обрушивается на всех представителей монистического эмпирического знания, имея в виду главной целью Богданова и сочувствующих ему Горького, Луначарского, Базарова, Скворцова-Степанова и других. Богданов с его научной щепетильностью и максимализмом личности не мог не ответить на яростную критику Ленина. И этот ответ был дан в ярком философском памфлете Богданова "Вера и наука (о книге В.Ильина Материализм и эмпириокритицизм)". На многих примерах Богданов показывает, что за внешним фасадом якобы глубочайшей учености Ленина на самом деле скрывается невежество или намеренное искажение научных фактов; вместо научной критики используется навешивание ярлыков на оппонентов, как философских реакционеров и вместо провозглашенной целью борьбы со старым, просматривается самая злая ненависть ко всем различным новшествам. Особое впечатление производит замечание Богданова, сделанное в одной из сносок: "Особенно недопустимой представляется ссылка на десяток различных рефератов Богданова, ссылка, которую не может точно проверить никто из тех, кто не слышал самих рефератов. Дело в том, что ни на одном из них он (Ильин) не был; не был даже на том, на который был специально приглашен,- на полемическом реферате по поводу разбираемой книги В.Ильина". Всякий, кто прочитает "Веру и науку" поймет, что Ленин никогда бы не согласился сойтись в публичной полемике с Богдановым по поводу "Материализма и эмпириокритицизма", так как он прекрасно понимал, что ему не выстоять против уничтожающей критики Богданова. А этого себе будущий вождь мирового пролетариата позволить не мог. "Вера и наука" Богданова не дошла до сознания широких коммунистических масс (впрочем, эту работу и сейчас мало кто знает), а "Материализм и эмпириокритицизм" на долгие годы вошел в анналы философской мысли ленинизма и стал катехизисом философской мысли большевиков. Ученый Богданов, как это часто бывает, проиграл политику Ленину. Вскоре последовали оргвыводы: на объединительном" пленуме ЦК РСДРП (январь 1910 г.) Богданов был выведен из ЦК партии.

В 1911 г. Богданов отошел от революционного движения и целиком посвятил себя философским и общественно-теоретическим трудам. В 1913 г. он возвратился в Россию. С началом I Мировой войны его призвали в армию, где он служил полковым врачом во время трагического похода генерала Самсонова. В этом походе он был представлен к награде за храбрость за то, что под огнем переправил колонну раненых в безопасное место. После октября 1917 и вплоть до 1922 года Богданов посвящал себя дальнейшему развитию своего главного научного труда, - второму тому "Тектологии". Он последовательно придерживался своих прежних взглядов и стал широко известен из-за своего критического отношения к событиям послереволюционной России. В докладах в Социалистической Академии в начале 20-х годов, обосновывающих развитие от буржуазной философии к социалистической организационной науке, Богданов продолжал критику статического понятие "материи" у Плеханова и Ленина и был твердо убежден в том, что пролетариат на Западе, как и в России, не имеет достаточно высокой сознательности, чтобы выполнять роль субъекта революции. Богданов трезво квалифицировал военный коммунизм как недемократический по своей организационной структуре и уравновешивающий нищету, что не имеет ничего общего с социализмом.

Концепция Богданова развивалась, с одной стороны, как определённая дифференциация философии, а с другой стороны, как интеграция специальных наук. Богданов интегрировал в свои тектологические обобщения агрономический "закон минимума" Либиха, закон подвижного равновесия Ле-Шателье, принцип относительности Маха, энергетизм Оствальда, биологический закон подбора, психологические законы Вебера-Фехнера и "послойного разрушения" Рибо, социологическое разграничение статики и динамики, а также экономическую категорию кризисов. К этому списку следует добавить законы И. Ньютона, принципы интеграции и дифференциации Г. Спенсера, его же идеи подвижного равновесия и наименьшего сопротивления, принцип непрерывности А. Пуанкаре, учение об аналогиях М. Петровича. Энциклопедичность и огромную эрудицию Богданова отмечали многие его современники. В частности, об этом свидетельствуют и записные книжки Богданова, в которых зафиксирована "проработка огромного массива научной литературы". Еще во время работы над тектологией Богданов пришел к убеждению, от которого он не отказался до конца жизни, что всеобщую организационную теорию можно построить только как науку, а не как философскую концепцию. Более того, он сформулировал утверждение о конце философии, зачеркнув тем самым свой огромный труд по созданию эмпириомонизма В статье "От философии к организационной науке". Богданов утверждает, что "эмпириомонизм - организационная философия - есть только этап на пути к организационной науке", и, как только основы этой науки получили четкие очертания, "с этого времени философия, как таковая, потеряла для меня реальный интерес: она - временное и несовершенное объединение опыта, которое должно уступить место высшему научному его единству".

Философию можно определить как бесконечный поток вопросов. Именно так ее практиковал Сократ. Великие философы прошлого, непрерывно задавая вопросы, пришли к попытке думать о целом как о целом. Если наука заключается в решении вопросов, которые можно решить с помощью консенсуса (координации социально-организованного опыта в терминологии Богданова), а не путем постановки новых вопросов, то философия - это, действительно, не наука, а ее стимулятор. Линия раздела, однако, нечеткая. Основной прогресс в науке часто, даже может быть всегда, зависит от успешной постановки вопроса, который не возникал раньше; основной научный прогресс, следовательно, является отпрыском науки и философии. Научное развитие в любом обществе зависит, по мнению Вейцзеккера от продвижения структурных наук, в которых метод абстрагирования от индивидуальных случаев - требование универсальных законов - достиг наиболее развитой формы. Физик может использовать ту же математику, что биолог или экономист. Науки сегодня структурируются вдоль математических линий и наиболее быстрые и эффектные изменения происходят именно в структурных науках. Среди структурных наук следует выделить не только чистую и прикладную математику, но также такие науки как системный анализ, информационная теория, кибернетика и теория игр. Эти дисциплины составляют, так называемую, математику событий, развертывающихся во времени: события, планируемые и контролируемые человеком, события, управляемые структурами, которые действуют, как будто по плану, и другие события, подчиняющиеся законам вероятности. То есть, эти науки составляют структурные теории изменений, происходящих со временем. Их наиболее важным инструментом является компьютер, а компьютерная теория сама относится к структурным наукам. На наш взгляд, создание "Тектологии" является первой и неординарной попыткой представить философскую концепцию в качестве структурной науки. Но как компьютер не может заменить творческое мышление человека, генерировать все новые вопросы и искать на них ответы, так и Тектология не может заменить особые функции философии, в частности связанные с необходимостью построения обобщенного, монистического взгляда на мир, человека и его познание. Известно, что структурные науки особенно подвержены критике и проверке временем. Новый уровень знания, который возникает, благодаря им, дает нам возможность планировать будущие события. Но научная истина всегда приходит с сопутствующими ей невидимыми заблуждениями. И структурные науки могут склонить нас к опасной иллюзии, что реальность - это структура, которой можно управлять и которую можно контролировать. Но чтобы четко представлять себе нашу ситуацию, мы должны научиться следить одним глазом за теоретическими структурами науки, а другим, за реальностью, окружающей нас. Идеи мыслителя Богданова как раз отличаются тем необыкновенным свойством, что даже там, где в контексте своего исторического времени они казались заблуждением, подвергались резкой критике, то впоследствии они оказывались соответствующими реальности. Например, в "эмпириомонизме", чисто философской его частью, не поддающейся практической проверке, является учение о "непосредственных комплексах" и их связи с нашим опытом, - субъективным или "индивидуально организованным" (психика) или опытом объективным или социально-организованным (социальная практика). В завершенном синтезе "социально организованного опыта", по мнению Богданова, теряет свой смысл и само противопоставление физического и психического. Опыт, организованный индивидуально, входит в систему опыта организованного социально, как его нераздельная часть и перестает составлять особый мир для познания. Взаимодействие между различными психиками, общение между людьми осуществляется, по Богданову, посредством "всеобщей подстановки", т.е. посредством подстановки психических комплексов, известных нам из личного опыта, под те физические изменения, которые мы непосредственно наблюдаем у других людей. Отрицая, таким образом, непосредственное восприятие данным индивидуальным сознанием переживаний других сознательных существ, эмпириомонизм тем не менее не вырывает между отдельными сознаниями той пропасти, какая постулируется идеалистической философией со времен монадологии Лейбница. По Богданову, познание чужой психики является хотя и опосредствованным, но вместе с тем совершенно реальным взаимодействием и тем точнее воспроизводит свой объект, чем ближе по своей организации воспринимающая психика к воспринимаемой. При полном тождестве организации имело бы место вполне адекватное познание чужих переживаний. В споре со своими противниками Богданов не мог апеллировать к действительности и вынужден был ограничиться чисто логической аргументацией, - он доказывал, что его монистический реализм есть наиболее простая и познавательно целесообразная из всех мыслимых материалистических концепций.

Эти воззрения Богданова всегда подвергались критике и только с появлением в 80-х годах прошлого века работ чилийских нейрофизиологов У. Матураны, Ф. Варелы, которые иногда называют "нейрофизиологический вариантом эволюционный эпистемологии" становится ясным, как далеко смотрел мыслитель Богданов. Их позиция, подтвержденная нейрофизиологическими экспериментами, заключается в понимании жизни и познания как двух сторон одного и того же процесса. Живые системы - это когнитивные системы, а жизнь как процесс представляет собой процесс познания. Это утверждение действительно для всех организмов, как располагающих нервной системой, так и не располагающих ею. Нервная система не обрабатывает информацию из внешнего мира, но, наоборот, творит некий мир в процессе познания. Познание есть не отображение независимого, предопределенного мира, но сотворение нового мира. Конкретным организмом в процессе его жизнедеятельности созидается не мир вообще, а некий конкретный мир, всегда обусловленный структурой организма. Способы, которые мы используем для структурного сопряжения с окружающей средой, и, следовательно, мир, который мы творим, зависят от нашей собственной структуры. Общение, согласно Матуране, это не процесс передачи информации, а координация поведения живых организмов посредством их взаимного структурного сопряжения. Общение, в сущности, есть координация поведения. "Тот мир, который каждый из нас видит, - пишут Матурана и Варела, - не есть определенный мир, но некий мир, который мы созидаем вместе с другими". То, что Богданов понимал это еще в 1925 году подтверждается его словами: "Неустранимо то, что человек смотрит со своей точки зрения, оперирует своими методами. Но в каком смысле все это "свое" для него? Сам он принадлежит коллективу - классу, социальной группе, либо нескольким таким коллективам, жизнь которых в разной мере и степени дала содержание его практической деятельности и его мышлению. Личность не более, как маленький центр приложения социальных сил, один из бесчисленных пунктов их перекреста. Ее точка зрения и способ понимания принадлежит ей в том только смысле, что в ней находят свое воплощение и выражение; было бы правильнее сказать, что личность принадлежит им, а не наоборот. И они могут быть объективны".

Избрав в Тектологии организационную точку зрения в качестве структурной координатной сети, Богданов поместил наблюдателя в центр динамического процесса взаимодействия и ввел в научный оборот целую палитру двойственных понятий: активность - сопротивление, ассимиляция - дезассимиляция, конъюгация - дизъюнкция, ингрессия - дезингрессия и другие. Заслуга Богданова состоит в том, что у него данные понятия являются не логическими антиномиями, а рабочими инструментами, позволяющими растягивать вербальную односторонность языка (следовательно, и мышления) для работы в системе не двузначной логики, где существуют отдельно только "активности" или только "сопротивления", а в системе логики с переменным центром (двоецентрия), где есть единое понятие "активность - сопротивление". На многих примерах, с использованием исторического и логического анализа, он убедительно показывает, что и на атомном уровне и в галактическом пространстве, а также в таинственном мире человеческой психики и мышления, действуют одни и те организационные законы соединения - разъединения внутри единого целого, поддержания этого целого в динамическом равновесии с остальным миром, и перемещения его по циклической траектории развития. Известно, что самопроизвольное разупорядочение - один из фундаментальных законов физики. Первоначально он был сформулирован для теории тепловых машин как второй закон термодинамики. Мерой разупорядочения является энтропия. Энтропия любого самопроизвольно протекающего процесса возрастает, то есть в любом месте пространства, которое оставлено без ухода, нарастает беспорядок. Но может ли так же самопроизвольно нарастать порядок? Может, если он тесно сцеплен, сопряжен с нарастанием беспорядка. Однако отдельные эпизоды упорядочения не объясняют эволюцию. Для того, чтобы упорядочение было неизбежным, эти реакции должны носить линейный и стационарный характер. "
http://www.bogdinst....nov/popkov3.htm

4) Цитаты Богданова А.А.:

Физическое и психическое.

"Если в едином потоке человеческого опыта мы находим две принципиально различные закономерности, то все же обе они вытекают из нашей собственной организации: они выражают две биологически - организующих тенденции, в силу которых мы выступаем в опыте и как особи и как элементы социального целого. На вопрос, почему этих типов организации только два... ищите ответ в биологической и социальной истории человека, она расскажет, как в борьбе за существование возникла родовая жизнь человека, как обособлялась в ней личность и в то же время развертывалась все более широкая связь социальная, и, наконец, как развивались, приспособлялись все к той же борьбе, человеческие формы мышления с их современной двойственностью".

Культура.

"Культура охватывает всю сумму приобретений, материальных и нематериальных, которые сделаны человечеством в процессе труда и которые возвышают, облагораживают его жизнь, давая ему власть над стихийною природой и над самим собой".

Общественное бытие и сознание.

"Социальная жизнь во всех своих проявлениях есть сознательно - психическая... Вообще социальность неразделима с сознательностью. Идеология и экономика - область сознательной жизни. Общественное бытие и общественное сознание в точном смысле этих слов тождественны".

"К высказываниям принадлежат отнюдь не одни только специализированные формы выражения, как речь, мимика, искусство, но все вообще двигательные реакции организма, которые мы можем "понять" в связи с психическими переживаниями. Если, например, мы видим человека, выполняющего какую - нибудь работу, то в его действиях мы находим для себя целый ряд высказываний: они ясно выражают наличность, во - первых, восприятия всех объектов и орудий его труда, во - вторых, представления о некотором желательном преобразовании этих объектов как о "цели", в - третьих, стремления достигнуть этой цели и принятого решения в этом смысле. Все такого рода высказывания имеют не только не меньше смысла, чем "теоретические", например словесные, но даже значение основное по отношению к этим последним: речь, мимика и другие специальные формы выражения возникают на почве практического объединения человеческих действий, общественный труд людей есть первичная область их общения, а стало быть и высказываний".

Искусство.

"В искусстве организация идей и организация вещей неразделимы. Например, взятые сами по себе, архитектурные сооружения, статуя, картина являются системами "мертвых" элементов - камня, металла, полотна, красок; но жизненный смысл этих произведений лежит в тех комплексах образов и эмоций, которые вокруг них объединяются в человеческой психике".

Начала религии.

"Распоряжаясь жизненными отношениями столь обширной и сложной системы, как община, патриарх в огромном большинстве случаев делает это по готовому шаблону, пользуясь накопленным опытом своих предшественников, их "заветами", то есть правилами и указаниями, которые от них перешли к нему, передаваясь в ряду их поколений. Постоянно ссылаясь на эти "заветы", выставляя себя перед общиной исполнителем воли предков, он тем самым поднимает их авторитет над своим как высший и более могущественный. Большую часть своей жизни каждый патриарх был раньше подчиненным исполнителем своих ближайших предшественников, привык почитать их и подчиняться им, ставить их над собой. Став патриархом, он в силу консерватизма мышления сохраняет этот взгляд на них и, как хранитель общественной традиции, передает его всем родичам. но в таком же точно отношении предыдущие патриархи стояли к тем, место которых заняли, и подобным же образом поставили их выше себя в глазах общины; а те делали то же по отношению к своим предшественникам, и т. д. Уходя в даль прошлого, образы предков - организаторов растут в сознании потомков, достигая сверхчеловеческих размеров; уважение к ним переходит, наконец, в настоящее обожествление. Так почитание предков привело к созданию богов и положило начало древнейшим религиям".

"Если заветы организатора продолжают действовать, то его организаторская роль в жизни на деле расширяется. При жизни патриарх руководил, может быть, сотней сородичей; через двадцать поколений потомство этой общины может образовать целое племя во много тысяч человек... легко сообразить, во сколько раз увеличилось поле его авторитета".

Генезис норм.

"Грубость и беззаботность воина плохо мирилась с мягкостью и предупредительностью его сообщника - земледельца, повышение потребности ремесленника вызывали недоумение и отвращение неприхотливого рыбака и т. д. Неоднородность опыта породила, таким образом, новую организационную связь - норму. Затем рождается обычное право, право - закон, часть же опыта, регулируемого ранее обычаем, попадает под понятие "приличия", "долга", затем "совести"".

"Обычай, право, мораль - по существу формы организации и общественной жизни; их генезис представляет собой генезис расширяющегося опыта, требующего все новых и новых форм организации. Фетишизация моральных и правовых норм, происшедшая в период господства авторитарных и индивидуалистических идеологий, не отменяет их организационной сущности. Даже современные, вполне "внутренние" конфликты являются не конфликтами отвлеченных норм (долга, совести и т. д.),а организационными конфликтами. Внутренние моральные конфликты суть конфликты непосредственных импульсов жизни с внешней для них хотя и встречающейся в одном поле личного сознания, кристаллизованной силой социального прошлого".

"Если феодальные религии были средством жреческой эксплуатации, то они отнюдь не являлись ее основой. Основой же была общественная полезность и необходимость жречества как совершенно мирного организаторского сословия. Связи общества были слабы; светские феодалы в силу военной специальности были мало способны поддержать его единство и сплоченность; это делалось почти всецело жреческими корпорациями. Они, насколько возможно, охраняли мир и ставили в рамки военно - грабительское буйство эпохи; они за счет накопленных богатств и запасов помогали жертвам бесчисленных войн - разоренным и калекам; они залечивали раны производства, руководя восстановлением экономической жизни в опустошенных местностях и т. д. Из таких социально - экономических функций вытекала власть над умами".

Идея таинственного

"Вообще, где познание становится орудием господства, а невежество - условием подчинения, там выступает на сцену и усиленно культивируется идея таинственного".

Познание - организация опыта "Форма познания - есть психическое единство выражаемого и формы выражения... Выражаемое и форма выражения неразрывно ассоциированы между собой в психике особи и представляют о д н у психическую форму. Эта психическая форма как форма сознания, являющаяся моментом психической реакции, не индивидуальна, а общественна. Состояние психики выражается полно только тогда, когда оно может воспроизводиться путем подражания в других психиках... следовательно, форма познания не есть индивидуально-психическая, но общественная, она получает полную реальность не в отдельной психике, а во взаимном соответствии отдельных психик".

Генезис искусства

"Происхождение живописи легко связать с мимическими движениями, подражающими контурам предметов, которые человек видит или о которых говорит; скульптура отделилась от живописи (промежуточная форма - рельефная живопись), архитектура находится в самом тесном родстве с той и другой и также представляет в своих основных формах подражание различным предметам внешней природы. Пение, речь и поэзия составляют другую, первоначально нераздельную группу форм выражения. К этой группе примыкает по своему происхождению, вероятно, и музыка, которая в то же время стоит в тесной связи с танцами и мимикой в выработке ритма мелодий. Пение, речь и поэзия дифференцировались одна от другой в сравнительно позднее время, можно сказать - на глазах истории, особенно - речь и поэзия. Об этом напоминают долго сохранявшиеся остатки в различных языках, например употребление одного и того же слова для обозначения и речи вообще и всякого повествования, и поэтической поэзии в частности...".

Наука и искусство

"Мировые типы в скульптуре и живописи... охватывают не меньшую сумму действительного и важного для жизни, чем высшие концепции философии, чем высшие обобщения науки... Великие культурные идеи всего наглядней, всего целостней, всего убедительнее выступают именно в пластических и живописных образах".

Главные сочинения: "Эмпириомонизм", "Революция и философия", "Из психологии общества", "Наука об общественном сознании", "Всеобщая организационная наука /тектология/".
http://istina.rin.ru...?id=4072&sait=3

#9 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 697 сообщений

Отправлено 22 Сентябрь 2014 - 11:31

Итальянский марксист- Антонио Грамши.

Известен тем, что сформулировал неортодоксальную теорию о гегемонии.

Статья Георгия Маева "Грамши о гегемонии":

"Осмысливая причины поражения европейской революции (в Германии, Венгрии, «красного двухлетия» в Италии), итальянский коммунист Антонио Грамши пришел к мысли, что в развитых капиталистических странах буржуазия опирается не только на мощь государственного аппарата, его репрессивных органов, но и на «силу привычки» народа, на его идейную, политическую и моральную подчиненность буржуазии. Так, оккупация итальянскими рабочими предприятий окончилась поражением не потому, что против них была использованы силы полиции и армии, наоборот, тогдашний премьер Италии, либеральный политик Джованни Джоллитти, дабы не раздражать рабочих, объявил «нейтралитет», а потому что рабочие поверили реформистским лидерам профсоюзов.

Иное положение было в России, где буржуазия из-за своей социальной слабости не имела прочного и глубокого влияния на трудящихся, благодаря чему революционные социалисты смогли организовать «фронтальную атаку» на репрессивный государственный аппарат.

Если в России старый строй опирался только на аппарат насилия, на Западе, наряду с армией, полицией, судом, сложилась целая сеть учреждений, воспитывающих трудящихся в духе послушания буржуазии, сложилась система традиций, моральных норм и устоев, которые крепко держат трудящихся в рамках капитализма.


Гегемония

Антонио Грамши обобщил эти факты и явления в понятиях гражданского общества и гегемонии. Он писал: «Можно зафиксировать два крупных надстроечных плана: тот, что можно назвать «гражданским обществом», то есть совокупностью организмов, обычно называемых «частными», и тот, который является «политическим обществом», или государством. Им соответствует функция «гегемонии», которую доминирующая группа осуществляет во всем обществе, и функция «прямого господства», или командования, которая выражается в государстве, в «юридическом» правительстве».

Суть гегемонии как морального, интеллектуального и политического господства обществом состоит в том, что сознание господствующего класса, его мировоззрение, его идеалы воспринимаются обществом как справедливые, истинные, как всеобщий здравый смысл.

Грамшианская концепция базируется на фундаментальных положениях марксизма. Еще в молодые годы Маркс и Энгельс пришли к мысли, что рабочий класс, появившись на мировой арене, в своей идеологии выходит за рамки своих корпоративных интересов и смешивает себя со всем человечеством: «Пролетариату предстоит спасти весь мир».

В «Немецкой идеологии» это свойство формулируется как закон революции: «Дело в том, что всякий новый класс, который ставит себя на место класса, господствовавшего до него, уже для достижения своей цели вынужден представить свой интерес как общий интерес всех членов общества», то есть изобразить свои мысли «как единственно разумные, общезначимые».

Развивая эту мысль, Грамши говорит, что господствующий класс и для удержания своего господства постоянно поддерживает эту иллюзию общей значимости, справедливости своего образа жизни, образа мыслей. Так, буржуазия, ниспровергая феодальный строй, выдвинула лозунг свободы, равенства и братства как общечеловеческие.

Но концепция Грамши обращены не к прошлому, а к будущему. Он пытается исследовать условия руководящей роли рабочего класса в ходе подготовки и осуществления социалистической революции и социалистического строительства. Пример гегемонии рабочего класса в революции Грамши видит в осуществлении ленинской программы демократической диктатуры пролетариата и крестьянства.

Грамши считает, что Ленин наметил «доктрину гегемонии», противопоставляя концепцию демократической диктатуры теории перманентной революции.

Трудно сказать, читал или нет Мао Цзедун работы Грамши. Но маоистская «новая демократия» - тоже пример рабочей гегемонии. Мао считал, что в союз способны вступить четыре класса общества: рабочие, крестьяне, городская мелкая буржуазия, и национальная буржуазия. Ядром, лидером народного фронта должен быть организованный рабочий класс. Крестьян Мао называет «стойкими» союзниками рабочих, городских мелких торговцев, ремесленников, интеллигенцию и представителей свободных профессий - «надежными» союзниками рабочих. Что касается национальной буржуазии (которая стоит где-то посередине между мелкой буржуазией и связанной с транснациональными корпорациями крупной буржуазией), то она союзник рабочих лишь «в известной степени и в известные периоды».

Китайские рабочие, осуществляя гегемонию в рамках «новой демократии», подготовили переход к социалистической революции в своей стране.

Для Италии во времена Грамши, как, впрочем, и теперь, было актуальным противоречие между рабочим Севером и крестьянским Югом. Грамши полагал, что решить этот вопрос можно будет только после того, как «главным действующим лицом южного вопроса» станет «революционный рабочий Турина». Грамши пишет, что система классовых союзов позволит рабочим мобилизовать всех трудящихся на борьбу против капитализма.


Гражданское общество

Гегемония складывается в гражданском обществе. Что такое гражданское общество? Грамши понимает под ним сеть частных организаций господствующего класса, прямо не включенных в аппарат государственной власти: профессиональные, культурные, общественные, религиозные, благотворительные организации и политические партии, средства массовой информации. Через них господствующий класс насаждает свою идеологию, свое мировоззрение, развивает и укрепляет свое политическое влияние, добивается поддержки своей политики со стороны союзников и подчиненных социальных групп.

И здесь Грамши опирается на Маркса. Правда, в «18 брюмера Луи Бонапарта» Маркс пишет, что государство душит и подавляет гражданское общество, дабы не дать общественному мнению» создать свои собственные, не зависимые от правительственной власти органы». По мнению Маркса, гражданское общество охватывает и экономику, и идеологию, и культуру. Это «целая общественная надстройка различных и своеобразных чувств, иллюзий, образов мыслей и мировоззрений», это «старые апостолы вольтерьянства и эклектической философии», с одной стороны, и иезуиты - с другой, это «борьба газетных писак» и «дискуссионные клубы в салонах и трактирах», это школа и университет.

Именно на явлениях надстроечного характера и фиксирует свое внимание Грамши. Известный исследователь творчества Грамши, Бадолини охарактеризовал концепцию Грамши следующим образом: «Общество является блоком различных элементов, которые объединяются в социальной практике. Грамши различает три элемента: экономический, социальный, политический. Первая из трех концепций (элементов) – «экономическое общество» - была предметом исследования Карла Маркса, который представил свою главную работу как критику политической экономии. В этом отношении Грамши руководствуется результатами работы Маркса. Вторая концепция (элемент) – «гражданское или социальное общество» - означает все те импульсы, которые, выходя из изменений в экономике, пронизывают общество во всех направлениях, пересекают все его составные части и отражаются в сознании людей. Главный из этих импульсов происходит из борьбы классов и порождает классовое сознание».

Понятие «гражданское общество» Грамши применяет, как правило, для обозначения того, как аппараты гегемонии распространяют идеологию господствующего класса. Эта концепция «гражданского общества» тесно связана с концепцией «политического общества».


Политическое общество

Под «политическим обществом» Грамши понимает государство как правительственный аппарат, действующий на основе формальных процедур и регулирующий свою деятельность юридическими нормами. Он включает в себя органы принуждения. Общим признаком «гражданского общества» и «политического общества» двум элементам надстройки, является то, что через них определенный класс осуществляет свое господство, выступает как исторический класс, определяющий сущность эпохи. На основе этого признака Грамши выявляет различия между этими сторонами надстройки. Они обнаруживаются в методах, органах, характере деятельности.

Организации «гражданского общества» действуют неформально, их решения не имеют юридической силы, не обеспечиваются государственным принуждением, они имеют только моральный авторитет. «Политическое общество» опирается, как правило на принуждение, на юридическую силу законов.

Грамши отмечает наличие двух параллельных аппаратов господствующего класса: аппаратов гегемонии и аппаратов принуждения. Грамши ссылается на историка Возрождения Гвиччардини, полагавшего, что две вещи абсолютно необходимы для государства: оружие и религия. Не случайно буржуазия ниспровержение феодального государства начала с критики католической Церкви, которая в средние века была институтом гегемонии феодальной аристократии. Буржуазия, дабы утвердить свою гегемонию, предложила взамен католической религии различные версии протестантизма, а потом религию разума, энциклопедизм, вольтерьянство и прочее.

Грамши дополняет формулу Гвиччардини своими определениями: государству необходимы сила и согласие, принуждение и убеждение, политика и мораль, право и свобода, порядок и дисциплина, управление и самоуправление. Вот методы, с помощью которых господствующий класс осуществляет «функцию руководства» в «гражданском обществе» и «функцию господства» в «политическом обществе».

Иными словами, в сфере «гражданского общества» господствующий класс ищет себе союзников, добивается от других классов и социальных групп поддержки и согласия, пресловутого консенсуса, короче говоря, - «концентрирует согласие».

Однако «гражданское общество» есть неразрывная часть общества в целом. Поэтому «гражданское общество» становится ареной столкновения интересов различных социальных классов и групп. Здесь проявляется влияние не только господствующего класса, но и класса-антогониста, который сопротивляется гегемонии. Когда методы убеждения перестают действовать, господствующий класс прибегает к методам принуждения, применяет силу, закон, установленный «политическим обществом», то есть государственным аппаратом.

Грамши показывает, что между «гражданским обществом» и «политическим обществом» существует не только взаимодействие, но и взаимопроникновение. Допустим, государственные школы, университеты – это элементы «гражданского общества», которые находятся под непосредственным контролем государства. Парламент – институт «политического общества», который пополняется за счет институтов «гражданского общества». Переходным элементом между «гражданским обществом» и «политическим обществом» являются политические партии. Грамши пишет, что в реальной жизни некоторых стран политическая партия играет роль «главы государства», но в отличие от институтов власти «не царствует», не правит юридически, а осуществляет свою фактическую власть через «гражданское общество».

Грамши пишет, что представительный и многопартийный режим служит механизмом для отбора лучших функционеров, которые должны дополнять и уравновешивать кадровую бюрократию, чтобы она не окостенела.

Проанализировав связь между «гражданским обществом» и «политическим», Грамши приходит к выводу, что под государством следует понимать не только аппарат принуждения, но и «частный аппарат гегемонии». Он выводит следующую формулу: государство - это гегемония, «защищенная броней принуждения».

Итак, подведем итог. В представлении Грамши гегемония – это такая форма диктатуры класса, которая опирается не только на голое насилие, принуждение, но и на систему классовых союзов, на идейное и культурное главенство. Гегемония складывается в тех странах, где есть более или менее развитое «гражданское общество», развитые классовые структуры. Она, по мнению Грамши, возникает впервые в развитых буржуазных государствах, хотя он признает, что в феодальных государствах роль гегемона играла церковь.

Что касается России, то здесь буржуазия не смогла создать развитое «гражданское общество». В России даже буржуазные демократы выступали под именем социалистов. «На Востоке государство было всем, - пишет Грамши, - гражданское общество находилось в первичном аморфном состоянии. На Западе между государством и обществом были упорядоченные отношения, и, если государство начинало шататься, тотчас выступала наружу прочная структура гражданского общества. Государство было лишь передовой траншеей, позади которой была прочная цепь крепостей и казематов». Поэтому, по мнению Грамши, западным рабочим революционерам предстоит не только сломать аппарат принуждения, как писал Ленин в «Государстве и революции», но и подорвать аппарат гегемонии, вырвать трудящихся из-под культурного, морального, идейно-политического влияние буржуазии, нужно разрушить «буржуазный здравый смысл».

Грамши видел, что на Западе мировая война разрушила все завоевания либеральной идеологии, государство взяло на себя роль распределителя ресурсов, милитаризм, не эффективный с точки зрения либеральной экономики, превратился в наиболее мощное средство аккумуляции и сохранения прибыли. То есть гражданское общество было существенно ослаблено, однако буржуазия сохранила свою гегемонию, что и привело к поражению европейской революции.

Грамши, кроме того, показывает, что существует промежуточная стадия между открытой диктатурой политического общества и традиционной гегемонией. «Промежуточное положение между согласием и силой занимают коррупция и обман, характерные для определенных ситуаций, когда становится трудно осуществлять гегемонию, а использование силы чревато большими опасностями». Похожее положение сложилось сейчас в России, когда господствующий класс не создал институтов гегемонии, но использование силы для него самого «чревато большими опасностями».


Исторический блок

Грамши указывал, что гегемония берет свое начало в базисе, в отношениях собственности. «Базис и надстройка формируют исторический блок», - писал он.

Но Грамши в отличие, скажем, от Маркса исследовал не влияние базиса на надстройку, а наоборот – активную реакцию надстройки на базис. В этом отношении Грамши продолжает Ленина, который тоже внимательно изучал эту тенденцию.

Грамши, опровергая упрощенные взгляды на отношения между базисом и надстройкой, критиковал мнение, что экономический кризис обязательно спровоцирует кризис политический.

Одновременно Грамши полемизировал с Кроче, утверждавшим, что для марксистов базис – «непознаваемый бог». Кстати, в случае с Кроче видно, что даже лучшие философы мира имеют весьма вульгарные представления о революционных идеях, об учении марксизма. Если что-либо Маркс и исследовал досконально, так это базис.

Грамши намечает два рычага активности надстройки: идеологию и политику, которые скрепляют базис и надстройку в «исторический блок». Из понятия «исторический блок» вытекает другое определение – «блок власти». Политический блок – это совокупность определенных классов и их фракций, социальных слоев и групп, которые более или менее прочно сплачиваются вокруг господствующего класса.

Вот примеры «блока власти»:

1) Демократическая диктатура пролетариата и крестьянства в Советской России;

2) «Народная демократия» в Китае

3) Союз рабочих, мачетерос и крестьян на Кубе.

Таким образом, политическое общество + гражданское общество = «блок власти», надстройка; политическое общество + гражданское общество + базис = исторический блок.


Политическая инициатива

В те моменты истории, писал Грамши, когда ее движение, автоматически вызванное экономическим фактором, замедляется или даже ликвидируется под воздействием традиционной идеологии, на первый план выходит политическая сила, которую Грамши называет «политической инициативой».

Политическая инициатива – это импульс к изменению, к переделке исторического блока, создание нового исторического блока, в рамках которого будет снято противоречие между экономикой и политикой.


Интеллигенция

Большое значение в распространении гегемонии играет интеллигенция. Интеллигенты, считал Грамши, служат «приказчиками» господствующей группы, они обеспечивают согласие широких масс населения с тем образом жизни, который диктуется господствующим классом.

Грамши пишет, что в истории Европы формирование современных государств как раз связано с отрывом интеллигенции от церкви, и процесс этот завершился французской революцией, то есть созданием первого настоящего буржуазного государства.


«Маневренная война» и «позиционная война»

Серьезное внимание Грамши уделял вопросам соотношению гегемонии и революционной борьбы. Сравнивая классовую борьбу с войной, он вводит два понятия «маневренная война» и «позиционная война».

«Маневренная война» - это фронтальная атака, насильственное разрушение старых государственных структур, решительный разрыв с прошлым. Такой была Великая французская революция.

«Позиционная война» (или «пассивная революция») – это постепенная модернизация через серию реформ и национальных войн. Такими были буржуазные революции в Англии, Италии, Германии, Австро-Венгрии).

Грамши считал, что в Европе с 1921 года в классовой борьбе пролетариата наступила фаза «позиционной войны». Перед пролетариатом высокоразвитых стран стоит задача организации политических союзов, распространения идеологии рабочего класса, расширения сети классовых организаций, борьбы за определенные промежуточные позиции до завоевания политической власти. Кстати, строительство социализма в СССР Грамши рассматривал, как фазу «позиционной войны» в мировом революционном процессе.

«Позиционная война», как и «пассивная революция» - это поэтапное, медленное, как говорит Грамши, «молекулярное» продвижение класса к власти, подрыв буржуазной гегемонии.

Грамши говорит об «окопной», «позиционной» ВОЙНЕ. О временной передышке перед фронтальным наступлением. Но ревизионисты на свой лад истолковали положение Грамши о «позиционной войне». Всем известный ревизионист, родоначальник «еврокоммунизма», генеральный секретарь ИКП Пальмиро Тольятти в середине 50-х годов выдвинул концепцию, как бы исходя из учения Грамши о «позиционной войне», выдвинул концепцию «реформы–революции». Структурные реформы, последовательно затрагивая экономику, государство, социальные отношения, культуру, выводит Италию за логику капитализма. В ходе этих реформ, настаивал Тольятти, вызревает гегемония рабочего класса в обществе. По мнению Тольятти, борьба за эти цели развертывается в рамках нынешнего государства, сохраняющего свою буржуазную природу до тех пор, пока не произойдет качественный скачок. Но имея в качестве отправного пункта нынешнюю государственную структуру, действуя в рамках буржуазной демократии, в которой участвуют широкие народные массы, осуществляя глубокие реформы, можно добиться таких результатов, которые изменили бы существующий «блок власти» и создали бы условия для появления нового блока. Речь, таким образом, идет не о свержении буржуазии, сломе старой государственной машине, как учили Маркс, Энгельс и Ленин, а о постепенном, мирном выдавливании буржуазии из «блока власти» в рамках существующего государства.

Чем закончилось это выдавливание, известно: «историческим компромиссом» между ревизионистами и христианскими демократами (против которого боролись «Красные бригады»), а затем самоликвидацией Итальянской компартии, превращении ее в Демократическую партию левых сил. О невозможности реформистского пути к социализму говорит и современный опыт Бразилии, где президент, лидер Партии трудящихся Инасио Лула стал заложником национальной буржуазией.

Тольятти подменил сложное учение Грамши о колебании ритмов революционной борьбы банальным реформизмом. Грамши, полемизируя с вульгарной диалектикой Прудона, доказывал, что нельзя поглотить государственный аппарат, поскольку «тезис» должен быть разрушен «антитезисом». По мысли Грамши, «позиционная война» переходит в «маневренную», последняя неотделима от первой, не говоря о том, что манера ведения войны не диктуется прихотью, а вытекает из соотношения сил и способностями противника.


Пролетарская гегемония

Через какие институты пролетариат завоевывает гегемонию? Большое значение играет партия. Только в партии и через партию пролетариат способен овладеть философией и политикой, стать политическим руководителем, считает Грамши. Это мнение итальянского коммуниста совпадает с ленинским положением о «привнесении» революционной партией революционного сознания в рабочий класс.

Прежде всего партия, по Грамши, является вождем и организатором революции. Грамши подчеркивает, что пролетарская партия является вождем-основателем нового типа государства.

Это довольно спорное утверждение, учитывая реальный опыт революционной практики масс в России, да и в Италии тоже, где совершенно спонтанно возникли рабочие и крестьянские Советы. Сам Грамши понимал всю новизну Советов, оправдывал роспуск Учредительного собрания.

В Италии в «красное двухлетие» на предприятиях возникли фабричные Советы. Грамши увидел в них органы пролетарской диктатуры, прообраз пролетарского государства, которое заменяет капиталиста автономией производителей, как в промышленных, так и в административных функциях. По идее Грамши, Советы возникают снизу параллельно агонии буржуазного государства. Он рассматривает двоевластие как необходимый этап революции.

Грамши считал, что в период революционного подъема фабричные советы осуществляют контроль и подготовку рабочего класса к завоеванию политической власти, а по мере нарастания революции они должны расширять власть на предприятиях, провинции, стране. Другой исторический лидер Компартии Италии Амадео Бордига называл этот подход анархо-синдикалистским, полагая, что советы должны быть органами исключительно политической власти.

А Грамши соединял экономику с политикой. «Если верно, что новое общество будет основано на труде и координации энергии производителей, места, где они работают, где действуют совместно станут завтра центрами социального организма и должны принять роль директивных органов современного общества». То есть институтами гегемонии.


Вывод
Грамши творчески применил марксизм к действительности развитых капиталистических стран, но он не был догматиком, его концепция – «творческая ересь», апокриф марксизма, который дополняет, обогащает его фундаментальные положения. Но это не имеет ничего общего с ревизионизмом, который опровергает основные положения революционной теории, отказывается от деталей несущей конструкции учения. Грамши осмыслил ситуацию, применил марксизм на итальянской национальной почве. Здесь уместно напомнить известное положение Ленина, что «все нации придут к социализму», но «придут не совсем одинаково, каждая внесет своеобразие в ту или иную форму демократии, в ту или иную разновидность диктатуры пролетариата, в тот или иной темп социалистических преобразований разных сторон общественной жизни». К сожалению, это положение часто забывают троцкисты, считая, что все революции надо оценивать с точки зрения Переходной программы 4 Интернационала. Не будем забывать, что на русский марксизм большое влияние оказали идеи Чернышевского, а, скажем, кубинские революционеры восприняли идеи Хосе Марти. На Грамши большое влияние оказали политические идеи Николо Макиавелли, исторический идеализм Бенедетто Кроче. Но это не значит, что Грамши создал версию итальянского социализма. Его идеи сейчас актуальны не только для стран, где развито гражданское общество, но и для России, где революционерам еще предстоит инициировать создание институтов рабочей гегемонии для «позиционной войны» с буржуазной системой."
http://avtonom.org/o...ry/gramsci.html

#10 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 697 сообщений

Отправлено 23 Сентябрь 2014 - 10:43

В.И. Ленин.

1)Выдержка из главы "Ленин как философ" книги "История русской философии":

"Владимир Ильич Ульянов, которого мы знаем под псевдонимом Ленин (один из многих его псевдонимов в годы подпольной революционной борьбы), родился в 1870 г. в Симбирске (ныне Ульяновск) в семье инспектора народных училищ Симбирской губернии. Окончив с блеском гимназию, он поступил в Казанский университет, откуда был, однако, исключен за участие в студенческих волнениях. Но еще до того семью Ульяновых потрясло известие о казни его старшего брата Александра, участвовавшего в покушении на царя, организованном "Народной волей". Неизвестно, произнес ли тогда 17-летний Владимир знаменитую впоследствии фразу "Мы пойдем другим путем", но он действительно отвернулся от народничества и обратился к марксизму. И это несмотря на то, что его любимым писателем был (и во многом остался) Н. Г. Чернышевский, журнал которого "Современник" он читал "от корки до корки". Несомненно, что социально-критическую закваску он получил от ранненароднической литературы. Последний же толчок к тому, чтобы заняться революционной деятельностью, дало ему, по-видимому, само царское правительство, запретив ему и продолжение учебы в Казанском университете, и выезд для продолжения образования за границу.

В конечном итоге Владимир Ульянов все же завершил свое высшее образование, сдав экстерном в 1891 г. экзамены за юридический факультет Петербургского университета. Последовавшая затем адвокатская практика была недолгой уже тогда, познакомившись с основными произведениями Маркса и Энгельса, а также Г. В. Плеханова, он решил целиком посвятить себя революционной борьбе за социализм на основе марксистской теории, в которой он увидел соединение строгой научности с революционностью.

С 1893 г., когда Ленин переехал из Самары в Петербург, это решение начало воплощаться в жизнь. Включившись в полемику марксистов с народниками, он обратил на себя внимание своими первыми же статьями экономического характера "Новые хозяйственные движения в крестьянской жизни" (1893) и "По поводу так называемого вопроса о рынках" (1893). За ними последовали более крупные работы "Что такое "друзья народа" и как они воюют против социал-демократов" (1894) и "Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве" (1895). Наконец, этот первый период теоретической деятельности Ленина завершился написанием труда "Развитие капитализма в России" (1899), начатого в тюрьме (в декабре 1895 г. Ленин был арестован и через 14 месяцев заключения выслан на 3 года в Восточную Сибирь) и законченного в ссылке в селе Шушенском.

Отвечая на поставленный народниками вопрос, суждено ли России, как и западным странам, пройти через капитализм, или она могла бы перейти от общинного строя непосредственно к социализму, Ленин доказывал в этих работах, что в России и, в частности, в ее сельском хозяйстве уже начался необратимый процесс развития капиталистических отношений (классовая дифференциация, наемный труд и т. д.). Отсюда, по Ленину (как и по Плеханову), следовало, что расчеты народников на "особый путь" России беспочвенны и что надежды на революционные преобразования надо связывать не столько с крестьянством, сколько с пролетариатом.

С философской точки зрения здесь существенно то, что Ленин ведет борьбу на два фронта - против субъективизма народников, упорствовавших в своем нежелании считаться с объективными фактами, и против "объективизма" "легальных марксистов", которые, признавая движение России к капитализму, выступали апологетами этого процесса. При этом если первым Ленин противопоставляет общенаучный подход с его критериями повторяемости, объективности и др., то по отношению ко вторым у него вырисовывается специфический социальный подход с требованием учета субъективного фактора и прежде всего позиций тех или иных классов и групп. Сторонник марксистского исторического материализма, считает Ленин, должен в данном случае сам встать на точку зрения определенной общественной группы. Ибо, как он скажет впоследствии, развивая свой "принцип партийности", "жить в обществе и быть свободным от общества нельзя". В то же время Ленин в этот период рассматривает марксистское учение об обществе не как философию, а как конкретную науку - социологию, фактически разделяя точку зрения К. Каутского и некоторых других зарубежных последователей Маркса о нефилософском характере марксизма. Более того, отвечая на вопрос о его "философском обосновании", он, по существу, поддерживает позитивистский тезис о ненужности философии вообще, поскольку "ее материал распадается между разными отраслями положительной науки".

Однако все более усилившиеся внутри марксизма течения (в том числе философского характера), открыто провозгласившие пересмотр марксистского учения в реформистском духе вместо революции - постепенное движение к бесконечно удаленному идеалу ("движение все, а цель - ничто"), побудили Ленина четко определиться в философском отношении он не только примкнул к философско-революционному лагерю (признававшему наличие особой марксистской философии), но стал фактически его главой.

Эмигрировав после окончания ссылки в 1900 г. за границу, Ленин развернул там деятельность по созданию революционной партии, могущей возглавить рабочее движение в России. Задачам такой партии, ее стратегии и тактике посвящены основные труды данного периода "Что делать" (1902), "Шаг вперед, два шага назад" (1904), "Две тактики социал-демократии в демократической революции" (1905).

Как известно, Российская социал-демократическая рабочая партия на съезде в Лондоне в 1903 г. раскололась на две фракции - большевиков и меньшевиков, превратившихся затем в две отдельные партии. Их расхождение, вызванное вначале организационными вопросами, переросло в спор о возможности социалистической революции в отставшей от западных стран России. Если меньшевики считали такую революцию несвоевременной, то большевики во главе с Лениным ориентировались на быстрый переход от буржуазно-демократической к социалистической революции. Идея такого перехода была обоснована Лениным во время революции 1905 г., а фактически осуществилась в 1917г.

Революция 1905 г. потерпела поражение, что привело к общему поправению ситуации в стране и деморализации части левых сил. В этих условиях Ленин, вынужденный после двухлетнего пребывания на родине (1905- 1907 гг.) снова эмигрировать, предпринимает усилия по консолидации партийных рядов, в том числе в идейно-философском плане. Его вышедший в 1909 г. главный философский труд "Материализм и эмпириокритицизм", представляет собой защиту материалистической позиции в философии, которую он противопоставляет попыткам соединения марксизма с концепциями Э. Маха и Р. Авенариуса. Не менее решительно он критикует ту часть либеральной интеллигенции, которая разочаровалась в революционно-демократических идеалах (статья "О "Вехах"), а также ревизионистские (реформистские) тенденции в международной социал-демократии (статья "Марксизм и ревизионизм").

Будучи прирожденным бойцом, Ленин, подобно своим учителям - Марксу и Энгельсу, беспрерывно полемизировал. При этом его не очень интересовали взгляды открытых противников марксизма и социализма, в частности русских философов-идеалистов начала XX в. На философию он смотрел в основном с политической точки зрения, считая марксистскую философию (как и марксизм в целом) руководством к действию. Главным образом его волновали кризисные явления в самом марксизме, попытки необоснованного, с его точки зрения, пересмотра тех или иных марксистских положений или внесения в марксизм каких-то чужеродных идей. Будучи глубоко убежден в верности, а потому и "всесилии" марксистского учения, Ленин стремился придать ему максимально последовательную, в его представлении, и целостную форму. Это касалось как трех частей марксизма - философии, политэкономии и учения о социализме (см. статьи "Три источника и три составных части марксизма" и "Карл Маркс"), так и собственно философской его части. "В этой философии марксизма, вылитой из одного куска стали, - писал Ленин, - нельзя вынуть ни одной основной посылки, ни одной существенной части, не отходя от объективной истины, не падая в объятия буржуазно-реакционной лжи".

Такое настаивание на единстве и целостности марксизма, на его противоположности любым немарксистским концепциям, особенно в период 1909-1914 гг., было связано, в частности, с нараставшим расхождением между партией большевиков во главе с Лениным и социал-демократическими партиями Запада. Решающим моментом этого расхождения стало начало первой мировой войны в 1914 г., когда большинство социал-демократических партий II Интернационала, поддержав свои буржуазные правительства, фактически встало на националистические позиции и отказалось от интернационализма. Ленин же, выдвинув лозунг "Превратить империалистическую войну в войну гражданскую!", предложил повернуть оружие против правительств, ввергнувших народы в мировую бойню ради захвата чужих территорий.

В эти годы, находясь в эмиграции в Швейцарии, Ленин особенно интенсивно занимается философией. Результатом изучения и переосмысления Гегеля становятся его "Философские тетради" (1914-1916). За ними последовал труд "Империализм, как высшая стадия капитализма" (1916). Наконец, уже вернувшись в Россию, Ленин пишет работу "Государство и революция" (1917).

Мировая война, поставив царскую Россию на грань катастрофы, явилась одним из важнейших факторов двух революций 1917г. - Февральской, свергнувшей царизм, и Октябрьской, свергнувшей буржуазное Временное правительство. В результате последней к власти пришла партия большевиков. Ленин возглавил первое Советское правительство - Совет народных комиссаров.

Теоретическая деятельность Ленина в этот последний период, вплоть до его смерти в 1924 г., направлена на решение задач первого этапа социалистического строительства - этапа гражданской войны, военного коммунизма и новой экономической политики (доклады на съездах партии и конгрессах Коммунистического Интернационала, статьи "Очередные задачи Советской власти", 1918; "Великий почин", 1919; "О продовольственном налоге", 1921; "О значении воинствующего материализма", 1922 и др.). В то же время, став признанным авторитетом в международном коммунистическом и рабочем движении, Ленин в работах "Пролетарская революция и ренегат Каутский" (1918) и "Детская болезнь "левизны" в коммунизме" (1920) выступает с критикой правых и левых уклонов в старых, социал-демократических, и новых, коммунистических партиях. Особое значение имеют последние статьи Ленина ("Странички из дневника", "О кооперации", "О нашей революции", "Как нам реорганизовать Рабкрин", "Лучше меньше, да лучше"), в которых выражается его беспокойство по поводу бюрократических извращений Советского государства и предлагаются меры по их преодолению. Тяжелая болезнь и смерть оборвали деятельность Ленина в тот момент, когда у него намечалась определенная программа социалистического строительства, отличающаяся от того пути, каким наша страна пошла под руководством Сталина.

Не будучи философом-профессионалом, Ленин тем не менее серьезно относился к философии, видя в ней и объединяющее людей мировоззрение, и теоретическое обоснование знаний, и методологию познания и действия. Такое понимание философии сформировалось у него, как мы уже видели, не сразу. Оно сложилось в результате осознания необходимости выступить против попыток дополнения марксизма "модными" в начале XX в. течениями неокантианства (особенно на Западе) и эмпириокритицизма (особенно в России) и противопоставить им "подлинную", как он считал, марксистскую философию, адекватную его научному и революционному духу. Такой философией он признавал диалектический материализм, идущий, по его мнению, на смену господствовавшему ранее в науке механистическому материализму. Философия, адекватная революционной борьбе, - это, по Ленину, диалектика, а точнее материалистическая диалектика, возникшая в результате "переворачивания" идеалистической диалектики Гегеля. Диалектический материализм и материалистическая диалектика - это, собственно, единая марксистская философия, в которой может акцентироваться та или иная сторона. Два главных философских произведения Ленина - "Материализм и эмпириокритицизм" и "Философские тетради" - как раз и представляют собой такое акцентирование, в первом случае - материализма, а во втором - диалектики.

Заняться критикой эмпириокритицизма - философии Маха и Авенариуса Ленина побудили два основных обстоятельства: во-первых, то, что у этих философов появились российские последователи, причем как среди большевиков (Базаров, Богданов, Луначарский), так и среди меньшевиков (Валентинов, Юшкевич и др.), а во-вторых, то, что эта философия претендовала на статус философии современной науки, сформировавшейся в результате научно-технической революции конца XIX - начала XX в. Непосредственным же поводом к написанию книги "Материализм и эмпириокритицизм" явился сборник статей "Очерки по философии марксизма", в котором российские последователи эмпириокритицизма попытались соединить эту философию с марксизмом.

На протяжении всей книги Ленин стремится продемонстрировать несовместимость идеалистической, по его мнению, философии эмпириокритицизма с марксизмом, основывающимся на диалектическом материализме. Науку он тоже считает несовместимой с эмпириокритицизмом, поскольку, совершив крутой поворот в конце ХIX в. (в связи с открытием электрона, радиоактивности и др.), она не должна отказываться от своих традиционных материалистических позиций, а лишь перейти к другой, диалектической, форме материализма.

Главное его утверждение заключается в том, что нельзя смешивать философскую категорию материи с конкретно-физическими представлениями о ней (как это делают махисты). Наши знания свойств материи могут и должны меняться, но, как бы они ни менялись, это не отменяет того факта, что есть нечто вне нашего сознания, что мы познаем все глубже и точнее. Отсюда Ленин выводит философское определение материи: это "объективная реальность, существующая независимо от человеческого сознания и отображаемая им".

Признание такой объективной реальности и ее отражения в сознании человека - основной тезис всякого материализма, и в этом отношении Ленин солидаризируется со всеми материалистами прошлого (это "линия Демокрита", противостоящая идеалистической "линии Платона"). Но в то же время он представляет этот тезис в более абстрактной форме: материя в философском смысле здесь "очищается" от конкретных свойств (непроницаемость, инерция, масса и др.), а познание "очищается" от рассмотрения конкретных познавательных процессов. Фиксируются лишь самые общие характеристики: наличие объективной реальности вне сознания человека, факт познания этой реальности как отражения ее в сознании, но отражения неполного, неокончательного, поскольку познание характеризуется диалектическим материализмом, в отличие от старого, "метафизического", как сложный, противоречивый, бесконечный процесс.

Однако признание относительности, неполноты, изменчивости наших знаний не должно превращаться, по Ленину, в полный релятивизм и субъективизм, как это получалось в ряде субъективно-идеалистических концепций, отрывавших познание от того, что познается.

С точки зрения Ленина, такой отрыв недопустим, ибо познание есть именно познание внешнего мира, внешнего объекта, его более или менее адекватное воспроизведение. Правда, Ленин не анализирует детально того, как получается такое воспроизведение, как соотносятся между собой ощущения, восприятия, понятия, гипотезы, теории и т. д., а лишь констатирует, что исходным пунктом познания является внешняя, объективная реальность, а его результат - более или менее истинное ее отражение. Именно в этом, считал он, и состоит задача философии, а конкретные механизмы и процессы познания должны изучаться психологией и физиологией, теорией и историей науки. Отвлекаясь от основных проблем теории познания в том смысле, в каком они традиционно исследуются в философии, Ленин тем не менее затрагивает такой ее важный вопрос, как проблема истины. При этом он считает, что ее нужно рассматривать не только с материалистических, но и с диалектических позиций, формулируя понятия относительной, объективной и абсолютной истины. Между ними, как подчеркивает он, нет "непереходимой грани". В наших знаниях, являющихся относительными, изменчивыми, есть тем не менее объективная истина, т. е. "такое содержание, которое не зависит от субъекта, не зависит ни от человека, ни от человечества". Или иначе: "Материалистическая диалектика . признает относительность всех наших знаний не в смысле отрицания объективной истины, а в смысле исторической условности пределов приближения наших знаний к этой истине" .

Сведя теорию познания к нескольким основным тезисам (это, собственно, не теория познания, а "тезисы для познания", считает французский марксист Л. Альтюсер), Ленин выявляет и до предела обостряет основную, с его точки зрения, философскую противоположность материализма и идеализма. Это две абсолютно непримиримые линии в истории философии не только потому, что они прямо противоположно решают основной философский вопрос о первичности материи или сознания, но и потому, что материализм связан с наукой (наука стихийно материалистична), а идеализм - с религией (представляя собой утонченную форму фидеизма). Но это значит, по Ленину, что философия неотделима от определенных социальных интересов, от позиций сил, заинтересованных в развитии науки или в поддержании религии. Отсюда Ленин выводит идею партийности философии: "Борющимися партиями по сути дела . являются материализм и идеализм", а эта борьба "в последнем счете выражает тенденции и идеологию враждебных классов .".

В основе другой философской работы Ленина "Философские тетради", которая представляет собой отдельные высказывания, рукописные заметки, сделанные в 1914- 1916 гг. при чтении работ Гегеля и некоторых других философов, лежат опять-таки полемические мотивы. Свою задачу он видит здесь в уточнении и углублении марксистской диалектики, которую исказили, по его представлению, такие ведущие деятели II Интернационала, как Каутский и Плеханов, превратив ее, по существу, в софистику, готовую оправдать все, что угодно (см. в этой связи написанную в 1915г. полемическую работу Ленина "Крах II Интернационала").

"Философские тетради" - это заметки для себя, это фиксация не столько результатов, сколько процесса материалистического переосмысления Гегеля. Тем не менее они дают определенное представление о взглядах Ленина на диалектику. Во фрагменте "К вопросу о диалектике", в котором Ленин подводит предварительные итоги своего исследования, он пишет: "Диалектика и есть теория познания (Гегеля и) марксизма: вот на какую "сторону" дела (это не "сторона" дела, а суть дела) не обратил внимания Плеханов, не говоря уже о других марксистах".

Действительно, ни у Плеханова, ни у других марксистов нет отдельной теории познания в традиционном смысле. И Ленин считает, что такая чисто философская теория познания, не совпадающая с диалектикой, непродуктивна. Главное - это определить общий характер познания как такого процесса, который способен давать нам максимально возможную истину. А чтобы быть истинным, познание должно быть диалектичным.

Диалектичность познания Ленин, опираясь на Гегеля, характеризует с различных сторон. Это и взаимозависимость понятий, и их вечная смена, движение, и переходы понятий из одного в другое, и относительность противоположности между понятиями, доходящая до тождества противоположностей. Это и отрицание с сохранением положительного содержания, и требование целостного рассмотрения предмета, и возврат к старому на новой, высшей ступени, и многое другое. Пытаясь резюмировать суть диалектического познания, Ленин не находит лучшего слова, чем "живое": "Диалектика как живое, многостороннее (при вечно увеличивающемся числе сторон) познание с бездной оттенков всякого подхода, приближения к действительности . - вот неизмеримо богатое содержание по сравнению с "метафизическим" материализмом, основная беда коего есть неумение применить диалектику . к процессу и развитию познания".

Но диалектика, по мнению Ленина, противостоит не только старому, "метафизическому", материализму. В определенной мере тенденция к схематизму, упрощенчеству, "омертвению живого" свойственна всякому познанию, особенно на его начальной стадии. "Мы не можем представить, выразить, смерить, изобразить движения, не прервав непрерывного, не упростив, угрубив, не разделив, не омертвив живого. Изображение движения мыслью есть всегда огрубление, омертвление, - и не только мыслью, но и ощущением, и не только движения, но и всякого понятия". Задача диалектического подхода как раз и заключается в том, чтобы снять это упрощение и огрубление, увидеть за кажущейся простотой реальную сложность, за неподвижностью-скрытое изменение, за жесткими, взаимоисключающими противоположностями (общее и отдельное, субъективное и объективное, необходимое и случайное и т. д.) - их внутреннюю связь, взаимообусловленность и взаимопереходы.

Этот процесс можно назвать релятивизацией: простота, неподвижность, противоположность оказываются релятивными, т. е. относительными. И в этом есть определенная опасность: релятивизация может стать чрезмерной, когда все представляется сугубо относительным, когда отрицается все устойчивое, существенное и торжествует субъективизм. От подобной релятивизации Ленин пытается отмежевывать диалектику: " .отличие субъективизма (скептицизма и софистики etc.) от диалектики, между прочим, то, что в (объективной) диалектике относительно (релятивно) и различие между релятивным и абсолютным. Для объективной диалектики в релятивном есть абсолютное. Для субъективизма и софистики релятивное только релятивно и исключает абсолютное". Чтобы избежать субъективизма, необходима "объективность рассмотрения (не примеры, не отступления, а вещь сама в себе)", необходимо учитывать всю "совокупность многоразличных отношений этой вещи к другим",необходимо рассматривать "развитие этой вещи . ее собственное движение", ее собственную жизнь и т. д

По Ленину, диалектика, будучи теорией развивающегося познания, выступает и как теория развития самого объективного мира. В связи с этим он говорит о противостоянии двух основных концепций развития. Согласно одной концепции, развитие сводится к простому постепенному росту чего-то изначально существующего; согласно другой, - развитие, являясь процессом и результатом разрешения внутренних противоречий предмета, приводит к скачкообразным качественным изменениям. "Первая концепция, - пишет Ленин, - мертва, бледна, суха. Вторая - жизненна. Только вторая дает ключ к "самодвижению" всего сущего; только она дает ключ к "скачкам", к "перерыву постепенности", к "превращению в противоположность", к уничтожению старого и возникновению нового". Под этой второй концепцией Ленин и понимает диалектику, которая позволяет объяснить и обосновать необходимость революций в развитии общества.

Занявшись в "Философских тетрадях" специально диалектикой, Ленин отходит от того нарочитого схематизма в противопоставлении материализма и идеализма, который имел место в "Материализме и эмпириокритицизме". Он даже заявляет, что "умный идеализм" (имея в виду прежде всего гегелевский диалектический идеализм) "ближе к умному материализму, чем глупый материализм". Углубившись в исследование диалектического процесса познания, он усматривает в самой его сложности и противоречивости гносеологические корни идеализма. Отсюда его вывод, что философский идеализм не "чепуха" (как можно было бы, впрочем, подумать, судя и по многим его высказываниям в "Материализме и эмпириокритицизме"), а "одностороннее, преувеличенное . развитие (раздувание, распухание) одной из черточек, сторон, граней познания в абсолют, оторванный от материи, от природы, обожествленный". На этом основании он рекомендует не отбрасывать с порога рассуждения идеалистов и агностиков, как это делали многие марксисты (кстати, и в течение многих лет после смерти Ленина), а исправлять их, "углубляя, обобщая, расширяя их", как это делал Гегель по отношению к Канту.

"Философские тетради" были целиком опубликованы лишь в 1929-1930 гг. (фрагмент "К вопросу о диалектике" - в 1925 г.) и оказали на советских марксистов значительно меньшее влияние, чем "Материализм и эмпириокритицизм". Между тем они в гораздо большей степени соответствовали образу мыслей самого Ленина, его умению анализировать сложные социальные процессы и на этой основе вырабатывать соответствующие стратегию и тактику. Об этом можно судить прежде всего по его политическим работам и политической деятельности, где философская позиция Ленина предстает в целостном виде.

Политика для Ленина - это прежде всего действия больших масс людей. Опираясь на Маркса, он считал, что объем этих масс должен быть тем большим, чем глубже историческое преобразование общества. Социалистическое преобразование, как наиболее, по его мнению, глубокое, должно, следовательно, вовлечь в политическое действие самые широкие массы. Но массы неоднородны, они делятся на классы с разными и даже противоположными интересами. Как верный последователь Маркса и Энгельса, Ленин считал борьбу классов основным движущим фактором истории. И именно он дал определение класса, ставшее в марксизме классическим: классы - это "большие группы людей, различающиеся по их месту в исторически определенной системе общественного производства, по их отношению (большей частью закрепленному и оформленному в законах) к средствам производства, по их роли в общественной организации труда, а следовательно, по способам получения и размерам той доли общественного богатства, которой они располагают. Классы, это такие группы людей, из которых одна может себе присваивать труд другой, благодаря различию их места в определенном укладе общественного хозяйства".

Но Ленин не ограничивался общими определениями и общими положениями теории. Изучая специфику классов в условиях России, он дополнял общие положения конкретными характеристиками этих классов и, используя различные источники, стремился получить возможно более полную картину российской действительности. Так, общим положением в марксизме была идея о революционном переходе от феодализма к капитализму и, в частности, о назревании в России начала XX в. буржуазно-демократической революции. Казалось бы, что буржуазия, как заинтересованная в этой революции, и должна ею руководить. Но Ленин, исходя из анализа российской буржуазии, ее специфики, делает другой вывод: буржуазия не должна ею руководить, ибо она не заинтересована в решительной победе своей собственной революции, она склонна пойти на сделку с самодержавной властью и поддерживающими ее помещиками. В доведении этой революции до полной победы, в создании демократической республики, в полной ликвидации помещичьего землевладения заинтересованы, считал он, лишь крестьянство и пролетариат. В работе "Две тактики социал-демократии в демократической революции", написанной в самый разгар революции 1905 г., Ленин заявляет: "Исход революции зависит от того, сыграет ли рабочий класс роль пособника буржуазии, могучего по силе своего натиска на самодержавие, но бессильного политически, или роль руководителя народной революции".

Мысль о руководящей роли, или гегемонии, пролетариата в буржуазно-демократической революции, о его союзе с крестьянством, о вооруженном восстании против самодержавия и установлении революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства - одна из важных политических идей Ленина. Именно отсюда делается вывод о возможности "перерастания" буржуазно-демократической революции в социалистическую, т. е. о переходе России к социализму. (Позже добавились новые аргументы: возможность прорыва цепи империалистических государств в слабом звене - России, зрелость субъективного фактора в России.)

В то же время здесь сплетаются в один узел важнейшие принципы политической философии Ленина как философии активного политического действия, философии революции.

Ленин был убежден в том, что переход от капитализма к новому, социалистическому обществу, так же как переход от феодализма к капитализму, возможен лишь путем революции, ибо старый господствующий класс ни свои привилегии и богатства, ни власть добровольно не отдаст. "Великие вопросы в жизни народов решаются только силой, - писал он. - Сами реакционные классы прибегают обыкновенно первые к насилию, к гражданской войне, "ставят в порядок дня штык", как сделало русское самодержавие и продолжает делать систематически и неуклонно, везде и повсюду, начиная с 9-го января". Признавая, что революции не могут обойтись без насилия, он тем не менее считал их "праздником угнетенных и эксплуатируемых", поскольку последние в этот период выступают активными творцами новых общественных порядков. Проявлением такого исторического творчества масс он считал, например, создание нового типа политической власти - Советов рабочих депутатов в 1905 и 1917 гг.

Будучи в своей основе стихийным политическим выступлением "низших классов", революция, по Ленину, является следствием определенных объективных условий, вынуждающих массы на такое выступление. Он обозначает их как "революционную ситуацию", усматривая основные признаки в следующем: "1) Невозможность для господствующих классов сохранить в неизменном виде свое господство; тот или иной кризис "верхов", кризис политики господствующего класса, создающий трещину, в которую прорывается недовольство и возмущение угнетенных классов. Для наступления революции обычно бывает недостаточно, чтобы "низы не хотели", а требуется еще, чтобы "верхи не могли" жить по-старому. 2) Обострение, выше обычного, нужды и бедствий угнетенных классов. 3) Значительное повышение, в силу указанных причин, активности масс . Без этих объективных изменений, независимых от воли не только отдельны групп и партий, но и отдельных классов, революция -по общему правилу невозможна".

Однако не всякая революционная ситуация, представляющая собой общенациональный кризис, кризис "верхов" и "низов", приводит к революции и в свою очередь не всякая, революция одерживает победу. Здесь вступает в силу, по мнению Ленина, субъективный фактор - "способность революционного класса на революционные массовые действия, достаточно сильные, чтобы сломить (или надломить) старое правительство, которое никогда, даже и в эпоху кризисов, не "упадет", если его не "уронят". Такая способность складывается, по Ленину, из ряда субъективных элементов. Во-первых, это настроенность масс на революцию, их готовность к решительной борьбе; во-вторых, организованность, сплоченность революционных сил; в-третьих, руководство массами со стороны революционной партии, вырабатывающей и осуществляющей стратегию и тактику борьбы.

Ленин выступал против "теории стихийности", отстаивавшейся в России "экономистами", а отчасти и меньшевиками, согласно которой рабочий класс сам в ходе борьбы за свои экономические интересы придет к осознанию необходимости социализма и его стихийное развитие само приведет к революции. В работе "Что делать?" (1902) он доказывал, что хотя пролетариат стихийно влечется к социализму, но это лишь зародыш социалистического сознания, который сам собой не превратится в социалистическую теорию. Теорию разрабатывают представители революционной интеллигенции, и ее надо вносить в рабочий класс извне, причем важнейшую роль в этом процессе играет политическая партия.

Спор Ленина с "экономистами", а в значительной мере и с меньшевиками - это, по сути дела, спор о значении субъективного фактора в истории. И недаром многие исследователи именно в этом видят важнейший вклад Ленина в марксистскую теорию. Субъективный фактор - это сознание и воля людей, а более конкретно это и теория, распространяемая в массах, и идеологическая борьба против враждебных и ошибочных взглядов, и партия как передовой отряд класса, его организующая и руководящая сила. Ленин разработал целое учение о пролетарской партии, которое он настойчиво проводил в жизнь. Руководимая Лениным партия большевиков представляла собой сплоченную боевую организацию, имевшую своим костяком группу профессиональных революционеров. В 1917г., опираясь на антикапиталистическое движение пролетариата, крестьянское требование земли, общенародное требование мира и ряд национальных движений, она пришла к власти.

Новая власть была определена Лениным как диктатура пролетариата, имеющая целью подавить сопротивление классового противника, защитить завоевания революции и подготовить переход к бесклассовому, коммунистическому обществу. В процессе такого перехода государство, исчерпав свои функции аппарата классового господства, должно было, по идее, постепенно отмереть, заменившись народным самоуправлением. Ленин защищал и развивал эту концепцию как раз накануне революции, осенью 1917 г., в работе "Государство и революция".

Однако разработанной в этом труде радикальной программе ликвидации политических форм государства не суждено было осуществиться, хотя на начальном этапе определенные шаги в этом направлении делались. Советы вначале действительно представляли собой органы власти самих трудящихся, и Ленин характеризовал их как самую демократическую форму власти. Но уже в 1919 г. он отмечал, что "Советы, будучи по своей программе органами управления через трудящихся, на самом деле являются органами управления для трудящихся через передовой слой пролетариата, но не через трудящиеся массы". Ленин связывал этот недостаток с возрождением бюрократии в рамках самих Советов, что в свою очередь объяснял низким культурным уровнем масс. Отсюда его требование (в одной из последних статей) перенести центр тяжести на "культурническую" работу.

В связи с этим следует сказать о понимании Лениным демократии, относительно которой ему довелось немало полемизировать. В годы, предшествовавшие Октябрьской революции, Ленин считал, что стремится соединить борьбу за демократию с борьбой за социализм, заявляя, в частности, что "нет другого пути к социализму, кроме как через демократизм, через политическую свободу". Но как только победила революция, возник вопрос о соотношении демократии и диктатуры пролетариата, установившей определенные ограничения демократии. Ленину пришлось отвечать на критику, в том числе из социал-демократического лагеря (см. его работу "Пролетарская революция и ренегат Каутский"). В ходе этой полемики Ленин сформулировал классовое понимание демократии и свободы: нет демократии и свободы вообще, а есть демократия для того или иного класса и есть свобода от той или иной формы угнетения и господства. Признаком демократии Ленин считал степень реального участия народа в отправлении власти.

В дальнейшей истории Советского государства вместо всеобщего участия в управлении происходила централизация и иерархизация власти, выделилась новая бюрократическая каста чиновников во главе с "номенклатурой", возник культ "вождя", сложилась концепция "непогрешимости" руководства, якобы во всем вдохновляющегося ленинскими идеями и т. п. "
http://www.philosoff...osofia-243.html

2)Выдержка из главы "Политическое учение В. И. Ленина" книги "История политических и правовых учений":

"Рассмотрение комплекса взглядов Ленина на государство и власть надо начинать с вопроса о классовой природе государства. Именно этому вопросу посвящен первый же параграф первой главы "Государства и революции" – по общему признанию того основного труда, который содержит теоретически-системное изложение соответствующих ленинских представлений.

Сугубая классовость – врожденная, неотъемлемая и всеопределяющая, по Ленину, черта такого социального установления, каким выступает государство. Она внутренне присуща ему в силу нескольких причин. Первая из них – воплощение в государстве антагонизма классов, расколовшего общество со времени утверждения в нем частной собственности и общественных групп с противоречивыми экономическими интересами. Важнейшим и коренным пунктом называет Ленин тезис, согласно которому "государство есть продукт и проявление непримиримости классовых противоречий". Вторая половина этого тезиса ("проявление непримиримости классовых противоречий") в высшей степени характерна для ленинского понимания государства как инобытия (в особых институциональных формах) классово-антагонистического общества.

Вторая причина, под действием которой государство является по своей природе классовым установлением, – комплектование аппарата государства (и прежде всего верхних эшелонов государственной власти) лицами из среды господствующего класса. Ленин вместе с тем отмечает, что отнюдь не весь государственный аппарат заполняют сплошь одни только выходцы из этого класса. Состав администрации российского самодержавия служит ему примером того, что бюрократия (в особенности занятое отправлением исполнительских функций чиновничество) может рекрутироваться также из других социальных слоев.

Третья причина, делающая государство, согласно Ленину, организацией насквозь классовой (вернее, организацией господствующего класса), – осуществление государственной машиной политики, угодной и выгодной главным образом господствующему классу, отвечающей его коренным экономическим, политическим и идеологическим интересам. Ленин очень редко отмечает, что деятельность государства удовлетворяет многие потребности общества в целом, направлена на решение также общенациональных задач и т. д. Подобная сдержанность обусловлена не отсутствием самой такой деятельности. Просто Ленин фактически признает ее малозначащей, третьестепенной, не типичной для государства.

Конкретное содержание феномена "диктатура класса" Ленин видит таким. Во-первых, диктатуру определенного класса составляет его власть, т. е. осуществляемое им господство над всеми остальными социальными группами, непререкаемое подчинение его воле и интересам поведения, действий всех членов общества. Во-вторых, подобная диктатура включает в себя опору власти господствующего класса, прямо на насилие, применяемое в самых различных формах. Момент насилия Ленин особенно выделяет в качестве одного из необходимых слагаемых диктатуры. В-третьих, непременным признаком диктатуры класса является ее полнейшая "раскрепощенность", совершенная несвязанность какими бы то ни было законами. Вот его слова: "Диктатура есть власть, опирающаяся непосредственно на насилие, не связанная никакими законами". "Научное понятие диктатуры означает не что иное, как ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть". Ленин тем самым от имени марксизма выдает прошлым, современным и будущим государствам индульгенцию являться антиправовыми и даже противозаконными социальными установлениями.

Оборотная сторона марксистско-ленинской трактовки сущности государства как классовой диктатуры -– это восприятие и оценка демократии, свободы, права, принципов гуманизма, в частности сложившихся в досоциалистическую эпоху, как малозначащих компонентов общественно-политической жизни. С точки зрения Ленина, почти все, на что они способны, – быть проводниками диктатуры класса, прикрывать ее внешне привлекательными атрибутами и тем самым вводить в заблуждение трудящихся, народные массы, пряча от них угнетательский характер государства. Различные демократически-правовые институты и нормы достойны разоблачения и отрицания. В лучшем случае некоторые из них (скажем, парламентаризм) следует стараться использовать в борьбе против диктатуры господствующего класса.

Во времена Ленина ими были; в первую очередь, институты и нормы демократии, сложившейся в развитых капиталистических странах. "Буржуазная демократия, – писал он, – будучи великим историческим прогрессом по сравнению со средневековьем, всегда остается – и при капитализме не может не оставаться – узкой, урезанной, фальшивой, лицемерной, раем для богатых, ловушкой и обманом для эксплуатируемых, для бедных". Ленин считает: в капиталистическом обществе демократия потому является демократией для богатых, что она не обеспечивает фактического равенства эксплуататора с эксплуатируемым, что в данном обществе представитель угнетенной массы лишен таких материальных возможностей практически пользоваться свободой слова и собраний, правом участвовать в делах государства и проч., какими располагают имущественно состоятельные люди.

Анализируя проблему "государство и революция", Ленин писал: "Переход государственной власти из рук одного в руки другого класса есть первый, главный, основной признак революции как в строго научном, так и в практически-политическом значений этого понятия". Применительно к социалистической революции прежде всего встает вопрос о том, как пролетариат должен отнестись к буржуазному государству – олицетворению власти старых господствующих классов. Тут имеются, абстрактно рассуждая, две возможности. Ленин видит их. Одна – пролетариат овладевает уже готовой государственной машиной и затем пускает ее в ход для решения своих собственных задач. И вторая – пролетариат ниспровергает, разрушает буржуазную государственность и на ее месте создает свой, принципиально новый тип государства. Вслед за К. Марксом Ленин без малейших колебаний выбирает вторую возможность: "...все прежние революции усовершенствовали государственную машину, а ее надо разбить, сломать. Этот вывод есть главное, основное в учении марксизма о государстве".

Всецело солидарен Ленин с К. Марксом в том, что разрушение наличной "государственной машины требуется интересами и рабочих и крестьян, объединяет их, ставит перед ними общую задачу устранения "паразита" и замены его чем-либо новым. Чем же именно?" Пролетарским, социалистическим государством – орудием диктатуры рабочего класса, т. е. власти, завоеванной и поддерживаемой насилием пролетариата над буржуазией и не связанной никакими законами.

Государственной формой диктатуры пролетариата, вовлечения трудящихся в политическую жизнь должна быть, согласно Ленину, Республика Советов. Конструирование образчика такой республики считалось одним из открытий, сделанных Лениным в политической теории. В ленинском изображении Советская республика сочетает черты государственной и общественной организации; в ней соединяются элементы представительной и непосредственной демократии. Советы – учреждения, которые одновременно и законодательствуют, и исполняют законы, и сами же контролируют выполнение своих законов. Строится и функционирует такого типа республика на основе демократического централизма, что .означает (по крайней мере, должно означать) выборность всех органов власти снизу доверху, подотчетность их и подконтрольность, сменяемость депутатов и т. д.

Политико-юридические, конституционно-правовые аспекты устройства системы Советов сравнительно мало интересуют Ленина. Главное для него – насколько Советы фактически в состоянии быть инструментами диктатуры пролетариата или, что одно и то же, находиться под беспрекословным руководством большевистской партии. Без этого Советы, в глазах Ленина, никакой ценности не имеют. Лозунг "Советы – без коммунистов!" представляется ему контрреволюционным, смертельно опасным для диктатуры пролетариата. Достаточно лишь этой ленинской установки, чтобы сильно усомниться в Советах как власти, способной и намеренной дать "невиданное в мире развитие и расширение демократии именно для гигантского большинства населения, для эксплуатируемых и трудящихся".

Роль коммунистической партии в общем механизме пролетарской государственной власти Ленин определяет так: "Диктатуру осуществляет организованный в Советы пролетариат, которым руководит коммунистическая партия большевиков". В свою очередь, самой партией руководит Центральный Комитет. Внутри него образуются еще более узкие коллегии (Политбюро, Оргбюро). А вот и главное: "Ни один важный политический или организационный вопрос не решается ни одним государственным учреждением в нашей республике без руководящих указаний Цека партии". На упреки в том, что он и его партийные товарищи установили диктатуру одной (большевистской) партии, Ленин отвечает: "Да, диктатура одной партии. Мы на ней стоим и с этой почвы сойти не можем".

Положения о диктатуре рабочего класса, пролетарской демократии, о соотношении коммунистической партии и советского государства, об экономических функциях такого государства, его территориальном единстве, внешней политике образуют костяк ленинского учения о социалистической государственности. Однако чересчур долгой жизни Ленин этой государственности не прочит. Он как правоверный марксист стоит за отмирание государства: "...по Марксу, пролетариату нужно лишь отмирающее государство, т. е. устроенное так, чтобы оно немедленно начало отмирать и не могло не отмирать". Ленин неоднократно повторяет эту мысль: "...пролетарское государство сейчас же после его победы начнет отмирать, ибо в обществе без классовых противоречий государство не нужно и невозможно". Разумеется, окончательное отмирание государства Ленин увязывает с выполнением ряда высоких социально-экономических и общекультурных условий. Но сама идея отмирания государства остается в марксизме-ленинизме незыблемой и сугубо важной.

Предпринимавшиеся как будто попытки двигаться по стезе, ведущей в итоге к отмиранию государственности, привели, однако, вовсе не к деэтатизации общества и формированию системы коммунистического, общественного самоуправления. Обернулось это полной анемией собственно государственных институтов, формированием в обществе таких негосударственных структур (компартия), которые создали организацию тоталитарной власти и сами стали ее подлинными центрами. Подобная власть всегда бесконтрольна и безнаказанна. Ее не сдерживают общепринятые порядки и стандарты цивилизованной государственной жизни с ее демократически-правовыми установлениями.

Взгляды Ленина на власть и политику, государство и право, в особенности на "технологию" осуществления политического господства и т. д., его деятельность как главы коммунистической партии и советского правительства оказали главное, решающее воздействие на развитие теории и практики большевизма. Они имели, кроме того, широкий международный резонанс. В XX в. ими так или иначе вдохновлялись многие ультрарадикальные политические движения разного толка."
http://www.bibliotek...cheniy-2/78.htm

продолжение в следующем посте

Сообщение отредактировал alexandrion12: 23 Сентябрь 2014 - 10:45


#11 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 697 сообщений

Отправлено 23 Сентябрь 2014 - 10:44

3) Статья "Экономические взгляды В.И. Ленина"
Экономические взгляды В.И. Ленина (Ульянова) были основаны на экономической теории К.Маркса. Теория прибавочной стоимости являлась краеугольным камнем экономической концепции Маркса и его последователей. Ее называют в литературе, следуя Ф.Энгельсу великим открытием Маркса. Действительно, теория прибавочной стоимости в корне изменила принципы и методы подхода к анализу социально-экономической и политической жизни общества, обусловив появление принципиально новой, оригинальной, хорошо обоснованной и убедительной теории общества, каковой является марксизм.

Марксизм в России начал распространяться в конце девятнадцатого столетия, благодаря активной деятельности группы Г.В. Плеханова, видного теоретика марксизма, пожалуй, самого основательного среди русских марксистов. Особенность марксистской теории общества заключается в определении экономических закономерностей базисными для развития общества в целом. Марксизм нельзя рассматривать как чисто экономическую теорию, хотя именно она составляет основание марксизма. Своеобразие марксизма состоит в том, что это целостная концепция общественного развития включающая экономическую теорию, философию и политическую концепцию. Эта особенность отличает и все экономические работы В.И. Ленина, где не только исследуется экономическое состояние общественной жизни в какой-то определенный момент, прослеживаются его тенденции, а дается исторический анализ и оценка всех социальных и политических процессов сопутствующих тем или иным экономическим реалиям. Незыблемым для Ленина остается марксистский тезис о первичности экономики по отношению к политике, хотя проследив эволюцию его экономических взглядов, мы убеждаемся, что он выдерживался не всегда последовательно. Особенно в канун революций 1917 года, когда в противовес идеям Маркса и Энгельса о том, что социалистическая революция может и должна победить первоначально в наиболее развитых экономических странах, таких как Германия, Франция, США и другие, в силу того, что коммунизм как более высокая по сравнению с капитализмом стадия общественного развития должен быть экономически подготовлен в недрах капиталистического общества, основанного на частной собственности; он выдвинул идею возможности победы социализма в одной отдельно взятой стране, представляющей собой “слабое звено в цепи империализма”. Такой страной, по его мнению, была Россия. Именно эта позиция Ленина стала причиной его теоретического размежевания с Г.В. Плехановым и другими последовательными марксистами.

Надо заметить, что Ленин - теоретик, неотделим от Ленина - политика. Все теоретические выводы служат ему обоснованием стратегии и тактики политической деятельности. Например, под лозунгом возможности победы социализма в отдельной стране, РСДРП б вела работу по подготовке и проведению Октябрьской революции, или, как теперь говорят, “переворота”. Последние письма и статьи Ленина, развивашие идею о допустимости использования механизмов рыночной экономики в социалистическом строительстве стали основой НЭПа, политики, проводившейся в СССР с 1921 по 1929 годы.

Оставляя за пределами данной работы, оценку политической деятельности первого главы социалистического государства в России, рассмотрим его теоретические взгляды по вопросам экономики в исторической ретроспективе.

1. РАЗВИТИЕ ЭКОНОМИЧЕСКИХ ВЗГЛЯДОВ В.И. ЛЕНИНА В РАННИХ РАБОТАХ

Одной из первых крупных работ Ленина была работа “Что такое друзья народа и как они воюют против социал-демократов”, вышедшая нелегально в 1994 году. Она посвящена критике политико-экономических воззрений, программы и тактики русского народничества 90-х годов. Характеризуя народничество как разновидность утопического крестьянского социализма В.И. Ульянов (Ленин), утверждал, что в результате развития капитализма в России, что было естественно - историческим явлением, закономерным следствием объективных экономических процессов, “... раскололся и старый русский крестьянский социализм, уступив место, с одной стороны, рабочему социализму; с другой – выродившись в пошлый мещанский радикализм”. Главным объектом критики в этой работе для Ленина стал видный теоретик народничества Н.К. Михайловский, идеолог общинного социализма, как особенности будущего русского общественного строя. Ленин оценивает как утопические его взгляды на общину как основу экономического и политического преобразования России. Ленин выступил против попытки Н.К. Михайловского трактовать марксистскую социологию как “экономический материализм”, отстаивая тезис о том, что именно марксизм впервые исследовал общество в единстве всех его сторон, поэтому, будучи экономическим учением по своей сути, марксизм несводим к чисто экономическим вопросам, а силен своей целостностью.

Лишь материалистическое понимание истории, по мнению В.И. Ленина, превратило социологию в науку, благодаря соединению ее с экономической теорией. Во-первых, выделив из всей системы общественных отношений производственные в качестве основных, марксизм вскрыл природу и генезис политико-юридической структуры общества и политических идей. Во-вторых, вычленив производственные отношения в качестве экономической структуры общества, материалистическая социология выдвинула объективный критерий для различения существенного и второстепенного в общественных отношениях и явлениях, для открытия исторических закономерностей, положив начало субъективизму в оценке исторических событий. В-третьих, обнаружение зависимости идеологических общественных отношений от производственных, а последних - от развития производительных сил дало твердое основание для понимания общественного развития как естественноисторического процесса, процесса смены общественно-экономических формаций.

Более подробную критику народнической концепции экономического развития, основанной на идее построения новой “социалистической” системы хозяйствования на базе уже существующей в России общины, ее законов землепользования и распределения, Ленин дает в работе “Об экономическом романтизме”, написанной в 1895 году. Он критикует как утопический взгляд народников на Россию, как страну исключительно аграрную, не имеющую своей промышленности, а, следовательно, своего пролетариата, к которому апеллирует марксистская теория. В.И.Ленин утверждает, что Россия идет по тому же самому пути развития, что и развитые капиталистические страны Европы, с той разницей, что процессы капитализации экономики здесь начались позже, но за счет наличия экономически развитых соседей идут быстрее. В конце девятнадцатого столетия (когда Ленин пишет об этом) уже вполне можно говорить о сложившейся системе капиталистических общественных отношений, на основе существовании промышленного производства, а, следовательно, и противостояния пролетариата и буржуазии. Экономическому обоснованию именно этого тезиса и посвящена его работа “Развитие капитализма в России”, написанная им в ссылке в 1897 году и вышедшая в Петербурге под псевдонимом В. Ильин, которым он впоследствии подписывал все свои теоретические работы, в том числе, и “Империализм как высшая стадия капитализма”.

2. ЛЕНИНСКОЕ УЧЕНИЕ ОБ ИМПЕРИАЛИЗМЕ

Работа В.И. Ленина “Империализм как высшая стадия капитализма” является продолжением и развитием “Капитала” Карла Маркса. Написана в январе-июне 1916 года в Цюрихе. Материалы к книге собирались Лениным задолго до ее написания. Вплотную за изучение литературы по империализму Ленин взялся с середины 1915 года, подготовительные рукописи опубликованы в 20 “Тетрадях по империализму” и содержат выписки из 148 книг и 232 статей, множество отдельных замечаний, исторических экскурсов, подсчетов и заметок.

Книга предполагалась к опубликованию в России издательством “Парус” в качестве вводной работы к легальной серии “Европа до и во время войны”. Это во многом предопределило стиль изложения материала. Напомним, что положение Ленина в России в то время было положением нелегального политика-эмигранта, работы которого были запрещены к печати и распространению. Легальные статьи и брошюры всегда писались с учетом царской цензуры и ограничивались исключительно теоретическим - экономическим в особенности - анализом. Он вынужден был пользовать “эзоповским” языком, намеками и быть очень осторожным, что делало его работы, как мы можем судить с позиций нашего времени, не столько пропагандистскими, каковыми были нелегальные статьи, а теоретическими. Именно это их качество представляет сегодня оправданный интерес к ним как к предмету истории экономических учений. Его позиция оригинально выстроенная, всегда четко обоснованная заслуживает внимания вне зависимости от оценки его политической роли в истории России.

Работа “Империализм как высшая стадия капитализма” была создана в период первой мировой войны. Историческая обстановка поставила перед рабочим движением вопросы о причинах войны, о пути выхода из нее, обострила дискуссию внутри социалистического рабочего движения по вопросам войны и мира. Ленин и его соратники заняли жесткую непримиримую позицию по отношению к войне в отличие от их коллег из западных социалистических партий и ряда социалистов России, которых Ленин называл оппортунистами. Ленинская оценка значения и роли войны в процессе исторического развития мира в целом, и России в частности, основывалась, в том числе и на экономическом анализе. Он считал, что война обостряет все противоречия капитализма, обнажает его эксплуататорскую сущность, стимулируя процесс его загнивания и неизбежность его гибели.

Работу отличает четкая логическая структура. Она состоит из предисловия и десяти глав. Первые шесть глав дают всестороннюю характеристику основных экономических признаков империализма:

Концентрация производства и монополия.
Банки и их новая роль.
Финансовый капитал и финансовая олигархия.
Вывоз каптала.
Раздел мира между союзами капиталистов
Раздел мира между великими державами.

Следует отметить, что в первых трех главах рассматриваются новые явления в экономике ведущих капиталистических держав, а следующие три анализируют процесс интернационализации капитала. Главы 7 – 10 посвящены обобщенной характеристике империализма, критике буржуазных и реформистских теорий империализма (Дж. Гобсона, К.Каутского, Р.Гильфердинга и многих других).

7. Империализма как особая стадия капитализма.
8. Паразитизм и загнивание капитализма.
9. Критика империализма.
10.Историческое место империализма.

В отличие от буржуазных экономистов, которые видели корни империализма в сфере политической и даже психологической, В.И. Ленин, в соответствии с требованиями марксистского метода, утверждал, что возникновение империализма есть результат действия объективных законов экономического развития капитализма. Ленин определил как сущность империализма – господство монополий. “... Порождение монополии концентрацией производства вообще является общим и основным законом современной стадии развития капитализма”. Монополия есть “... самая глубокая экономическая основа империализма”. Рассматривая господство монополий при империализма, Ленин обосновал диалектику конкуренции и монополии: “... монополии, вырастая из свободной конкуренции, не устраняют ее, а существуют над ней и рядом с ней, порождая этим, ряд особенно острых и крутых противоречий, трений, конфликтов”.

Определяя экономическую сущность империализма, Ленин последовательно проследил формы ее проявления в различных сферах экономики и политики, утверждая, что империализм есть загнивание капитализма в целом, есть рост реакции по всей линии, – рост милитаризма, паразитизма, коррупции, олигархии, есть подавление свободы, демократии, а в области идеологии – рост шовинизма, национализма, расизма, мистики с целью духовного порабощения и одурманивания масс.

Сутью ленинской теории империализма считают выявление им пяти основных экономических признаков империализма:

производство и капитал концентрируются до степени возникновения монополий;
банковский капитал сливается с промышленным, на базе чего создается финансовый капитал, финансовая олигархия;
вывоз капитала, в отличие от вывоза товаров, приобретает особо важное значение;
образуются международные союзы капиталистов, делящие мир;
заканчивается территориальный раздел мира между крупнейшими капиталистическими державами.

Ленин постоянно подчеркивает и обосновывает историческую обусловленность появления империализма, его закономерность, подчеркивая, что капитализм стал империализмом лишь “... на определенной, очень высокой ступени своего развития, когда некоторые основные свойства капитализма стали превращаться в сою противоположность, когда по всей лини сложились и обнаружились черты переходной эпохи от капитализма к более высокому общественно-экономическому укладу”.

Определяя историческое место империализма В.И. Ленин назвал его высшей и вместе с тем последней стадией капитализма, на которой происходит формирование материальных предпосылок и субъективных факторов перехода к более высокому, социалистическому общественному строю и совершается сам переход.

Дальнейший ход событий дал новый обширный материал для обобщений и выводов для конкретизации ленинского анализа современного капитализма.

В дискуссии об империализме, развернувшейся в научной литературе в социалистическом движении начала нынешнего столетия, В.И. Ленин занял ясную и четкую позицию, ее смысл в том, что империализм есть, с одной стороны, продолжение основных свойство капитализма вообще, а с другой – это особая, качественно новая ступень развития капиталистического способа производства.

Основными качественными особенностями империализма как стадии капитализма являются:

Смена свободной конкуренции господством монополий;
Переход главной роли в экономических отношениях от промышленного к финансовому капиталу;

Формирование мирового капиталистического хозяйства, на одном полюсе которого горсть крупных держав- монополий, а на другом – огромное большинство народов колониальных и зависимых стран.

В.И. Ленин считал, что монополистический капитализм закономерная ступень развития капиталистического способа производства и исторического процесса в целом. Это “высшая и последняя стадия капитализма”, “канун социалистической революции”.

И в этом смысле, являясь последней исторической ступенью на пути перехода общества к новому строю, монополистический капитализм выступает как “умирающий капитализм”. Процесс умирания в общественном развитии, по мнению В.И. Ленина, означает движение от одного уровня движения цивилизации к другому, качественно новому, более высокому. Поэтому, как считает Ленин, здесь не может быть аналогий с изменениями физического состояния живого организма.

Анализ мировой капиталистической системы, неравномерности экономического и политического развития отдельных стран позволил Ленину сделать вывод о возможности прорыва цепи империализма и победы социалистической революции первоначально в ее отдельных наиболее слабых звеньях. Эти идеи он развивает уже в другой работе - “Крах Второго интернационала”, вышедшей в 1916 году.

Своим острием ленинская теория империализма была направлена не только против его прямых защитников, провозгласивших наступление новой эры, организованного, с безграничными перспективами, лишенного противоречий капитализма, но и против социалистов в лице лидеров Второго Интернационала (в частности, Карла Каутского). Они критиковали империализм, отмечали его реакционный характер, но недостаточность этой критики, по мнению лидера российский социалистов-большевиков В.И. Ульянова (Ленина), состояла в ее реформистском характере. Конечным политическим выводом являлся не вывод о необходимости революционного преобразования действительности, а вывод о возможности постепенной трансформации капиталистических общественно-экономических отношений путем возврата к классическому капитализму, который можно изменить.

В.И.Ленин считал такой подход иллюзорным, утопичным, стремящимся изменить политику, не затрагивая экономики, суть которой на современном ему этапе заключалась в господстве монополий. Целью ленинского экономического анализа империализма был политический вывод о необходимости социалистической революции, который он и делает в своей работе “Империализм как высшая стадия капитализма”.

3. РАЗВИТИЕ ЭКОНОМИЧЕСКИХ ВЗГЛЯДОВ В.И. ЛЕНИНА В ПОСЛЕРЕВОЛЮЦИОННЫХ РАБОТАХ. ОБОСНОВАНИЕ НЭПа

В период с 1917 по 1918 год все внимание Ленина занимают политические вопросы. Его экономические исследования возобновляются, подхлестываемые политической необходимостью управлять огромной, разрушенной, экономические отсталой страной. Экономические работы становятся уже не просто теоретическим анализом действительности, а непосредственным основанием для реальных экономических преобразований. В 1918 году он пишет работу “Очередные задачи Советской власти”, где, наряду с другими работами того периода, обосновывает главные приоритеты экономической политики, нацеленные на борьбу, в первую очередь, с голодом и разрухой. Это была политика экстренных мер, директивного руководства, антикрестьянская по своей сути, ибо она предполагала насильственное изъятие “излишков” продовольствия у крестьян, называемое “продразверсткой,” для обеспечения города и армии. В истории она получила название политики “военного коммунизма”, и была нацелена на удержание политической власти в руках большевиков. Огромное внимание уделяется и в обосновании и в реализации экономических положений ленинской теории того времени субъективным факторам, таким как энтузиазм и идейная подготовленность рабочих и т.п., что, собственно, противоречит основным идеям К.Маркса, утверждавшего, что все эти факторы должны быть не причиной, а следствием экономического развития. Образно говоря, позицию ставки в экономической политике на субъективные факторы можно назвать попыткой поставить телегу впереди лошади. В работе “Великий почин”, например, дается обоснование роли социалистического соревнования как способа повышения производительности труда. В силу того, что социалистическое соревнование отличается от капиталистической конкуренции тем, что стимулом к нему является не получение большей, чем у конкурента прибыли, а желание внести больший вклад в социалистическое строительство, можно сказать, что идеологические явления рассматриваются как первичные по отношению к материальным, т.е. экономическим, что собственно и является противоречием марксистской экономической концепции. Вследствие В.И. Ленин как бы возвращается к идее К.Маркса и Ф.Энгельса (См. Ф.Энгельс “Принципы коммунизма”) о невозможности установления нового социального строя, основанного на общественной собственности на средства производства, в экономически отсталой стране. Кроме того, надежды большевиков на последующую сразу за Российской мировую пролетарскую революцию не оправдались, а, следовательно, не оставалось возможности подключить к процессу восстановления разрушенного хозяйства России развитой экономики западных стран, таких как Германия, Франция, Англия. Таким образом, все более актуальной становилась основная марксистская идея о необходимости экономических предпосылок коммунизма или социализма, как этот общественно-экономический уклад уже в 1919 году называли в России, следуя ленинским идеям о двух фазах коммунизма.

Все это обусловило необходимость кардинального пересмотра экономической политики правящей в то время РКП б, отказ от директивных методов руководства, включения рыночных механизмов развития экономики, что расценивалось многими недальновидными политиками-коммунистами, как шаг назад. Ленину приходилось отстаивать свои экономические взгляды в острой полемике с соратниками. “Мы социализм протащили в повседневную жизнь, – писал В.И. Ленин в 1920 году, – вот, что составляет задачу нашего дня, вот, что составляет задачу нашей эпохи”. Весь 21 и большая часть 22 года были заполнены работой по выработке основных принципов новой экономической политики, поворачивающейся лицом к крестьянству, центральным звеном которой стал план кооперации.

Сложность возникавших проблем была предельно велика. Город на основе национализированной, управляемой и единого центра, хотя и разоренной промышленности, восстанавливался экономически, чего нельзя было сказать о деревне, где проживала основная масса населения России.

Октябрьская революция ликвидировав помещичье землевладение, образовала множество мелких и мельчайших крестьянских хозяйств, которые были неспособны выполнить свою экономическую, задачу обеспечения продовольствием огромно страны. Большинство крестьянских хозяйств (кроме патриархальных) в силу своей экономической мелкотоварной природы “ежечасно, ежедневно” “рождали капитализм”. Правда в годы “военного коммунизма” государство пыталось было свести на нет частнособственничиеские тенденции не только в городе, но и в деревне. Обстановка “военного коммунизма” заставила искать именно в кооперации средство создания производственно-потребительских коммун в масштабе всего государства, средство того прямого продуктообмена между городом и деревней, который должен был в корне преобразовать экономические отношения в стране. Предполагалось, что кооперация и даст “аппарат массового распределения”, что в дальнейшем она станет “основой организации снабжения населения на коммунистических началах”. Именно в таком плане идея кооперирования всего населения страны отражена в Программе РКП б, принятой на Восьмом съезде в марте 1919 года и в решениях Девятого съезда в марте-апреле 1920 года. Однако попытка непосредственного перехода к коммунистическим формам производства и распределения оказалось нереальной, утопической, она наткнулась на сопротивление крестьян, вызвала после гражданской войны глубокий кризис 1921 года.

Кризис заставил Советскую власть отступить, перейти к новой экономической политике. Прежняя военно-политическое взаимодействию рабочего класса и крестьянства, не исключавшее безэквивалентное изъятия Советской властью продуктов крестьянского труда, было заменено экономическим, продразверстка была заменена продналогом, на базе допуска известной свободы оборота, свободы торговли продуктами крестьянского труда. Эти идеи отражены в работе В.И. Ленина “О замене продразверстки продналогом”. Власть признала тот факт, что “интересы этих двух классов различны, мелкий земледелец не хочет того. чего хочет рабочий”. Но ясного плана устранения этих различий между городом и деревней, ликвидации социальной разнородности экономического базиса государства у Ленина в 1921-22 годах еще не было.

Дополнивший в начале 1922 года новую экономическую политику, кооперативный план Ленина, новое понимание роли кооперации и открывали, по его мнению, этой труднейшей задачи в мелкокрестьянской стране. “При условии полного кооперирования мы бы уже стояли обеими ногами на социалистической почве”. Прорабатывая свои идеи, Ленин использовал обширнейший круг литературы. В январе 1923 года ему были посланы, по запросу Крупской (В.И.Ленин в это время был уже тяжело болен): Мещеряков Н. Кооперация и социализм. Сб.статей, М., 1920; Штаудингер Ф. Марксизм и потребкооперация, М., 1919; Зассен С. Развитие теории кооперации в эпоху капитализма. М., 1919; Чаянов А. Основные идеи и формы организации крестьянской кооперации. М., 1919; Туган-Барановский М.И. Социальные основы кооперации. М., 1916; Прокопович С.Н. Кооперативное движение в России, его теория и практика. М., 1913. Это свидетельствует о серьезном научном подходе В.И. Ленина при выработке кооперативного плана преобразования страны, его стремлении знать и использовать все достижения современной ему экономической теории. Важным для Ленина- руководителя социалистического государства было обеспечение “контроля и учета” над мелкобуржуазной стихией, но главное, в дальнейшем та же кооперация должна была облегчить переход от единоличных к коллективным хозяйствам “путем возможно более простым, легким и доступным для крестьянина”. Основание для подобных взглядов можно найти уже в классической политической экономии. Например, Рикардо, один из основателей политической экономии, писал по поводу взглядов Р. Оуэна: “Сам Оуэн – благожелательный энтузиаст, готовый на большие жертвы для своего любимого плана. Но может ли разумный человек поверить ему, что проектируемое им общество будет процветать и производить более чем производило до сих пор такое же количество людей, если последние будут побуждаемы к напряжению только соображениями об общем благе вместо соображений о собственном интересе? Не говорит ли против этого опыт столетий?”

Опыт столетий был дополнен к началу 20-х годов двадцатого века недолгим, но чрезвычайно емким опытом “военного коммунизма” в России. И здесь оказалось, что на одних только соображениях “об общем благе” строить новое общество нельзя, и здесь соображения о “собственном интересе” сказали свое веское слово. Они-то и заставили Советскую власть отступить и перейти к новой экономической политике, в полной мере учитывающей и “собственный интерес”.

В.И. Ленин, рассматривая по началу нэп только как временное отступление(но не менее 30 лет, по его мнению,), предполагая, что он смениться новым наступлением, уже тогда подметил в нэпе ряд универсальных черт, которые в дальнейшем уже не должны были игнорироваться Советской властью, которые, напротив, должны были быть интегрированы ею по уже испытанному принципу “совмещения противоположностей”: сочетание энтузиазма и личного интереса, сочетание централизованного планирования с хозрасчетом в промышленности, сочетание общей и личной заинтересованности в крестьянском хозяйстве. “В нэпе мы сделали уступку крестьянину, как торговцу, принципу частной торговли; именно из этого вытекает (обратно тому, что думают) гигантское значение кооперации. В сущности говоря, кооперировать в достаточной степени широко и глубоко русское население при господстве нэпа есть все, что нам нужно, потому что теперь мы нашли ту степень соединения частного интереса, частного торгового интереса, проверки и контроля его государством, степень подчинения его общим интересам, которая раньше составляла камень преткновения для многих и многих социалистов. В самом деле, власть государства на все крупные средства производства, власть государства в руках пролетариата, союз этого пролетариата со многими миллионами мелких и мельчайших крестьян, обеспечение руководства за этим пролетариатом по отношению к крестьянству и т.д. – разве это не все, что нужно для того, чтобы из кооперации, из одной только кооперации, которую мы прежде третировали, как торгашескую, и которую с известной стороны имеем право третировать теперь при нэпе также, разве это не все необходимое для построения полного социалистического общества”.

Все эти идеи были разработаны Лениным в последние годы его жизни в его Политическом завещании, как часто называют продиктованные им в период болезни, с 23 декабря 1922 года по 2 марта 1923 года, статьи и письма. К ним относятся опубликованные в газете “Правда” в 1923 году (еще при жизни Ленина) “Странички из дневника”, “Как нам реорганизовать Рабкрин”, “Лучше меньше да лучше”, “О кооперации”, “О нашей революции”.

С точки зрения развития экономической теории представляют наибольший интерес такие статьи как “Как нам реорганизовать Рабкрин” и “О кооперации”, которые мы и анализируем в данной работе.

Намечая перспективы социалистического преобразования деревни, Ленин указывал на ряд необходимых предпосылок его успеха.

Первое – всесторонняя помощь (людьми, кредитами, орудиями производства) возникающему новому общественному строю в деревне со стороны пролетарского государства, со стороны города, поиск многообразных форм связи города и деревни.

Второе – постепенность, отсутствие поспешности в деле внесения коммунистических идей и отношений в деревню. “До тех пор, пока у нас в деревне нет материальной основы для коммунизма, до тех пор это будет, можно сказать, вредно, это будет, можно сказать, гибельно для коммунизма”.

Третье – осуществление социалистическим государством культурной революции в деревне, цивилизация миллионных масс крестьянского населения. “Мы можем пройти, называя теперь и более или мене конкретные сроки преобразований, – на хороший конец эту эпоху в одно-два десятилетия. Но все-таки, это будет особая историческая эпоха, и без этой исторической эпохи, без поголовной грамотности, без достаточной степени толковости, без достаточной степени приучения населения к тому, чтобы пользоваться книжками, и без материальной основы этого, без известной обеспеченности, скажем, от неурожая, от голода и т.д., – без этого нам своей цели не достигнуть”.

Ленинский план восстановления экономики при помощи нэпа дал весомые результаты, в короткие сроки удалось наладить работу промышленности и укрепить сельское хозяйство. Однако после его смерти в 1924 году, экономическая политика резко изменилась и уже к 1929 нэп был свернут, что, безусловно, сказалось на дальнейшем экономическом развитии России.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Таким образом, даже самый краткий обзор экономических взглядов В.И.Ленина, предпринятый нами в данной работе, показывает его незаурядную теоретическую подготовку и оригинальность мышления. Можно по-разному оценивать его роль в политической жизни нашей страны, но нельзя не признать его существенный вклад в развитие экономической теории вообще, и экономической теории марксизма, в частности. По ходу анализа мы пытались сравнить ленинскую экономическую теорию с классическим марксизмом и пришли к выводу, что часто он отступал от принципиальных положений марксовой теории, хотя утверждал, что это не есть отступления, а лишь – творческое развитие марксизма. Из последней части данной работы видно, что теоретические выводы Ленина всегда имели своей целью практическое преобразование действительности и опирались на реальную оценку экономических процессов и имели потенциал прогноза.
http://bobych.ru/dok...-rossii/le.html

#12 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 697 сообщений

Отправлено 24 Сентябрь 2014 - 11:02

Основатель "будапештской" школы- Дьердь Лукач.

1)"Лукач Дьёрдь Георг (1885—1971) — венгерский философ, эстетик, социолог. Испытал на первых порах влияние Г. Зиммеля и М. Вебера, позже — Г. Гегеля и К. Маркса. Разрабатывал широкий круг проблем, стоящих в центре теоретической мысли и духовных течений XX в. В конечном счете это проблема кризиса современного сознания и путей его преодоления.

Работа «Своеобразие эстетического», фрагменты из которой даны в хрестоматии, посвящена разработке теории эстетики и искусства. Напрашивается параллель между этой работой и работой Б. Малиновского «Магия, наука, религия». Замысел Лукача шире: он рассматривает соотношение магии, религии не только с наукой, но и с искусством. Он стремится определить место эстетической деятельности в жизни человека. Почему человеку недостаточно истины и добра, почему ему нужно прекрасное?

Лукач обращается к поведению человека в повседневной жизни, которую он считает началом и концом всякой человеческой деятельности. Уже здесь, на этом уровне, оказывается, что понять своеобразие эстетического можно только в сравнении с другими формами сознания — наукой, этикой, религией. Лукач обращается, таким образом, к анализу магии и религии, стремясь поднять обобщение проблемы религиозных феноменов до уровня общефилософского и социологического исследования.

В основе магии и религии, с одной стороны, и искусства — с другой, лежит общий принцип: они носят антропоморфный характер. Существенная разница между ними в том, что религия приписывает системе своих отражений действительное существование, утверждает веру в трансцендентную действительность. Это связано с самой сутью религиозной потребности. Лукач убежден, что религиозная потребность коренится глубоко в повседневной жизни общества и что способы удовлетворения этой потребности могут быть разными, один из них — магия, другой — религия.

«Первичным фактом» Лукач считает элементарную потребность человека воспринимать и постигать свою частную личность как средоточие всех мировых событий; в обыденной жизни людей доминирует чувство собственного «Я». Оно возникает не сразу. На примитивных стадиях развития общества оно могло вовсе отсутствовать или быть выраженным лишь в зачаточных формах. Однако наступил такой момент, когда человек вступил в обладание собственным «Я» как интеллектуально-эмоциональным центром жизни.

Становление религиозной потребности связано с этим моментом: переход от магии к религии означает превращение «элементарной потребности», о которой речь шла выше, в религиозную потребность. Это потребность человека ощущать себя не просто орудием, употребляемым «мировым духом» в его собственных целях, но воспринимать свою отдельную и уникальную судьбу как существенную неотторжимую часть мировой истории человечества. Это потребность увидеть «руку Божью» в судьбе каждого отдельного человека и тем самым понять ее смысл. Религия привносит человечески-этическую установку в отношение человека с трансцендентностью. Религиозное решение жизненных проблем основывается на том, что Лукач называет «идеализацией частного», т.е. оно сохраняет в основе своей исходный феномен обыденной жизни — устремленность на частное «Я». Религия замыкает человека в рамках его «партикулярное™», тогда как наука и искусство представляют собой способы ее преодоления. Фундамент религиозной потребности в обыденной жизни — желание, чтобы функционирующая абсолютно независимо от человеческой воли и сознания причинная связь событий, составляющих человеческую историю, получила «телеологическое освещение», в котором человек все же выходил бы за пределы своей партикулярности. Смерть, например, есть уничтожение партикулярности человека; религиозный способ ее осознания в идее бессмертия души означает стремление справиться с этой проблемой в рамках сохранения партикулярности.

Хотя религиозная потребность в своей первоначальной форме представляет собой нечто индивидуальное (поиски частным человеком избавления, спасения), любая религиозная община должна провозгласить, какое социальное положение она считает гармонирующим с верой,, а какое — противоречащим ей. В этой связи Лукач анализирует проблему соотношения «мировой религии» и «секты». Религия вводит идеологию в религиозное русло, интерпретирует ее в качестве религиозных догм. Таким образом, «откровение» — тот элемент религиозной веры, на котором она держится, фундамент каждой религии, которая функционирует как общественная сила, не желая оставаться частной верой частного индивида.

Лукач анализирует религиозный феномен на стыке, соприкосновении отдельного человека с обществом, раскрывая целый ряд существенных социологических его характеристик. Приведенные фрагменты интересны прежде всего как попытка раскрыть религиозный способ опосредования между частным и абстрактно-общим; способ соединения этих полюсов в рамках единой религиозной общности; понять религиозную трансцендентность как момент, действующий в самом наличном человеческом бытии; понять специфику религии как одного из возможных (наряду с другими — наукой, этикой, искусством) способов удовлетворения, разрешения той потребности, из которой она возникает."
http://www.countries...ists/lukach.htm

2)Мария Хевеши "Марксизм Д.Лукача и его неприятие в советской идеологии"

"Философские взгляды известного венгерского мыслителя Дьердя Лукача (1885 – 1971) вошли в сокровищницу философской мысли ХХ в. и получили не только общеевропейскую, но и мировую известность.

Эволюция философских, этических, эстетических воззрений Лукача была сложной, порой парадоксальной. Сын крупного будапештского банкира, тонкий интеллектуал, воспитанный на западно-европейской философии и ее традициях, хорошо знакомый с Дильтеем и Зиммелем, входивший в кружок М. Вебера, приходит в 1918 г. в коммунистическое движение, вступает в члены Венгерской Компартии.

Среди марксистских теоретиков ХХ в. Лукач был единственным профессиональным философом общеевропейского масштаба, стремившимся дать философское обобщение революционных событий тех лет, прежде всего Октябрьской революции, изложить свое понимание сущности марксовой диалектики и реконструировать марксову онтологическую концепцию.. Известно высказывание Н. Бердяева о Лукаче как о « самом умном и интересном, наиболее самостоятельном из коммунистических писателей ».

Сам Лукач неоднократно описывал суть своей философской эволюции, назвав ее « путем к Марксу».В философской литературе уже немало написано по этому поводу. Общеизвестным фактом стало признание того, что в основе перехода Лукача на марксистские позиции было его глубинное, тотальное неприятие капитализма как общественного строя, который по его глубокому убеждению несет угрозу развитию человечества и, прежде всего, самому существованию культуры. Согласно Лукачу капиталистический строй - это мир экономики, обрекающий на гибель все человеческое в человеке, это мир всеохватывающего отчуждения. Человечество оказалось, приводил он слова Фихте, в состоянии абсолютной греховности, когда сущему уже не может быть противопоставлено долженствование. Долженствование исчезло даже как теоретическая возможность, а отчуждение приняло, по Лукачу «космические размеры». Этим объясняется радикализм его выводов: необходимо сделать все возможное для высвобождения человека из такого состояния.
Весть об Октябрьской революции в России он воспринимает как свершающийся « страшный суд» над миром экономики, как мощный сигнал к радикальным переменам, как великую очищающую силу, сметающую с лица земли столь ненавистный Лукачу мир капитала, как силу способную совершить переход из « царства необходимости» в « царство свободы». Вслед за Марксом он наделяет пролетариат миссией освободителя человечества, усматривает в нем силу, которая одна только и способна высвободить человечество от оков отчуждения.

Такого рода романтические, утопические представления были свойственны значительной части леворадикальной интеллигенции Западной Европы тех лет. Именно они определяют вступление Лукача в ряды ВКП, вхождение его в состав правительства Советской Венгерской республики 1919 г., а после ее разгрома переход на нелегальное положение, затем эмиграцию а Вену. Его наиболее известная работа «История и классовое сознание» вышла в 1923 г в Германии. В предисловии к книге Лукач определяет свою основную задачу – « дать правильное понимание и применение сущности метода Маркса»1 Считая себя ортодоксальным марксистом, Лукач исходит их того, что «что опыт революций блестяще подтвердил во всех своих существенных моментах правильность ортодоксального (след. коммунистически понимаемого) марксизма»2 .Книга Лукача направлена как против буржуазной, так и против социал – демократической трактовки марксистской теории, искажающей, согласно его мнению, суть самого марксизма и его философии.

Эта работа Лукача - первая книга, которая трактует марксизм не как политэкономию, социологию, но как философию. Более того, марксистская философия анализируется в неразрывной связи с немецкой классической философией вообще, с гегелевской в особенности. В годы, когда еще не были известны «Экономическо-философские рукописи 1844 г.» Маркса, Лукач обращается к той же проблематике, что и молодой Маркс, акцентируя особое внимание на проблеме отчуждения, « товарного фетишизма». В отличии от господствовавшего в социал-демократической литературе пренебрежения философией Маркса, Лукач исследует взаимосвязь гегелевской и марксовой диалектики, подчеркивая, вслед за Марксом, что нельзя « третировать Гегеля как дохлую собаку», что неправильно считать диалектику лишь стилистической формой изложения взглядов Маркса.

В « Истории и классовом сознании» диалектика рассматривается как взаимодействие субъекта и объекта, она оказывается равнозначной истории. Диалектика, по Лукачу, вычитывается на определенном этапе из истории. Только с ее помощью можно понять, что за общественными отношениями стоят отношения людей. Товарный фетишизм затушевывает в сознании людей этот факт, тогда как Марксу удалось показать, что при капитализме отношения людей скрыты товарными отношениями. И как только это становится очевидным, явным, как только это осознается, то сам факт этого осознания, подчеркивает Лукач, приобретает первостепенную роль. Именно сознание становятся точкой перехода к практике. Лукач акцентирует все внимание на роли классового самосознания пролетариата, считая, что оно и определяет успех пролетарской революции.

Метод исторического материализма, согласно Лукачу, неотделим от практически-критической деятельности, они составляют суть развития исторического прогресса. Теория и практика оказываются слитыми воедино. В той мере, в какой пролетариат способен осознать истинную ситуацию в обществе, в той мере он оказывается способным освободить человечество от эксплуатации и угнетения. Жизненные условия пролетариата при капитализме достигли высшей степени бесчеловечности и кардинально изменить эти условия способен лишь сам пролетариат, осознавший это. Пролетарская мысль из теории практики превращается в практическую теорию.

Несмотря на то, что исходные посылки работы Лукача основывались на основных исходных позициях Маркса, «История и классовое сознание» была воспринята в Москве резко отрицательно. И объясняется это не только тем, что работа содержала в себе много спорных положений, от которых сам Лукач позднее отказался. Работа, посвященная анализу революции, вышла в свет, когда налицо был спад революционной волны в Западной Европе. Вопрос об освободительной миссии пролетариата отступал на задний план. В Советской России первостепенное значение приобретали вопросы сугубо практического характера: выживания страны, оказавшейся во вражеском окружении. Книга Лукача о революции вышла тогда, когда сама революционная ситуация уже не была актуaльна.

В идеологическом плане в советской России центральное место было отведено непримиримой борьбе пролетарской и буржуазной идеологии. И в ходе этой борьбы противостояние материализма и идеализма представало не как философская, а как партийно-идеологическая проблема. Любое проявление идеализма оценивалось как проявление враждебной буржуазной идеологии, с которой необходимо вести жесткую политическую борьбу. Все, кто объявлялись идеалистами, гегельянцами рассматривались как противники линии партии, которые должны быть разоблачены.

В июне 1924 г. в Москве собирается V конгресс Коминтерна. В его решениях говорилось о «философских уклонах» отдельных кругов коммунистической интеллигенции средней Европы. Суть этих уклонов усматривалась в «лишении диалектического материализма его материалистической сущности и подмена его идеализмом»1 При этом прозвучала резкая критика философских взглядов Лукача, особенно со стороны члена исполкома Коминтерна Г. Зиновьева. Считая взгляды Лукача ревизионизмом, подчеркивая, что теоретический ревизионизм не может оставаться безнаказанным, он, прямо говорит о том, что « мы этого не потерпим»....Если еще несколько подобных профессоров и начнут распространять свои антимарксистские теории, дело будет плохо. Такого рода теоретический ревизионизм мы не можем терпеть в нашем Коммунистическом Интернационале»

Эта критика тут же была подхвачена советской печатью. В работе Лукача усматривали «угрозу правильного истолкования марксизма», «непростительный грех гегельянизации марксизма». Наиболее детальная критика была высказана в двух весьма объемистых рецензиях на книгу Лукача: Деборина А.М. « Лукач и его критика марксизма» в ж. «Под знаменем марксизма» 1924 № 6-7 и Рудаша Л. «Коммунистическая ревизия марксизма» в ж. « Вестник Коммунистической Академии» 1924 № 8-10. Дух обеих рецензий весьма воинственный и направлен на доказательство отхода Лукача от марксизма. Сама мысль Лукача о том, что со временем отдельные суждения Маркса устареют, но останется метод Маркса, предстает как крамольная. Деборин противопоставляет лукачевской трактовке марксизма плехановскую, считая ее истинной. А позиции Лукача, по его мнению, соответствуют правоверным гегельянцам, ибо он извращает основное положение марксизма о зависимости сознания от бытия.. Позже Лукач напишет, что он отклоняет критику Деборина, « так как в ней много передержек, будто я отрицаю объективную диалектику в природе, что не соответствует действительности»1 (Здесь и в дальнейшем автор ссылается на работу А.С. Стыкалина, в которой впервые на русском языке дается столь детальное изложение творческой биографии Лукача и впервые публикуются многие архивные материалы, связанные с биографией Лукача)

Рецензия Деборина получила отклик в газете «Правда» в июне 1924 г. Это была заметка И. Луппола, в которой говорилось, что такая работа как «История и классовое сознание» не может не привлечь теоретиков-марксистов, ибо изложенные в ней взгляды разделяют целый ряд западно-европейских коммунистов, которые отходят от марксистского материализма и ограничивают сферу своих размышлений диалектикой общества.

Критика Л. Рудашем «Истории и классового сознания» выделялась весьма резким тоном. В начале Рудаш говорит , что Лукач является интересным и оригинальным философом, выступающим в своей партийной деятельности противником всякого оппортунизма. Но, вслед за этим он упрекает Лукача за то, что он не сумел порвать со своим идеалистическим прошлым, перевел марксизм на « идеалистический жаргон». Особое недовольство Рудаша вызывает применение Лукачем категории «опосредования», которая , мол, « приводит к игнорированию значения принципа причинности». Согласно Рудашу - коль сознание людей есть продукт окружающего его мира, то эта элементарная истина не нуждается в категории «опосредовании».

Насколько Рудаш был далек от понимания сущности взглядов Лукача свидетельствует сравнение им идей « Истории и классового сознания» со взглядами «эмпириомониста» А. Богданова. « Наш товарищ Лукач есть ни что иное как интернационализированный Богданов. Интернационализированный потому, что он не одинок, а тащит за собой целую « школу»из представителей различных стран»1 Подобно Богданову Лукач, мол, стремится упразднить противоположность материализма и идеализма. Доказательством тому служит отрицание Лукачем теории отражения, что само по себе направлено против материализма.

Как и многие в те годы Рудаш под материализмом понимал прежде всего естественно-научный материализм. « Теория пролетариата есть просто естествознание нынешнего общества, подобно естествознанию оно коренится в материальном процессе жизни и отсюда прозревают все иррациональности, строящихся на них форм»2. И хотя такого рода критика взглядов Лукача имела упрощенный, вульгаризаторский характер, самого Рудаша упрекают за то, что «он слишком идеализирует своих и без того идеалистических противников», что книга Лукача не представляет собой ничего нового, кроме «подогретой болтовни левогегельянцев. Вместо полемики с Лукачам уместен был бы обыкновенный юмор и только юмор» 3 Такого рода высказывания отражали в определенной степени нигилистическое отношение к философии вообще, имевшее довольно широкое распространение в 20-ые годы в Советской России.

Очень известная и обсуждаемая в философской литературе ХХ в. «История и классовое сознание» Лукача так и не была в Советском Союзе издана на русский язык, ( две статьи книги вышли в Вестнике Социалистической Академии в 1923 г № 4-6). Книга , неизвестная российскому читателю, не могла стать в СССР предметом философских рассуждений и анализа, а когда о ней говорилось, то лишь в отрицательном аспекте. Даже в 1989 г, в одной из работ, посвященных творчеству Лукача, говорится, что нет оснований рассматривать «Историю и классовое сознание» как звено в поступательном теоретическом развитии философии марксизма, что эта работа не способствовала более глубокому пониманию марксизма, а во многом препятствовала усвоению его основных идей.

Не менее интересна судьба другой небольшой работы Лукача «Ленин. Исследовательский очерк о взаимосвязи его идей», вышедшая в Вене в 1924 г. под непосредственным впечатлением смерти Ленина. Впервые на Запада появилась работа с анализом и оценкой идей Ленина. Написанная во многом с тех же позиций, что и « История и классовое сознание», она доказывала , что Ленин не просто искусный политик и тактик, как это утверждалось в западноевропейском рабочем движении, но и теоретик, развивший марксизм в ХХ в. Согласно Лукачу речь идет не о философски систематизированном восстановлении марксизма, а об его дальнейшем развитии в области конкретного, его конкретизации в области актуально-практического. Ленин, согласно Лукачу, показал, что все вопросы повседневной борьбы должны рассматриваться в конкретной взаимосвязи с общественно-политической тотальностью. В рядах коммунистических теоретиков, считает он, нет достаточной ясности по вопросу взаимосвязи теории и практики. Воззрения Ленина рассматриваются не во всей их совокупности, их расчленяют и анализируют в отдельности друг от друга: то исследуют Ленина как интернационалиста, то как социолога и т.д. Тогда как по Лукачу ленинская теория – это осуществление программы Маркса – превращение революционной теории в революционную практику. Ленинизм правомерно должен рассматриваться как новый этап в развитии истории материалистической диалектики. «Ленинизм –означает небывалую прежде ступень конкретного, не схематического, не механического, непосредственно устремленного к практике мышления»

Несмотря на такую высокую оценку Ленина и его вклада в развитие марксизма, эта работа Лукача также оставалась неизвестной советскому читателю. Одной из видимых причин такого замалчивания книги Лукача является ее направленность на выявление догматизации и вульгаризации творчества Маркса и Ленина, которые были широко распространены в литературе. Даже признание Лукачем универсальности большевистского опыта и его применимости к другим странам не сделали эту работу Лукача притягательной для советской идеологии. В те годы все более утверждалось сталинское определение ленинизма как теории и тактики марксизма эпохи пролетарских революций .К тому же в сталинской трактовке Ленин по сути занимался обобщением того, что сделано наукой после Энгельса1. Наличие сталинского определения ленинизма не предполагало саму возможность еще какого то ни было другого определения.

В декабре 1929 г. Лукач приезжает в Москву и становится сотрудником института Маркса-Энгельса, ставшего с 1931 г институтом Маркса -Энгельса-Ленина. В течение полутора лет он является научным сотрудником кабинета философии истории. С первых же дней деятельность Лукача вызывает определенную настороженность. Директор института Б. Адоратский получает докладную записку от сотрудник института П. Юдина, в которой говорится. «Так называемый кабинет философии истории занимается тем, что Лукач работает лично над проблемой экономических и политических взглядов Гегеля...Об истмате они и не думают...Всякая работа сознательно строится с таким расчетом, чтобы не увязывать ее с современным задачами социалистического строительства»

Уехав по заданию партии в 1931 г в Германию, Лукач весной 1933 г. вновь возвращается в Москву и становится сотрудником Коммунистической Академии. Отношение к нему официальных кругов по-прежнему настороженное. С трудом удерживавшийся к тому времени на посту директора Комакадемии . А. Луначарский в связи с попыткой публикации ряда статей Лукача заявляет: «Тов. Лукач человек в высшей степени нами уважаемый и книжку, которую он дает, несомненно хорошая книжка...все-таки у Лукача в свое время известные философские маленькие загибы были...Мы хотим его взять с его прекрасным приданым, но без частей этого приданного, которые могут принести нам некоторые неприятности...по нынешним времена нужна осторожность»

Вопреки этой атмосферы настороженности и определенного неприятия его взглядов Лукач считал свое пребывание в Москве крайне благотворным. В годы его работы в ИМЭЛе там шла подготовка к первому изданию ранних работ Маркса, в том числе его «Экономически-философские рукописи 1844 г.» Лукачу впервые удается познакомится с этими трудами Маркса, в которых анализируются проблемы отчуждения, овеществления, опредмечивания. Это знакомство оказала на него, по его словам, «ошеломляющее впечатление». Он пересматривает ряд положений, изложенных им в « Истории и классовом сознании» и отказывается от поступившего к нему в 1930 г предложения переиздать эту книгу.
В 1932 г. в ж. « Интернациональная литература» Лукач публикует статью «Мой путь к Марксу». Он пишет о том, что его участие в практической революционной борьбе заставляет его по новому отнестись к своим взглядам и что «История и классовое сознание» демонстрирует его сознательную попытку преодолеть с помощью Маркса Гегеля и «сохранить, уничтожив его». Позже в 60-ые годы он так описывал влияние на него «Экономически – философских рукописей 1844 г.»: « По мере чтения Маркса разрушались все идеалистические предрассудки «Истории и классового сознания»...До сегодняшнего дня помню то разрушительное революционное впечатление, которое на меня произвели слова Маркса, в которых опредмечивание характеризуется как первичное материальное свойство всех вещей и отношений. К этому времени я пришел к пониманию, что опредмечивание – это естественный вид овладения человеком мира, в то время как отчуждение – его особая разновидность, проявляющаяся при особых общественных условиях.»

Рукописи1844 г., изданные впервые на немецком языке в 1932 г. , как и вся марксова проблематика отчуждения не были тогда известны основной массе советских философов, не стали предметом обсуждения. Для советского марксизма 30-40-ых г. просто не существовало такого рода философских проблем как отчуждение, опредмечивание и т.д. Поэтому размышления Лукача по этим вопросам не просто не находили понимания, но встречались враждебно. Его характеризуют в Москве как мыслителя, которому «несмотря на склонность к марксизму и изучения его, ... не удалось все же в этот период соединить марксизм со своим миропониманием. Больше того, он все сильнее подпадал под влияние идеализма, главным образом Гегеля.» . В ЦК ВКП./б /отмечали: «Венгерские товарищи того мнения, что он честный и преданный работник, но по философских воззрениям не марксист...Как философ, он известен как уклонист»

В 1934 г. на научной сессии института философии АН СССР, посвященной 25-летию выхода книги Ленина «Материализм и эмпириокритицизм», Лукач выступает с докладом. Напомним, что эта работа Ленина, написанная в 1909 г. в определенных исторических условиях и с определенной целью –борьбы Ленина с русскими махистами тех лет, после его смерти была канонизирована. По заданию Коминтерна «Материализм и эмпириокритицизм» был переведен на многие европейские языки и рассматривался как основное философское произведение марксизма ХХ в. В соответствии с господствовавшей оценкой этой работы Лукач заявляет, что «ленинская характеристика «идеализма снизу», данная в «Материализме и эмпириокритицизме» попадает как раз в центральные ошибки моей книги (речь идет об «Истории и классовом сознание»), хотя я никогда не был в соприкосновении с махизмом.
Моя борьба против теории отражения, против марксовско-энгельсовского понимания диалектики в природе, является типичной формой такого проявления «идеализма снизу»

На протяжении своей жизни Лукач неоднократно выступал с самокритикой. Вопрос о природе, сущности этой самокритики является предметом специального исследования Но, то, что он искренне считал себя марксистом и « верным ленинцем», на наш взгляд не вызывает сомнений. Знакомство с трудами молодого Маркса приводит лишь к корректировке его взглядов. Жизнь в Советском Союзе, активное участие в различных теоретических дискуссиях того времени предполагали определенную адаптацию к существовавшим условиям. Непосредственное участие в научной жизни страны несомненно оказывало на Лукача свое воздействие. Все эти годы он принимал советский вариант социализма, его строительства, усматривая в нем антипод ненавистному ему миру капитала. В СССР он с полным основанием видел единственную силу, которая реально может противостоять фашизму- «коричневой чуме ХХ в». Все творчество Лукача 30 – 40 –ых годов пронизано антифашизмом, борьбой с « варварством наших дней». Большинство его работ тех лет направлено на то, чтобы выявить как и почему в стране Гете и Шиллера могла победить бесчеловечная идеология фашизма.

В 1936 г Лукач становится сотрудником института философии АН СССР, а в 1938 г его увольняют в связи с сокращением штатов.
29 июня 1941 г Лукача арестовывают и до своего освобождения 26 августа 1941 г. он находится во внутренней тюрьме на Лубянке. Обстоятельства его ареста и допросов изложены в работе «Беседы на Лубянке» М. 1999 г. В частности там излагаются беседы следователя с Лукачем:1 «Напрасно Вы пытаетесь выдавать себя за коммуниста, марксиста. В теории Вы были идеалистом, а в области практики - оппортунистом, фракционером...А по - просту Вы были на службе иностранных разведок – шпион»
В силу определенных обстоятельств Лукач был освобожден и вскоре после этого эвакуирован в Ташкент, откуда он возвратился в Москву в июне 1942 г. и был восстановлен в штате института философии. В конце 1942 г он защищает в институте свою докторскую диссертацию, написанную им еще в 1937 г. Тема диссертации: «Молодой Гегель и проблемы капиталистического общества».. Это было первое марксистское исследование творчества молодого Гегеля, выявлявшее связь философии Гегеля с его экономическими взглядами, показывавшее трактовку понятия труда у Гегеля. Вся работа Лукача была направлена на то, чтобы объяснить как и почему Гегеля можно и должно рассматривать как предшественника Маркса, какова связь гегелевской и марксовой диалектики.

В своем исследовании творчества Гегеля Лукач выявляет неприкрытую мистификацию работ Гегеля фашистскими теоретиками. Он показывает, что сама суть гегелевской философии чужда идеологии фашизма. Казалось бы, что в годы борьбы СССР с фашизмом такая работа должна была иметь успех и распространение. И хотя сама защита в стенах института философии диссертации прошла успешно, опубликована в СССР эта работа не была. Впервые она увидела свет в 1948 г в Швейцарии. На русском языке она было опубликована спустя сорок лет в 1987 г.

Оценка Лукачем Гегеля отличалась от деборинской трактовки, изложенной им в 1929 г в предисловии к 1 тому, собраний сочинений Гегеля. Но, гораздо важнее был другой факт. Со второй половины 40-х г. в советской философской литературе господствовала пущенная в оборот Сталиным точка зрения, что гегелевская философия представляет собой аристократическую реакцию на Французскую революцию. Лукач же показывал, что гегелевская философия пронизана буржуазно-гуманистическими идеями и имеет антифеодальную направленность, Он напоминает, что в «Феноменологии духа» капиталистическое общество характеризуется как «духовное животное царство».

Лукач в этой работе тщательно анализирует проблему отчуждения, и показывает различие ее трактовки у Гегеля и Маркса, который выделял такие категории как отчуждение, опредмечивание, овеществление. Мы уже говорили, что эта проблематика до второй половины 50-х г. как бы не существовала в советской философской литературе и только после выхода в ГДР в 1954 г «Молодого Гегеля» Лукача, а затем и публикации на русском языке в 1956 г отрывков из работ молодого Маркса эти категории становятся предметом обсуждения в советской философской литературе. О знакомстве с «Молодым Гегелем» говорят и работы Э. Ильенкова, усилиями которого в середине 1956 г. в «Вопросах философии» были опубликованы фрагменты этой книги Лукача. Об этом же свидетельствует и вступительная статья Ю. Давыдова к вновь изданной в 1959 г. «Феноменологии духа» Гегеля.
О знании работы Лукача говорят и труды Т.И. Ойзермана тех лет. В 1985 г, выступая на международной конференции, посвященной столетию со дня рождения Лукача, Ойзерман особо подчеркивает роль Лукача в исследовании творчества молодого Гегеля и его вывода: диалектика Гегеля была итогом развития не только философской, но и экономической теории, Гегель был единственным немецким мыслителем, который основательно изучил промышленную революцию в Англии. Ойзерман останавливается на том, что именно Д. Лукач впервые еще в 30-ые годы раскрыл глубокий социальный смысл параграфа «Господство и рабство» в «Феноменологии духа», показывая, что этот параграф носит ярко выраженный антифеодальный характер.

Отдельного исследования заслуживает судьба эстетических, литературоведческих работ Лукача 30 – 40-ых г. В контексте данной статьи, хотелось бы обратить внимание на те моменты, которые вызывали неприятие эстетических воззрений Лукача советским официозом.. Находясь в Советском Союзе, Лукач стал членом редколлегий таких журналов как «Литературный критик», запрещенный к изданию в 1940 г., «Интернациональная литература», «Литературное обозрение» и др. изданий, в которых были опубликованы целый ряд его статей. Во многих из них Лукач выступает против распространенного в советском литературоведении упрощенного, вульгарно-социологического подхода к произведениям литературы и искусства, когда художественное творчество трактовалось как непосредственное проявление классового положения литературного героя.

В конце 39 и в 40 ом году в Москве в связи с выходом книги Лукача «К истории реализма» начинаются дискуссии о реализме. В ходе них взгляды Лукача, как и его соратника М. Лифшица, часто подвергаются резкой критике за « недооценку передового мировоззрения в художественном творчестве». Позже атмосфера этих дискуссий была описана известным литературоведом В. Лакшиным: «Трудно было не заметить, что аргументы противников Лукача, как, например. В. Ермилова были обычно слабее, чем у его сторонников, а мнимая победа над его взглядами достигалась по преимуществу силовыми приемами – безаппеляционным тоном и оглядкой – будто охота шла на крупного и опасного зверя»1
В рамках данной статьи мы не будем рассматривать и оценивать выступления Лукача против авангардизма. Ратуя за реализм, он при этом всегда выдвигал на первый план отражение в искусстве, в литературе многомерности объективной действительности. Каждая эпоха, по Лукачу, имеет свои выразительные средства, при помощи которых возможно глубокое постижение этой эпохи. « С марксистским пониманием реализма в полной мере совмещаются даже самые высокопарные полеты поэтической фантазии, самые широкие фантазии в изображении явлений». Но, основная ценность художественного произведения , по Лукачу, заключается в способности выразить в адекватной форме основные тенденции эпохи. Его неприятие авангардизма, эмприссионизма весьма критически воспринималось уже не советским официозом, а определенной частью творческой интеллигенции, ратовавшей за правомерность использования и других, чем реализм форм.

Одновременно с этим официальное литературоведение не принимало выступления Лукача, в которых он отвергал навязывание художнику определенных, тем более, обязательных канонов, сведение множества выразительных средств к одной, официально принимаемой стилистике. Именно в этой связи он и доказывал, что каждая эпоха имеет свои выразительные средства. Этим объясняется, что многие работы Лукача, написанные в те годы не увидели свет. Монография « Исторических роман» не была принята ни одним издательством и увидела свет в журнальном варианте. Не появились в печати и такие сданные в издательства работы как «Реализм существенного и несущественного», «Эстетика Шиллера» и др.
Известна близость эстетических взглядов Лукача и М. Лифшица. Лукач высоко ценил усилия Лифшица по реконструкции эстетических взглядов Маркса, изданную им книгу « Маркс и Энгельс об искусстве»(1933) К концу 30-ых г. Лифшиц оказался в опале. В 1940 г. эта его книга была изъята из советских библиотек, в 1954 г Лифшица исключают из партии и увольняют с кафедры философии АН СССР. Когда Лукач, вернувшись в Венгрию, ссылается на работы Лифшица, это вызывает негодование руководства института философии АН СССР. Директор института Г.Ф. Александров пишет: «Пропагандировать в демократической Венгрии М. Лифшица в качестве выдающегося исследователя марксистской эстетики в СССР может, только такой путаник и эклектик, каким был и остается Дьердь Лукач».

Как показали дальнейшие события советский официоз и после переезда в 1945 г Лукача в Венгрию продолжает весьма настороженно, чаще всего негативно относится к его взглядам. И такое отношение в более или менее явной форме сохранялось до конца жизни Лукача и даже после его смерти в 1971 г. Это отношение было обусловлено не только идеологической обстановкой в СССР, но и ситуацией в самой Венгрии и отношением к ней советского руководства.
После возвращения в Венгрию, Лукач принимает активное участие в политической, идеологической жизни страны. Он представляет Венгрию на многих международных встречах . В 1946 г Лукач выступает на женевском форуме европейской интеллигенции, где говорит о необходимости утверждения непосредственной демократии, исходя при этом из того, что народная демократия, установившаяся в странах юго-восточной Европы лишь в будущем приведет к социализму. Он по прежнему руководствуется антифашистскими, общедемократическими установками.

Но, в 1948 г с началом «холодной войны», под давлением сталинского руководства в политике Венгрии наступает поворот от общедемократической политики к непосредственным «социалистическим» преобразованиям. Соответственно происходят изменения и в идеологических установках венгерской партии. В 1949 в стране проходят показательные судебные процессы над многими видными деятелями партии. И в этой обстановке начинается «разоблачение космополита и идеалиста» Лукача как в Венгрии, так и в СССР
В начале 1949 г. на совещании в МИДе СССР заговорили о том, что Лукач «сейчас подвизается на идеологическом фронте в Венгрии и в своих лекциях и статьях протаскивает антиленинские установки в вопросах эстетики, литературы и культуры.» Такого рода характеристика взглядов Лукача давалась в контексте необходимости развертывания идеологической борьбы против всяких «антимарксистских элементов» . В 1950 г. на собрании актива советских писателей А. Фадеев – первый секретарь союза писателей СССР выступает с резкой критикой Лукача за «пренебрежительное отношение к современной советской литературе социалистического реализма». В том же году посол СССР в Венгрии докладывает министру иностранных дел А. Вышинскому, что он обращал внимание руководства венгерской партии, что « неразоружившийся Лукач бесспорно мешает и тормозит развитию венгерской литературы идти по правильному пути». В трактовке советского посольства в Венгрии Лукач выступает как одна из « реакционных фигур, вокруг которой группируются остальные скрытые представители буржуазной идеологии в общественной жизни Венгрии»

окончание в следующем посте

#13 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 697 сообщений

Отправлено 24 Сентябрь 2014 - 11:04

В 1953-54 гг. в Венгрии начинается ряд реформ, прежде всего в сельском хозяйстве. Сам факт возможности реформ рассматривался советским официозом как отход от советской модели хозяйствование, что вызывало нервозность сторонников сталинского курса развития страны. Решения ХХ съезда КПСС были восприняты многими венгерскими интеллектуалами, в том числе и Лукачем весьма положительно. Для Лукача разоблачение сталинизма служило доказательством возможности и необходимости обновления марксизма, его ренессанса. Считая нужным решительно покончить со сталинскими методами, он подчеркивает, что речь идет не об исправлении отдельных ошибок, а об осознании необходимости демократизации всех сфер жизни общества. Он искренне уверен, что « мы вступили на порог нового расцвета марксизма».
Для советского официоза с его многочисленными сторонниками сталинизма само представление о возможности ренессанса марксизма звучало кощунственно, ибо предполагало, что официально существовавший советский марксизм не есть подлинный марксизм, что он требует корректировок, более того, новых подходов. Любое реформирование распространенной в «социалистическом лагере» социалистической идеологии, политики клеймилось как отход от марксизма-ленинизма, как его ревизия, отказ от социалистических принципов. А следовательно, все это подлежало немедленному искоренению.

Поэтому, когда в Венгрии в 1955 г. прошли торжественные мероприятия в связи с 70-летием Лукача и ему была вручена высшая премия страны –премия имени Л. Кошута, это было встречено советским официозом с неприязнью. В справке о литературной жизни Венгрии отмечалось «Празднование семидесятилетия Лукача приняло в Венгрии необычный размах, едва ли оправданный действительным его вкладом в науку, вылилось в сущности в культ его имени»2 . Но, в эти же годы в СССР слышны и другие голоса. Лукача собираются пригласить в институт философии АН СССР. Сотрудники института мировой литературы пишут в докладной записке в ЦК КПСС: « В нашей печати многочисленные книги Лукача не упоминаются и оценки не получают. А это необходимо тактично сделать, так как работы Лукача издаются кроме Венгрии в Германии и в других странах и воспринимаются там как последнее слово марксистской эстетики»3 В это же время в Москве предпринимаются попытки издать его книги- «Молодого Гегеля» и « Разрушение разума». Но, события октября 1956 г. обусловили крах всех этих начинаний.
Этим событиям предшествовали многочисленные идеологические баталии, связанные не только с оценкой ситуации в Венгрии, но и корней и сущности сталинизма. В июле 1956 г. Лукач выступил в Будапеште с лекцией «Борьба прогресса и реакции», в которой он дал характеристику сталинизму, не только как определенной системы взглядов, но и как методу отказа от демократических норм, как системе всемерного насаждения бюрократических методов управления обществом. Он говорил о том, что социализм необходимо сделать не пугалом, а привлекательным для широких масс. «...чем человечнее мы будем строить социализм, человечнее для нас самих...тем лучше мы будем содействовать окончательной победе социализма в международном масштабе». В этой связи он подчеркивает необходимость преодоления сектанства в международном коммунистическом движении, союза со всеми демократическими силами, в том числе и с прогрессистско настроенными немарксистскими направлениями в философии, этике, эстетике.

Отчитываясь о своем посещении Венгрии, член президиума ЦК КПСС А. Микоян писал в июле 1956 г.: «Некоторые оппозиционно настроенные члены ЦК... предлагали ввести в состав ЦК Лукача – видного марксиста-философа, который как в старое время, так и теперь допускает путаницу в идеологии, солидаризируется полностью с Тольятти( руководителем итальянских коммунистов, наиболее резко выступавшим против сталинизма – автор), считая французскую партию сектантской, т.е. говорит то, что югославы раньше говорили, а теперь стесняются это делать.»

Незадолго до событий 1956 г. в Будапеште прошли шумные философские дискуссии в кружке им. Петефи, в ходе которых много говорилось о необходимости очищения марксизма от сталинских искажений. Лукач, участвовавший в этих дискуссиях, фиксировал падение авторитета марксизма, ставшего догматическим, вульгаризированным и говорил о неизбежности его возрождения, освобождения от пут сталинских трактовок. Для него особенно важно было показать, что сталинская версия марксизма связана с подчинением теории практике, когда теория рассматривалась как средство обоснования практики, тех или иных конкретных политических решений. Тогда как марксизм есть теория не обоснования, а руководства практикой. Иными словами практика должна исходить из марксистски понимаемой теории. Поэтому возрождение марксизма предполагает, прежде всего, отказ от подчинения теории нуждам повседневной практики.
В докладной записке посла СССР в Венгрии Ю.А. Андропова в августе 1956 г. это выступление получило следующую характеристику: «На состоявшейся недавно философской дискуссии выступил венгерский философ Лукач, который тенденциозно старался освещать состояние марксистско-ленинской науки в СССР, упирал почти исключительно на то, что советские философы являются догматиками и начетниками.»2
Советскому официозу были неприемлемы утверждения Лукача в его многочисленных интервью того времени, что сталинизм чужд самому духу марксизма, что практика сталинизма дискредитировала в глазах масс идеи подлинного марксизма и что поэтому необходимо восстановление истинного марксизма, хотя это будет сложным и длительным процессом.

Участие и роль Лукача в событиях октября 1956 г., вхождение его в состав правительство И. Надя, его выступление по радио, в котором он вновь говорил о союзе всех прогрессивных сил, выступающих за социализм, об использовании всех здоровых начинаний, идущих снизу, сделали фигуру Лукача на долгие годы совершенно неприемлемой для советского руководства, считавшего его отступником и ревизионистом.
Лукач, как и другие члены правительства И. Надя, был выслан в ссылку в Румынию. Сам факт ссылки философа с мировой известностью вызвал возмущение среди прогрессивно настроенной интеллигенции. Так в защиту Лукача выступает Б. Рассел. В результате этого и ряда других факторов Лукач получает возможность вернуться в апреле 1957 г. в Будапешт, где он сразу оказывается в центре общественного внимания.. Его посещают многие деятели политики, культуры, в том числе советская делегация АН СССР. В своих интервью он останавливается на обвинениях его в ревизионизме, подчеркивая, что речь идет не о ревизии, а о восстановлении марксизма, о неприятии сталинизма и его идеологии. Оценивая годы своего пребывания в Москве, он говорит: «Мы вынуждены были наконец признать, что причины столкновения между обогащающим марксистскую культуру прогрессивным направлением и догматическим давлением деспотической бюрократии надо искать в системе Сталина и его личности...Я вынужден был вести за свои идеи партизанскую борьбу...Издания своих трудов я делал возможным путем начинки их ссылками на Сталина, я развивал их по возможности самым осторожным способом»1
Однако руководство ВСПР считало, что такого отступника и ревизиониста как Лукач нельзя допускать к преподавательской работы и его отправляют на пенсию. Против Лукача начинается очередная компания, сразу же подхваченная в СССР, где в любой статье, учебнике, книге, в которых речь шла о современном ревизионизме марксизма-ленинизма, в качестве примера упоминался Лукач. Авторы, как правило, незнакомые с работами Лукача, подвергали их самой беспощадной критике. Публикация работ Лукача и работ, в которых давался бы научный анализ его творчества были запрещены. За публикацию в 1956 г. «Вопросах философии» отрывков из «Молодого Гегеля» Э. Ильенкову, организовавшему перевод был объявлен партийный выговор.

Это отношение к Лукачу и его работам в СССР сохранился в официальных кругах вплоть до времен «перестройки», несмотря на то, что Лукач, несомненно был марксистом и считал себя таковым до конца своей жизни. У идеологических руководителей Советского Союза особое раздражение вызывало самостоятельность его мышления, высокий профессиональный уровень, с которым тяжело было состязаться, его международное признание. Примером такой самостоятельности может служить небольшая работа Лукача о Солженицине. В ней говорится, что Солженицину удалось разрушить идеологические бастионы сталинских традиций, а его творчество объявляется путеводной звездой современной социалистической литературы. И все это пишется тогда, когда Солженицина изгоняют из СССР. Поэтому не приходится удивляться, что имя Лукача вызывало зубовный скрежет у советских идеологов.
Неприятие Лукача в 60-70-ые г. было связано и с неприятием политики реформ, проводившихся в Венгрии . Вся политика руководителя венгерской партии Я. Кадара вызывала крайне настороженное отношение советского руководства. Наряду с этим, для советского руководства 60-ых г. существовал еще один раздражающий фактор – движение «новых левых» и его симпатии к Лукачу. Особый интерес у «новых левых» вызывали любые трактовки марксизма, несовпадавшие с интерпретациями советского марксизма, рассматривавшегося как официальная идеология советского государства. Отсюда обостренный интерес «новых левых» к работам Лукача 10-20-г. Именно в эти годы на многих языках мира переиздается «История и классовое сознание». Вокруг этой книги возникают многочисленные дискуссии, как правило, затрагивающие сущность марксистской теории. Книга объявляется образцом аутентичного прочтения Маркса, более того - Библией современного марксизма. Французский издатель этой книги Лукача характеризует ее как одну из основных работ марксизма ХХ в. и объявляет Лукача « современным Галилеем», которого, дескать, принудили отказаться от своих идей.

Многие из тех проблем, которые оказались в центре внимания тяготевших в те годы к марксизму философов: проблема отчуждения, противопоставления молодого и зрелого Маркса, Маркса –Энгельсу и Ленину, интерпретировались с помощью «Истории и классового сознания». Получившему достаточно широкое распространение в те годы неомарксизму были созвучны идеи тотального отрицания капитализма, роли этического сознания и т.д. К тому же среди левой интеллигенции, особенно итальянской и французской было заметно разочарование по поводу несостоявшихся радикальных изменений в обществе после победы над фашизмом. И в этом плане эта работа Лукача была им созвучна.
Сам Лукач в эти годы считал, что внимание к « Истории и классовому сознанию» привлекли именно слабости этой книги, которые были превращены в модные лозунги. « Наибольшим вниманием пользуется то, что я оцениваю сейчас как ошибочное». Более того, он заявляет что « книга объективно отражает такую тенденцию в истории марксизма, которая как в своих философских обоснованиях, так и в своих политических выводах представляет собой весьма значительное отклонение вольно или невольно против основ марксистской онтологии»1. Источником ряда ошибочных, по словам Лукача, толкований стало принятием им за исходную позицию не труда, а сложной структуры развитого товарного производства. Вопреки такой оценки самого автора, «История и классовое сознание» становится очень популярной работой. В середине 60-ых г. библиография работ Лукача, изданных по всему миру и работ об его творчестве составляет уже большой том.

Постепенно и руководство Венгрии приходит к выводу, что творчество Лукача – это национальное достояние страны, привлекающее к ней интерес международной общественности. Начинается, особенно после его смерти, публикация работ Лукача и в Венгрии. В Советском Союзе творчество Лукача по-прежнему замалчивается. И хотя прекратились обвинения его в ревизионизме, практически издание его трудов и исследований его творчества по прежнему под запретом. Его последние серьезные исследования «Своеобразие эстетического»(1965) а также незаконченная «К онтологии общественного бытия» ( конец 60-х и 70 г), написанные в ортодоксальном марксистском духе, тем не менее не были известны советскому читателю. Эти работы вышли на русском языке лишь после «перестройки» . «Онтология» к тому же лишь частично. «История и классовое сознание» увидело свет на русском языке спустя 80 лет после своего появления в 2003г.
Современному, особенно, молодому читателю может быть непонятно, почему же марксизм Лукача был столь неприемлем для советского официоза, считавшего марксизм своей официальной идеологией. Чтобы разобраться в этом вопросе, на наш взгляд надо обратить внимание на следующие моменты:
1. Весь марксистский период Лукача теснейшим образом связан у него с трактовкой идеализма, особенно гегелевской философии. Но, с начала 20-ых г. в СССР вопрос об идеализме стал рассматриваться не как философский, а как идеологический вопрос. Само слово «гегельянство» превратилось в идеологический ярлык, которым могли наделить любого теоретика, «отклонявшегося» от линии партии. Такое отношение к гегельянству выражало отношение к « буржуазной философии» как заведомо ложной и враждебной марксизму- ленинизму. Люди, интересовавшиеся гегелевской философией, в лучшем случае, вызывали подозрение, чаще всего рассматривались как идейные противники .Вошедшее в 30-ые г. в философский оборот выражение Сталина «меньшевиствующий идеализм» уже заведомо предполагал связь идеализма с противниками большевиков. Эта подмена философии идеологией наглядно видна в характеристике Лукача, которая дана в воспоминаниях бывшего руководителя венгерских коммунистов М. Ракоши - верного ученика Сталина. «Лукач включился в коммунистическое движение будучи гегельянцем и во всех, я повторяю во всех тяжелых ситуациях, у него проявлялось влияние Гегеля. Диалектический материализм никогда не был его плотью и кровью. И сколько бы раз мы не заставляли его заниматься самокритикой в этой связи, при первом же случае вновь , оказывалось, что ничего не изменилось. Я не был удивлен тому, что сейчас (имеется ввиду 1956 г.- автор) он встал на сторону довольно незрелой, но ясно выступающей против партии молодежи из кружка Петефи». Подобная характеристика полностью соответствовали позиции советского руководства, для которого идеализм, гегельянство означало враждебность официальной идеологии и меньше всего связывались с их философской сутью.

2. Неприятие лукачевского истолкования марксизма объясняется и той ролью сознания, которой его наделял Лукач. В советском варианте диалектического и исторического материализма сознание объяснялось не просто как вторичное по отношению к бытию, но как прежде всего отражающее бытие. Во всяком случае превалировала именно теория отражения, тогда как проблема активности сознания долгое время не обсуждалась вообще, или оказывалась где-то на заднем плане. И хотя сам Маркс придавал большое значение творческой роли сознания, господствовало упрощенное, вульгаризированное понимание сознания как чего - то второстепенного. Тогда как само понятие центральной категории марксизма - -практики постижимо лишь с учетом активной роли сознания.
Лукач занимался проблемой сознания на протяжении всего своего творчества, уделяя ей первостепенное внимание не только в «Истории и классовом сознании», но и в своих последних работах. Он исходит из понимание практики у Маркса, при котором сознание не только отражает мир, но и творит его. А говоря о своеобразии эстетического, Лукач акцентирует внимание на том, что бытие творений искусства зависит от воспринимающего его сознания, что в эстетике без субъекта нет объекта, что сознание здесь первично.
В своей последней работе «К онтологии общественного бытия» он пишет о том, что в общественном бытии неприемлемо механическое разграничения материальных и идеальных процессов. В общественном бытии сознание встроено в него, является его органической частью. Более того, в общественной жизни оно наделено функцией творения. Идейная сфера, сознание не является просто духовным элементом общества, а предстает как вторичная объективация. Сознание, активно воздействуя на поведение людей, групп, классов может порождать общественные конфликты, столкновения. Мысли людей, способ их мышления – это важнейший фактор общественной жизни. Невозможно понять то или иное время, ту или иную эпоху, не принимая во внимание господствующее мировоззрение, миропонимание.
При этом Лукач уделяет особое внимание многовариантности общественного развития, роли выбора, делаемого субъектом общественного развития. Но, сам выбор альтернатив неразрывно связан с осознанием ситуации, ее интерпретацией, т. е. с сознанием. Люди не просто проживают свой век, они его и формируют, творят, воздействуют своим сознанием на него.

3. Особое неприятие советского официоза вызывали призывы Лукача к возрождению марксизма, к его ренессансу. Выступая на протяжении всего своего творчества против упрощенно- вульгаризаторской трактовки марксизма, он в 60 -е г. он открыто говорит о необходимости возрождение истинного, аутентичного марксизма. Но, для советского официоза это означало бы признание того, что советский марксизм требует пересмотра, что трактовка диалектического и исторического материализма, во многом зиждившаяся на сталинских положениях, изложенных им в 4-ой главе «Краткого курса истории ВКП/б/», не является непререкаемой, единственно возможной. И хотя в 60- е годы в трудах ряда советских философов уже происходит такой пересмотр, наиболее распространенной остается по сути своей сталинский вариант диалектического и исторического материализма.
Говоря о восстановлении марксизма, Лукач имеет ввиду и то, что совершенно неправомерно сводить проблему бытия к абстрактному исследованию проблемы материи, что ошибочно трактовать материальные процессы в обществе по аналогии с естествознанием. Он считает необходимым отказ от иерархического построения картины мира, от упрощенного понимания первичности бытия и вторичности сознания. Признание приоритета бытия не должно означать отказа от признания роли сознания, его способности овладеть бытием.

Автор данной статьи ставил перед собой конкретную задачу - показать те аспекты многогранного творчества Лукача, которые вызывали их неприятие советской идеологией, показать, что это неприятие было вызвано прежде всего политико- идеологическими, а не философскими моментами. Что же касается самих философских воззрений Лукача, претерпевших определенные изменения в ходе его творческой жизни, то они, как и взгляды любого философа, оставившего свой след в истории философии, дискуссионны и предполагают возможность их различных трактовок."
http://mesotes.narod...acs/heveshi.htm

#14 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 697 сообщений

Отправлено 25 Сентябрь 2014 - 11:32

Надо сказать что своеобразными взглядами отличались многие марксисты. В том числе и женщины, а в частности- Роза Люксембург.

Оскар Негт "Роза Люксембург и обновление марксизма" (глава из сборника "История марксизма")

"1. Раскол в международном рабочем движении

Политическое сознание Розы Люксембург берет свое начало в немецкой социал-демократии, но она постепенно от нее отходит. В борьбе с позицией, известной под названием "ревизионизм", которую полностью воплощал Бернштейн, Роза Люксембург стоит в одном ряду с Каутским, на самом деле разделявшим ее концепцию диалектики реформы и революции в несколько более формальном смысле. С того момента, когда Роза Люксембург открыла Марксову диалектику в качестве основы подлинного опыта, не удивляет тот факт, что она становится активной сторонницей русской революции 1905 года, которая принимает форму грандиозной массовой стачки. Отсюда вытекают наиболее важные последствия для переоценки революционного процесса в Западной Европе. Дискуссия о всеобщей стачке - это вторая большая цезура в отношениях между Розой Люксембург и немецкой социал-демократией.

То, что она отошла от ортодоксии Каутского в 1910 году, в некотором смысле можно считать явлением запоздалым. Действительно, близкие отношения с Каутским, вероятно, отсрочили этот шаг, хотя политические условия для этого давно созрели. Еще более резкий разрыв между Розой Люксембург и немецкой социал-демократией, которой, вплоть до начала первой мировой войны, кроме нее самой, восхищался сам Ленин как теоретическо-организационной силой, имевшей исключительное значение для международного пролетариата, был обусловлен той легкостью, с которой эта партия, несмотря на все свои антивоенные обязательства на международной арене, перешла на сторону империалистической политики парламентского перемирия. Как политический агитатор Роза Люксембург была довольно сдержанна в своих выступлениях. Но она немедленно выразила свое разочарование по поводу голосования за военные кредиты 4 августа 1914 года. Немецкая социал-демократия, почти два десятилетия стоявшая во главе международного рабочего движения, с этого дня становится для нее "смердящим трупом".

Именно война показала крах социал-демократии в основном вопросе, в вопросе о пролетарском интернационализме, считавшемся до этого священным. Возможно, с этого момента ей становится ясно, что партия, так быстро отошедшая от своих высоких обязательств по отношению к рабочему классу других стран и слившаяся с империалистической системой межгосударственных отношений, решительная борьба против которой стоила огромных жертв, не сможет в равной мере вести последовательную борьбу внутри собственного государства за его революционное преобразование. Тот, кто не выполнил своего интернационального долга, потерял силы и для. борьбы за собственные национальные интересы.

Политическая деятельность Розы Люксембург целиком направлена против войны, поскольку, "каков бы ни был ее военный исход", она тем не менее является "самым крупным поражением для европейского пролетариата...". Действительно, "бешенство империалистических бестий на полях Европы" влечет за собой "массовое уничтожение европейского пролетариата". И не без пафоса она продолжает, что "...лучшие, наиболее обученные силы международного социализма, носители заветных традиций и мужества современного рабочего движения, передовые отряды всего мирового пролетариата... массами избиваются и уничтожаются. Эти рабочие великих капиталистических держав Европы -- как раз предназначены к исторической миссии социалистического переворота... И эти массы как раз уничтожаются мировой войной... Это - умерщвление... социалистической культуры будущего, смертельный удар по силе, несущей в себе будущее всего человечества, которая одна лишь способна передать будущему обществу драгоценные сокровища прошлого. Здесь открывает капитализм свой мертвый череп, здесь обнаруживается, что его право на существование кончилось; что его дальнейшее господство несовместимо с прогрессом человечества".

Исходя из этих соображений, Роза Люксембург решительно выступает за развитие организационных альтернатив социал-демократии, которая оказалась не в состоянии разрешить свои основные задачи. Необходимо было объединить и мобилизовать все силы, способные развеять националистическую слепоту перед лицом так называемой оборонительной войны и превратить взаимный геноцид в классовую войну. Конечно, она прекрасно понимала, что до тех пор пока в ходе войны каждая из борющихся сторон все еще в состоянии поддерживать иллюзорную веру в победу с помощью решительной битвы, только ценой невероятных усилий можно завоевать массы для подобной перспективы. Во всяком случае, она сознавала, что по окончании войны общий национальный кризис подорвет политические институты и гегемонию буржуазии и в решительный момент исключительно важно будет противопоставить прогнившей социал-демократии альтернативную организацию для захвата власти.

Более чем кто-либо другой Роза Люксембург понимала резкость того исторического перелома, каким была первая мировая война. Она считала революцию не чисто программной концепцией в интересах освобождения одного класса, а насущной необходимостью для самосохранения человечества. Термин "Menschheit" (человечество) часто встречается в ее речах; это не просто метафора, а суть того, что исторически неотчуждаемо. На Учредительном съезде КПГ она, таким образом, резюмировала свою особую программу: "Дилемма, перед которой находится человечество, представляется следующим образом: или гибель в условиях анархии, или спасение через социализм. Буржуазные классы не в состоянии найти какой-либо выход из положения, создавшегося в результате мировой войны, этого порождения их классового господства и капитализма. Поэтому получилось так, что сейчас мы в самом точном смысле слова переживаем именно тот момент, о котором Маркс и Энгельс впервые заявили как о научной базе социализма в великом "Манифесте Коммунистической партии": социализм станет исторической необходимостью. Социализм стал необходимостью не только потому, что пролетариат не желает больше жить в условиях, уготованных ему капиталистическими классами, но также и потому, что, если пролетариат не выполнит свой классовый долг и не построит социализм, над всеми нами нависнет угроза краха".

Ноябрьская революция 1918 года в Германии показала, что решительно ничего не изменилось в существующих классовых отношениях. Их представители настолько скомпрометировали себя связями с прогнившей господствующей системой и с оставшимися военно-политическими силами, что путь парламентаризма, по которому пошел рейхстаг, обязательно должен был привести к сохранению того статус-кво, из которого в итоге старая власть должна была выйти победительницей. Очень скоро Роза Люксембург поняла, что правительство Эберта-Шейдемана могло существовать, пока правящие классы нуждались в передышке, для того чтобы полностью восстановить свои силы.

Решительная сторонница демократии на местах, развивающейся через массовые стачки, демократии, основным политическим и организационным фундаментом которой являлись Советы рабочих и солдат, Роза Люксембург с самого начала боролась против любой формы чисто правительственного социализма. (В этом заключается последовательность ее эволюции вплоть до дискуссии о всеобщей забастовке.) В этот критический момент развития Розы Люксембург вырисовывается еще один элемент раскола - ее особое отношение к Октябрьской революции, которое можно определить как критическую солидарность.

Всякий раз, когда Октябрьскую революцию критиковали с ложных позиций-как, например, Каутский, - она выражала свою безграничную солидарность с этим сенсационным событием мировой истории. Когда речь шла о критике со стороны социал-демократии или реакции, она выступала в едином строю с Лениным и с большевистской партией, твердо уверенная в том, что только последовательные социалисты, не скомпрометировавшие себя участием в управлении старым обществом, имеют право радикально критиковать методы, которыми большевистская партия вынуждена бороться с трудностями в стране, разрушенной войной и слабо развитой в промышленном отношении.

Тем не менее Роза Люксембург не ограничивалась тем, чтобы любой ценой выражать свою солидарность с Октябрьской революцией. Раньше многих других она увидела в ленинской концепции партии и в других его положениях некоторые черты, предвещавшие возможный регресс советского общества и угрожавшие основным положениям социалистической демократии. По этому можно судить о ее глубоком знании материалистического метода и практическом знакомстве с диалектикой именно там, где речь идет о скрытых, еще не ставших реальностью традициях. Она опасалась последствий подавления свободы, поскольку интуитивно ощущала наличие социальных условий для подобного искажения. Но "отсрочка демократии", которой добились Ленин и Троцкий, распустив после Октябрьской революции Учредительное собрание, - "это еще большее зло, которое надо было предупредить: оно душит тот жизненный источник, благодаря которому и только благодаря которому могут быть исправлены все недостатки, присущие общественным институтам" [5].

2. "Люксембургианство": критическая ортодоксия или ересь

Довольно сложно определить место политической теории Розы Люксембург в истории. Естественно, она находится в тесной связи с левыми радикалами. Решительные социалисты - сторонники Советов и последовательные критики упадка социал-демократии, они считали диалектический материализм не просто всеобъемлющей структурой, дающей единое представление о мире, но прежде всего одним из компонентов исторически необходимой и определяющей практики. В этой связи необходимо вспомнить Антона Паннекука, который вместе с Радеком, Фрёлихом и Иоханном Книфом до начала первой мировой войны занимался политической деятельностью в Бремене. Речь идет о том общем антивоенном фронте, который объединял Розу Люксембург, Франца Меринга, Карла Либкнехта с Антоном Паннекуком, Германом Гортером и Хенриеттой Ролланд-Хольст. Во всяком случае, Паннекук всю жизнь оставался верным собственной точке зрения на роль Советов перед лицом любого возможного поворота в рабочем движении. Гортер и Паннекук, в Циммервальде и Кинтале еще выступавшие вместе с Лениным, очень скоро поняли разницу, которая именно по этому вопросу отделяет их от русского революционера. Впрочем, "Детская болезнь "левизны" в коммунизме" будет прежде всего обращена против Гортера и Паннекука, сторонников коммунизма Советов. Конечно, Роза Люксембург является такой же решительной сторонницей демократии Советов, как и Паннекук, но у нее совершенно иные соображения по поводу организации, силы, объединяющей волю масс, и в отличие от Паннекука ее концепция материалистической диалектики, полностью определяющейся историческими процессами, никак не связана с натуралистическим образом мышления. И, это сразу же придает этой стороне ее "ортодоксии" в основном критическую основу. Не однажды восставшие массы все упорядочивают стихийно и обуржуазивают победу социализма, и даже не необходимость постепенного развития, присущая диалектике природы и протекающая бескровно, гарантирует всеми страданиями человечества в ходе истории конечную победу. Если нет даже минимальной гарантии, то и в данном случае Роза Люксембург в глубине души абсолютно убеждена в этой победе. Еще с большей энергией и силой, нежели Маркс и Энгельс, в рамках материалистической теории она сформулировала проблему возможности, проблему случайности -и тут трагический опыт войны сыграл решающую роль, -которая уже не является вопросом второстепенным и, пройдя тернистый, зачастую мучительный путь, должна стать прогрессивной необходимостью. Она, скорее, указывает на возможность сохранить одно из понятий, более или менее идентичных в определенных исторических условиях: социализм или варварство. Именно это превращает ортодоксальную критику Розы Люксембург, направленную на оживление диалектики, в особую форму ереси в рабочем движении.

В политической теории Розы Люксембург отношения с массами являются основным элементом, и именно это не позволяет ей принять строгую кадровую партию, скованную железной дисциплиной конспирации, как альтернативу социал-демократической партии, ставшей к тому времени чисто избирательным союзом. Хотя молодой Лукач в книге "История и классовое сознание" ссылается на Розу Люксембург именно в связи с открытой диалектикой "массы-партия", не деформированной каким бы то ни было схематизмом (что, впрочем, не означает возможности отхода пролетарской партии от масс), эта диалектика в дальнейшем была затуманена сторонниками самого Лукача. Выражаясь более философски, можно было бы сказать, что случайные для объекта условия, громоздкий материал сознательных действий истории в форме классовых отношений, например действий пролетариата, вновь сводятся у него к формуле "субъект-объект", к пролетариату как субъекту, равнозначному и неделимому, который вмешивается в ход истории и - хочешь не хочешь-- приводит к завершению исторического поворота. Зато для Розы Люксембург пролетарии являются эмпирическими индивидами, солдаты -- это пролетарии в шинели, чьи личные качества, в различной степени несущие на себе отпечаток гегемонии существующего строя, лишь в ходе классовой борьбы приведут к образованию единой воли, способной привести к действию. Лукач переносит раскол между субъектом и объектом, которые в реальной борьбе опосредствуют друг друга, на нерушимое тождество, каковым является партия, представляющая весь пролетариат - единственно реальный субъект, способный к действию в любой исторической обстановке. Отдельный же пролетарий в большей или меньшей степени представляет собой объект партийной работы; он лишь выражает "психологическую сознательность". Перед партией, воплощающей наконец-то разгаданную тайну фихтеанского действия, индивидуум является просто-напросто сырьем. Это станет реальностью в жестокие времена сталинизма.

Конечно, эти направления развития у молодого Лукача намечены не полностью, но если принять во внимание его деятельность post festum ( слишком поздно -лат.) в связи с твердой демократической позицией Розы Люксембург, то, исходя из его теории, они покажутся нам довольно ясными и объективно возможными. Несомненно, Советы как политическая организационная форма, нарушающая связь овеществления "предыстории", по Лукачу, не до конца растворяются в партии, но перед лицом исторической роли партии обладают лишь статусом Эдема, а именно утопической конструкции "регулятивной идеи" в кантовском смысле, без подлинного реального содержания, появляющегося в процессе освобождения человечества. То, что у Розы Люксембург, если исключить ее политическую позицию, предварительно изымается из структуры ее концепции живого марксизма, иначе говоря, сведение революционной теории к чисто партийной, у Лукача как раз теоретизируется. Тем не менее венгерский мыслитель является единственным крупным марксистом 20-х годов, который ощущал ответственность перед наследством, оставленным Розой Люксембург. Если в то же время критика "люксембургианства" стала опасной для отдельных активистов, для их партийной работы, а в некоторых обстоятельствах и для самой их жизни, то впоследствии "диссиденты" из КПГ, такие, как Корш или Вильгельм Рейх, критикуя большевизированную партию, во всем, что касается их теории и практического поведения, уже никогда не шли в русле традиций, оставленных Розой Люксембург.

* * *

В истории рабочего движения "люксембургианство" превратилось в полемическое понятие для изоляции определенной формы левого уклона. Прежде всего его упрекают в недооценке роли партии и в "обожании" стихийности масс. Тут мы не можем решить, является ли так называемое "люксембургианство", как полагает Петер Неттль, исключительно функцией ленинизма. Единственно, что мне кажется несомненным, - это обличительная роль "люксембургианства" с начала сталинизации коммунистических партий Западной Европы. Рут Фишер, сама ставшая жертвой стратегии большевизации, говорит о бацилле сифилиса, которой Роза Люксембург якобы заразила КПГ.

"Люксембургианство" - - это главным образом продукт фракционной борьбы внутри советской коммунистической партии, в котором теория революции - - из нее в их полемике одинаково исходят и Ленин, и Роза Люксембург -- сводится к теории партии в чистом виде. Поэтому в письме протеста, направленном в редакцию журнала "Пролетарская революция", Сталин, умело подчеркивая революционные заслуги Розы Люксембург, тем не менее поставил ее в один ряд с идеологическими предшественниками Троцкого, упрекая ее (а вместе с ней и Парвуса) в том, что они "сочинили утопическую и полуменьшевистскую схему перманентной революции", на которую он указал как на "уродливое изображение Марксовой схемы революции". В 1931 году подобные слова означали не критику, а приговор!

Открытые или завуалированные разногласия в связи с отношением Розы Люксембург к вопросу о революционном значении стихийности углублялись и продолжались в коммунистических партиях еще и после 1956 года. В период десталинизации хотели замолчать эту раздражающую, но тем не менее существующую проблему "Роза Люксембург", полагая, что к концу своей жизни она почти исправила большую часть своих ошибок. В основе этого предположения, несомненно, лежит недопонимание или недоразумение. Как уже говорилось, практическая солидарность с ленинской партией, когда она (в особенности после Октябрьской революции) подвергалась нападкам справа, начиная с социал-демократов и профсоюзных деятелей и кончая буржуазными партиями, для Розы Люксембург никогда не была под вопросом: как революционерка и в обстановке борьбы за непосредственные интересы она всегда выступала в едином строю с Лениным, что, однако, никак не отражалось на ее принципиальной критике ленинской партии и некоторых программных положений большевиков.

Когда Эрнст Тельман и другие немецкие коммунисты думали, что ее можно считать "своей", что под влиянием Октябрьской революции и после основания собственной партии она не только отошла от немецкой социал-демократии, но, приблизившись к Ленину, признала и практически исправила свои былые ошибки левого радикализма, то они учитывали тот факт, что в ее принципиальной оценке революционного значения массовой стачки вплоть до ее смерти не произошло никаких изменений.

Если сегодня мы будем читать работы Розы Люксембург с точки зрения того, что имеет главное значение для ее теории и является вместе с тем исключительно актуальным для рабочего движения, то из множества поставленных ею вопросов особенно выделяется один: вопрос о стихийной массовой стачке. "Всеобщий свет, в который погружены все остальные и который модифицирует их особые оттенки", "особая атмосфера, [определяющая] удельный вес всех существ, которые в ней находятся", -- вот метафорические образы, с помощью которых Маркс описывает разнообразную и всепроникающую силу производства, накладывающую свой отпечаток на социальные отношения. Все это как раз относится к данной теме, где с особой силой находят свое выражение историческая диалектика стихийности и организованности как в материальном, так и интеллектуальном производстве. Конечно, стихийность не является законом динамики масс, но без стихийности, с помощью которой массы демонстрируют и обнародуют собственные интересы, они всегда движутся только в рамках и интересах существующего правопорядка. Именно диалектика стихийности и организованности, направляющая социальные процессы, выводит их за пределы какой бы то ни было механики самодвижения, способов мышления и одностороннего и объективированного поведения. Она определяет не только закон политической динамики освобождения пролетариата, но и структуру присущей ей теории, ядром которой является материалистическая диалектика.

Когда в подобном контексте употребляется слово "стихийный", тут же необходимо ответить на привычное возражение. Стихийность, как она выражается в массовой забастовке, никогда не представляет собой непосредственную стихийность, а всегда опосредствованную именно в двух смыслах. Первое- стихийное поведение рабочих имеет место и тогда, когда появляется тенденция против бюрократических аппаратов пролетарских партий и профсоюзных организаций, тенденция, опосредствованная организацией, зачастую именно организационными способностями отдельных индивидуумов, развившимися в этих организациях. Отделить стихийность от подобных организующих элементов -- значит превратить ее в чистую абстракцию. Второе - стихийная массовая стачка в определенных условиях обязательно вытекает из самого производства, из процесса материальной жизни общества; она опосредствована общим социальным контекстом, который определяется противоречиями капиталистического способа производства на конкретном историческом этапе его развития. Поэтому ее политическая эффективность предполагает наличие теории и сознания тотальности.

Если рассматривать стихийную массовую стачку в этом чистом виде, без грубых истолкований, то не может быть никакого сомнения, что она является внутренним динамическим центром политической деятельности и отражает диалектический способ мышления Розы Люксембург. Поэтому те, кто хочет развивать диалектику стихийности и организованности, должны постоянно держаться этого ориентира в ее теории и политике.

Во всяком случае, несмотря на искусственно возводимые на нее обвинения ее противников, Роза Люксембург никогда не думала о механистическом разделении или просто противоречивом соотношении между стихийностью и организованностью. Наоборот, в своей речи на Учредительном съезде КПГ она критиковала именно отсутствие стихийности в революции, совершавшейся перед ее глазами, критиковала преобладание политических вопросов и связывала с нарастающей волной стихийных забастовок надежду на то, что они станут основным вопросом революции, поскольку представляют собой в общем "внешнюю форму борьбы за социализм". И еще: если в этом контексте Люксембург говорит о "социализме декретов", то, конечно же, не ссылается на политическую деятельность одних лишь Эберта и Шейдемана. Этим она задевает все партии, недооценивающие революционного характера массовых экономических выступлений. "Борьба за социализм может вестись только массами лицом к лицу с капитализмом, на каждом предприятии, каждым пролетарием против своего хозяина. Только тогда возможна социалистическая революция... Социализм не делается и не может быть сделан с помощью декретов, даже истинно социалистическим правительством. Социализм должен делаться массами, каждым пролетарием. Там, где пролетарии связаны цепью капитала, там она и должна быть разорвана".

Здесь Роза Люксембург ссылается на ту форму организации, которую не случайно по аналогии с первоначальным накоплением Маркс характеризовал как "previous organization" (первоначальная организация), которая вырастает из экономической борьбы за непосредственные интересы рабочего класса и в первую очередь учитывает опыт, приобретенный в ежедневных столкновениях с капиталом. Впоследствии к этой "previous organization" приклеили этикетку обычной профсоюзной борьбы и отодвинули ее в область стачек, не связанных с политикой. В письме Фридриху Вольте от 23 ноября 1871 года Маркс четко разграничивал соотношение между экономическим и политическим движением. Маркс писал: "...стремление с помощью стачек и т. п. принудить отдельных капиталистов на какой-либо отдельной фабрике или даже в какой-то отдельной отрасли промышленности ограничить рабочее время есть чисто экономическое движение; наоборот, движение, имеющее целью заставить издать закон о восьмичасовом рабочем дне и т. д., есть политическое движение. И, таким образом, из разрозненных экономических движений рабочих повсеместно вырастает политическое движение, то есть движение класса, стремящегося осуществить свои интересы в общей форме, то есть в форме, имеющей принудительную силу для всего общества. Если эти движения предполагают некоторую предварительную организацию, то они, со своей стороны, в такой же степени являются и средством развития этой организации".

За день до смерти Роза Люксембург еще раз подтвердила свое глубокое убеждение в том, что "экономическая борьба - - этот вулканический источник, постоянно питающий революционную классовую борьбу, -- пока что находится в самой начальной стадии".

Среди изобретателей и критиков "люксембургианства" на значительном расстоянии мы видим и самого Ленина. Каталог ошибок Розы Люксембург в его "Заметках публициста" -- возможно, это последняя работа Ленина - включает независимость Польши, отношение к меньшевизму, теорию накопления капитала и т. д. Однако там нет ни слова о стихийности и массовой стачке[13]. Очевидно, Ленин считал, что эти ошибки относились лишь к отдельным аргументам, которые вовсе не затрагивали сущности содержания ее теории. Осмысление ее концепций, понимаемых как ошибки, показывает, что и для Ленина вопрос об организации не может быть разрешен в плане технико-организационных мер, но должен пониматься как политическая тема, не допускающая мысли о том, что здесь можно абстрагироваться от конкретной социальной и исторической обстановки.

Полемика между Лениным и Розой Люксембург по вопросам организации, о значении массовой стачки и стихийности и т. д. может в какой-то мере принести пользу, если сами отношения между стихийностью и организованностью рассматривать как исторически определенные, подчиненные исторической диалектике; нет единого правила поведения, установленного раз и навсегда и подходящего к любой ситуации. Как бы это ни было обусловлено конкретными социальными обстоятельствами, тем не менее можно сказать, что Ленин в основном рассматривает структуру революционного процесса с точки зрения организованности, а Роза Люксембург анализирует ее с точки зрения стихийности и инициативы масс. Но это не просто разница в оценках, акцентах, это принципиальная разница, которая характеризует направление мысли двух теоретиков, начиная с логической и гносеологической постановки проблем. Это результат конкретных и сложных социальных условий, в которых развертывается классовая борьба. Для Розы Люксембург она в постоянной конфронтации как с бюрократическим центром Каутского, так и с реформистскими тенденциями социал-демократической партии и профсоюзов; и то, и другое влечет за собой фатальные последствия, заключающиеся в том, что руководящий аппарат все более отдаляется от революционных нужд и стремлений масс. Для Ленина - - это постоянное осмысление сложной действительности, в которой еще недостаточно развитой пролетариат должен завоевать и утвердить свою организующую роль вождя по отношению к крестьянству и мелкобуржуазным массам. Эта раз от раза специфическая логика исторической и социальной обстановки настолько глубоко пронизывает мысли Розы Люксембург и Ленина, что, только исходя из нее, можно понять, ценой каких усилий приходилось им усваивать, перерабатывать и обобщать опыт другой страны в ее борьбе за освобождение рабочего класса. Как известно, Роза Люксембург почти все свои конкретные идеи о массовой стачке выдвинула на основе опыта России, а Ленин до 1914 года подчеркивал образцовую организованность немецкой социал-демократии.

Люксембург понимает массовую стачку как форму стихийного, непосредственного и творческого выражения опыта и потребностей рабочего класса. По ее мнению, моменты стихийности в каждой массовой стачке не противоречат убеждению, бытующему среди анархистов и профсоюзных бюрократов, согласно которому можно искусственно вызвать массовую стачку и использовать ее как политическое орудие, подходящее для любого случая; более того, поставив массовую стачку в центр своей теории, она одновременно дает оценку материалистической диалектики как "специфического способа мышления сознательного пролетариата, борющегося за свои права". Ее понимание марксистской диалектики имеет особый оттенок: она возвращается к требованию Маркса следовать от абстрактного к конкретному, что противоречит традициям европейской мысли, традициям, возрождение которых она видит не только в среде немецкой социал-демократии, но и в ленинской теории партии. Таким образом, если Роза Люксембург имеет так мало общего с неприязнью к философии, с "отказом от всяческих мысленных фантазий" своего друга Меринга, то столь же мало взгляд ее обращается и к систематическому развитию категорий диалектики, соответствующих "замкнутой концепции мира". Конечно, дело тут не только в недостатке времени и не только в формировании ее личности. Для нее диалектика является именно, как считает Гегель, методом, формой, сознанием самодвижения содержания. Поэтому ее способ анализа социальных отношений и классовой борьбы не обращен "вверх", к идеям, программам, организационным директивам, центральным комитетам и, следовательно, никогда не является идеалистическим. Наоборот, аналитические понятия критики политэкономии обращены у нее "вниз", к конкретному опыту масс и отдельных личностей. Лелио Бассо точно указал на этот основной пункт диалектической концепции Розы Люксембург: "Деятельность Люксембург состоит именно в попытках увязать диалектический метод Маркса с сутью классовой борьбы, превратить его не только в метод интерпретации истории и анализа современного общества, но и в прикладной метод для создания истории, то есть применить его к действиям широких масс и сознательному построению будущего. Как мало кто из других марксистов, она воспринимала действительность и историю диалектически".

Здесь возникает вопрос, действительно ли программа Розы Люксембург, заключающаяся в том, чтобы обратить категории критики политэкономии к массам, к их опыту и формам их действий, находит свое выражение в контексте, в котором она должна была показать хорошие результаты, то есть в ее книге "Накопление капитала". По этому поводу необходимо высказать еще некоторые соображения.

3. "Накопление капитала" и революционная сила неравномерного развития

Известны вступительные лекции Розы Люксембург по популяризации политической экономии, которые она читала в партийной школе. Когда надо разъяснить категории политической экономии массам, то речь идет вовсе не о вульгаризации. Когда незадолго до начала первой мировой войны была опубликована ее работа о теории накопления, задуманная как вклад в дело экономического объяснения империализма, она встретила почти единодушное осуждение со стороны "экспертов" ортодоксального марксизма во главе с австромарксистами и Каутским. Роза Люксембург была удивлена их столь единодушным и мощным сопротивлением: она считала, что в ее книге лучше сформулированы и применены к развитию капитализма некоторые очевидные истины теории Маркса в соответствии с тенденцией его внутреннего развития.

Позднее к критикам теории накопления Розы Люксембург, к которой свободно подходила этикетка "теории недопотребления", уже осмеянной Марксом, по разным мотивам и с различными критическими результатами присоединились и ленинцы. В своей книге о позднем капитализме Эрнест Мандель еще раз вернулся к проблемам, поднятым в этих дискуссиях, и со своей стороны объединил Розу Люксембург и ее критиков, основываясь на главной общей ошибке: ошибочной оценке познавательной функции Марксовой схемы воспроизводства, выведенной из второй книги "Капитала" (в особенности из глав 18-21). Необходим был особый анализ, для того чтобы рассмотреть, является ли формулировка теории империализма, увязанная с критикой и развитием схем воспроизводства, данных Марксом, верной или нет. Здесь нас интересует лишь методологическое направление анализа Розы Люксембург.

Борьба Розы Люксембург направлена против теоретического эпигонства "экспертов по официальному марксизму" II Интернационала. Они свели теорию Маркса и прежде всего схемы воспроизводства к формулам, не имеющим ничего общего с жизнью и реальностью, и с их помощью упражнялись в математических и филологических остротах. Действительно верно, что Маркс, анализируя воспроизводство, в особенности расширенное воспроизводство, всего капитала, оперирует упрощениями и абстракциями, которые он применяет в методологических целях. Самая важная из этих абстракций состоит в том, что предполагается, будто капиталистическое общество во всех его частях в итоге состоит из наемных рабочих и капиталистов. Допустимо ли применение логической схемы для объяснения некоего исторического этапа развития капитализма? Конечно же, нет. Но почему же Роза Люксембург не поняла этой простейшей мысли Маркса? Именно теоретическо-политические интересы помешали ей пойти по пути проведения различия между историко-эмпирическим и логико-систематическим анализом, на который указывали марксисты-"эксперты". Поэтому необходимо было "подвести под анализ накопления, как общего процесса, конкретную основу органического обмена между капиталом и его исторической средой". Центр тяжести ее анализа заключается в том, чтобы определить функцию некапиталистических элементов, все-то, что является случайным в капитализме, во внутрирыночных отношениях докапиталистических слоев и групп на внешней периферии потенциально колонизаторских стран. Стремясь к сверхприбыли, капиталист наталкивается на жесткие рамки внутреннего рынка, обусловленные ограниченным уровнем потребления. Роза Люксембург увидела слабую сторону Марксова анализа в том, что процесс накопления анализируется в пределах "замкнутой системы". Тем не менее она констатирует, что капитализм не только зарождается во внекапиталистической сфере, но и развивается в ней. Маркс учитывает этот факт в рамках "первоначального накопления", но не в связи с эпохой зрелого капитализма.

До тех пор пока капитализм может поглощать некапиталистические элементы с помощью колонизации других стран и собственных регионов, а также путем насилия и создания новых рынков, он способен на расширенное воспроизводство и накопление на все более расширяющихся уровнях. На этапе, когда он создаст мир по своему подобию, он в то же время объявит о часе своего заката. Он переживает застой, перестает быть историческим носителем развития производительных сил и окончательно подходит к своему историческому пределу в международном масштабе, поскольку накопление исключительно в условиях капитализма невозможно.

Роза Люксембург весьма четко понимает революционное измерение неравномерности развития; ей не удается связать концепцию общества, целиком проникнутого капиталистическими отношениями, в котором существуют только наемные рабочие и капиталисты, с мыслью о более или менее самостоятельном характере структуры потребностей потребителя, которая впервые была порождена капиталистической основой и постоянно на этой основе воспроизводится. Потребители, создающие сверхприбыль, необходимую для накопления, согласно ее концепции, должны происходить из некапиталистических сфер. Отличительная черта империализма, этой последней конкурентной схватки за капиталистическое господство в мире, за раздел остальной некапиталистической части мира, есть "перенесение решающей борьбы во имя экспансии из местностей, которые являются ее объектом, в страны, где она зародилась; это, между прочим, является специфическим признаком того, что круг развития начинает замыкаться".

В своих политических работах Роза Люксембург раскрывает историческую диалектику в рамках капиталистического производства, когда анализирует массовую стачку пролетариата и проблему его организации. Эта диалектика, по правде говоря, могла бы соответствовать логике капитала, но не конкретно-историческому развитию, то есть развитию, соотнесенному с революционной практикой. С исторической точки зрения капиталистические отношения необходимо приходят в упадок при соприкосновении со своей противоположностью, то есть с элементами некапиталистическими и случайными 6 сравнении с логикой капитала. Таким образом, во всемирно-историческом плане Роза Люксембург правильно ограничивает социальную революцию теми областями, где капитал встречается с докапиталистическими формами общества; все автономные революции прошлого происходили в этих областях. "Начиная с первого момента развития капитала, имеет место стремление к экспансии за счет некапиталистических слоев и стран, разрушение ремесленного и крестьянского хозяйства, пролетаризация промежуточных слоев, колониальная политика, "политика открывания дверей", вывоз капитала. Только путем постоянного распространения капитализма на новые области производства и новые страны с самого начала становились возможными развитие и существование капитализма. Но экспансия в своем мировом натиске приводит к столкновению между капиталом и докапиталистическими общественными формами. Отсюда - - насилие, война, революция, словом, катастрофа, которая составляет жизненный элемент капитализма от начала до конца".

Но и здесь ничто не происходит механистически. Все зависит от сознательности и боевого духа пролетариата на этой стадии катастрофы. И тут для Розы Люксембург возникает альтернатива: "гибель культуры или переход к социалистическому способу производства".

4. Диалектика и политизация будничных интересов

Нечто вроде материалистического инстинкта предохраняет Розу Люксембург от того, чтобы чисто механистически применять безжизненные структуры диалектических категорий, в особенности категорий критики политической экономии, и этим самым избавляет ее от воспроизведения дуализма понятия и действительности, теории и практики, характерных для буржуазного образа мышления. То, что дуализма нельзя избежать, перепрыгнув через философию тождества, для нее очевидно: сознание означает всегда осознавать, следовательно, неотчуждаемым его объектом является материальность мира. Это реальное и гносеологическое значение внешнего мира, которым так гордятся теоретики отражения, не вызывает никакого сомнения; но оно говорит лишь о принципе материалистического мышления, а не о его реальных формах. Не путем подавления познающего субъекта, а с помощью простого воспроизведения явлений, как раз через исключительное его напряжение в процессе наблюдения и анализа, из которых, несмотря на интерсубъективность, необходимую для всякого объективного познания, абсолютно не могут быть выделены субъективные части истории индивидуального формирования, проявляется противоречивая структура динамичных материальных форм вещей и отношений. Роза Люксембург иллюстрирует это явление на примере изменения функций самой массовой стачки. "Таким образом, историческая диалектика - - утес, на котором зиждется весь социализм Маркса, -привела к тому, что анархизм, с которым была неразрывно связана идея массовой стачки, ныне сам стал в противоречие с практикой массовой стачки, и в то же время обратно массовая стачка, с которой боролись как с отрицанием политической деятельности пролетариата, оказывается ныне самым могучим оружием политической борьбы за политические права. Поэтому, если русская революция и требует коренного пересмотра старой точки зрения марксизма по отношению к массовой стачке, то здесь все же в новой форме побеждает марксизм со своими общими методами и взглядами".

Для Розы Люксембург идеалистическая мысль - - это не просто философское течение, которое достаточно было бы охарактеризовать с помощью определенных гносеологических посылок, например о статусе внешнего мира, независимого от сознания; идеалистическая мысль, скорее, указывает на простейшие будничные ситуации, богатые, однако, своими политическими последствиями. Вплоть до своей последней незаконченной работы об Октябрьской революции, к которой Роза Люксембург неоднократно возвращалась в частных беседах, постоянно подчеркивая необходимость стихийных действий, инициативы, самостоятельной организационной работы масс, она старалась предупредить, что между тенденцией движения в верхах, в организациях и в центральном комитете и реальной тенденцией движения масс может возникнуть опасность того разрыва, которого будет трудно избежать даже во время взрывных революционных ситуаций, когда распадается господствующая система классового общества и возникает опасность нанести ущерб конечной цели социализма. Это только две стороны одной и той же действительности, и у Розы Люксембург одна и та же исходная точка, когда она объявляет бой как оппортунизму и ревизионизму немецкой социал-демократии и немецкого профсоюзного движения, пораженных "парламентским кретинизмом", так и ультрацентрализму, наличие которого она подозревает в ленинской концепции партии. В обоих случаях она боится разрыва между организованностью и стихийностью, где стихийность означает не просто форму возникновения стачки для защиты непосредственных интересов пролетариата, а имя собирательное для всего того, что составляет жизненные условия пролетариата: надежды, желания, нужды отдельного пролетария в его повседневной практике и способ, с помощью которого все эти различные моменты собираются воедино и организуются без вмешательства какого бы то ни было педанства, столь ненавидимого ею, для дрессировки масс извне.

Правда, Роза Люксембург не анализировала в деталях психологию пролетариата в классовом обществе, но она указала на важнейшее направление исследования проблемы, которая имела большое значение уже в 1914 году и которая с исторической точки зрения станет еще острее в связи с возникновением фашизма. Если будничным интересам и нуждам людей не придается политической окраски, если ежедневно с помощью стихийных коллективных действий не разрываются цепи капиталистического товарного производства, восстанавливающего людей друг против друга там, где эти цепи существуют -- на заводе, в семье, в школе, в свободное время, - то исчезает материальная база, весьма хрупкий фундамент классового сознания, которое выступает в качестве обычного сознания, в качестве способности понять структуру классового общества и исторические задачи пролетариата. "Мы должны действовать снизу, и это в точности соответствует как массовому характеру нашей революции, так и коренным целям, лежащим в основе общественного устройства, соответствует характеру настоящей пролетарской революции в том, что мы должны завоевать политическую власть не сверху, а снизу".

Эта постоянная для Розы Люксембург формулировка -"действовать снизу" - в любой момент и при любом стихийном действии рабочих никогда не вызывает у нее подозрения в анархизме (наоборот, анархисты, по крайней мере в той степени, в какой они считают себя пропагандистами действия, по словам Розы Люксембург, поступают в точности как бланкисты, то есть "сверху") и в контексте данной цитаты на самом деле выражает критику идеи, согласно которой можно в соответствии с типом буржуазной революции свергнуть официальное правительство в центре власти и просто-напросто заменить его представителей. Эта формулировка гораздо шире. Для Розы Люксембург основной, неизменно демократический характер организационной структуры пролетарских организаций (наравне с демократической структурой социалистической революции вплоть до диктатуры пролетариата) не только постулат, вытекающий из идеи о конечной цели освобождения человечества от гнета и эксплуатации, но и ее методологическая основа: любые недемократические организации или недемократическое пролетарское движение вступают в противоречие с материалистической диалектикой и даже в случае завоевания власти революционным путем в той или иной форме приводят к краху.

продолжение следует

#15 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 697 сообщений

Отправлено 25 Сентябрь 2014 - 11:33

5. Дисциплина как саморегламентация

О том, что значил этот синтез материалистической мысли и пролетарской демократии, можно судить по годам, непосредственно предшествовавшим приходу фашизма к власти: в то время как социал-демократические и коммунистические партии все еще с гордостью ссылались на рабочие массы и борющийся пролетариат, эти массы -- и не только мелкобуржуазные массы в узком смысле данного слова - - уже шли совсем в другом направлении. Действительно, изобретательно созданные организации, представляющие собой крупные блоки - - "общества в обществе", - нельзя было упрекнуть в отсутствии порядка и прекрасной организации житейских отношений пролетариев, которые зачастую - со дня рождения до смерти - - оказывались уже "рекрутированными" в различные организации, детские сады, молодежные организации, спортивные общества и т. д. Но этому порядку и строгой организации, призванным повышать боеспособность сознательных рабочих, недоставало именно свободной и спонтанной связи между их потребностями и самостоятельным коллективным участием, не хватало той формы самопорядка, которая, начиная от воспитания детей до массовой стачки, постепенно уводила бы отдельных пролетариев с точки зрения политической, идеологической и психологической из-под влияния господствующих классов. Там, где эта дисциплина и самодисциплина все еще остаются компонентами репрессивной буржуазной морали, даже если дисциплине придать иной смысл, все равно нетронутым остается психический аппарат отдельного человека, сформировавшегося в буржуазной семье, в ходе производственного процесса, под влиянием государства, остается его привязанность к властям, страх перед жизнью и т. д., с теми последствиями, что он всегда легко сворачивает; вправо. Пролетарская организация отличается от буржуазной в основном тем, что предполагает эмансипацию личности как основной элемент его стратегии борьбы.

Роза Люксембург весьма точно определила двойственность понятия дисциплины, в которой момент солидарности и сотрудничества перерастает в командную власть, действующую извне, или же проникает внутрь и перерастает в покорность авторитетам в том случае, если действия теряют основу стихийной самоорганизации. С одной стороны, Роза Люксембург рассматривает массовую стачку как важную форму, характерную для эпохи классовой борьбы, которая обязательно появляется в соответствии с определенным уровнем капиталистического развития и поручает социал-демократии "объяснить классовому сознанию рабочих эту тенденцию развития, с тем чтобы поставить рабочих на высоту их задач, просветить народные массы, поднять их дисциплинированность, зрелость, решительность и активность"; не случайно Роза Люксембург связывает эту форму солидарной дисциплины с предшествующими стихийными действиями масс, которые являются ее материальным фундаментом. С другой стороны, она выступает с критикой попытки Ленина превратить дисциплину в центральный элемент организации. Эта критика была резкой, но, конечно, несправедливой с исторической точки зрения и предвосхищала последующие тенденции развития. "Пролетариат можно воспитать в духе новой дисциплины, в духе добровольной социал-демократической самодисциплины, лишь вырвав с корнем рабское чувство той дисциплины, в духе которой воспитало его капиталистическое государство и которую оно передало ему, просто передав командный жезл из рук буржуазии в руки центрального комитета социал-демократии, а вовсе не привязывая его к ней".

Если буржуазное государство не может быть просто принято пролетариатом и использовано в его интересах, в равной степени недостаточно переделать в социалистическом духе дисциплину, навязанную пролетариату буржуазным обществом, для того чтобы лишить ее классового характера. Для Розы Люксембург нет сомнения в том, что дисциплина необходима в борьбе за освобождение пролетариата, но она требует "с корнем вырвать этот рабский дух дисциплинированности", практически искоренить те модели поведения и тот способ мышления, которые были привиты заводом, семьей, казармой, бюрократией и частично уже стали плотью, проникли в глубь жизни трудящихся. Без некоторых практических попыток, идущих вразрез с авторитарностью, более того, без политической фантазии подобное "искоренение" невозможно. Именно к этому особому аспекту революционной политики относится фраза Маркса: "Каждый шаг действительного движения важнее дюжины программ".

После публикации в "Искре" статьи "Организационные проблемы русской социал-демократии" (июль 1904 года), которая, собственно, представляет собой призыв понять историческую относительность организации и ее живую связь с жизнью, Роза Люксембург постоянно указывала на тот факт, что партия Ленина была построена на принципе демократического централизма, поскольку была вынуждена действовать в социальных условиях отсталой России и решать дополнительные задачи, несколько отличающиеся от задач, стоявших перед социалистическими партиями высокоразвитых промышленных стран. Насколько точно она поняла одно из самых важных положений ленинской концепции партии, отмечая, что вообще партия должна прежде всего создать "политическое сырье, которое обычно готовится буржуазным обществом", подтверждается самим Лениным, который отмечает: "Отрицать партийность с точки зрения коммунизма значит делать прыжок от кануна краха капитализма (в Германии) не к низшей и не к средней, а к высшей фазе коммунизма. Мы в России переживаем (третий год после свержения буржуазии) первые шаги перехода от капитализма к социализму, или к низшей стадии коммунизма... Уничтожить классы - значит не только прогнать помещиков и капиталистов- это мы сравнительно легко сделали -- это значит также уничтожить мелких товаропроизводителей, а их нельзя прогнать, их нельзя подавить, с ними надо ужиться... Они окружают пролетариат со всех сторон мелкобуржуазной стихией, пропитывают его ею, развращают его ею, вызывают постоянно внутри пролетариата рецидивы мелкобуржуазной бесхарактерности, раздробленности, индивидуализма, переходов от увлечения к унынию. Нужна строжайшая централизация и дисциплина внутри политической партии пролетариата, что бы этому противостоять, чтобы организаторскую роль пролетариата (а это его главная роль) проводить правильно, успешно, победоносно".

Из этого определения роли партии вытекают две дополнительные задачи, присущие партии большевистского типа и необходимые для производства "политического сырья", которого не произвела русская буржуазия (исключение составляют лишь несколько крупных промышленных центров): 1) сохранить организационное единство и руководящие позиции промышленного пролетариата, находящегося в окружении подавляющего большинства крестьянства и мелких товарных производителей и постоянно испытывающего как политическое, так и идеологическое влияние последних; 2) сохранить идею партии - - воплощение дисциплины и здоровой морали, которая хоть в малой степени предвосхищает нормы поведения, необходимые для неизбежного процесса индустриализации всего русского общества. Очевидно, что предостережение Ленина об опасных последствиях отказа от дисциплины, от неизменной линии поведения тем более важно для общества, в котором население в основном должно еще только воспринять нормы производственной дисциплины, проверенной в ходе капиталистического развития в тяжелых исторических условиях, в процессе интериоризации и воспитания.

Эти условия значительно изменились в индустриально развитых капиталистических обществах и намного превзошли ту стадию, о которой писала Роза Люксембург. Для исторической обстановки, в которой действует рабочее движение, характерен тот факт, что везде, где оно твердо связано с типом партии, утвердившимся в ходе Октябрьской революции, но в период сталинизма основательно изменившимся в сторону централизма, от отдельных организованных групп или первичных движений отделяются стихийные элементы, которые ориентируются на освобождение масс и иногда становятся движущей революционной силой даже внутри самих партий. Подобные явления, наблюдающиеся уже более десяти лет в различных капиталистических странах, а также и в странах "третьего мира", можно сказать, только метафорически связаны с левым радикализмом, о котором писал Ленин. Скорее всего, они указывают на то, что в настоящее время структура революционных процессов изменилась и что подобные процессы обрели черты децентрализаторской практики в гораздо большей степени, чем это можно было предположить в 20-е годы.


6. Демократия Советов

Если в начале XX века, судя по дискуссии о массовой стачке, единодушным было мнение некоторых социал-демократических, а затем и некоторых коммунистических партий о том, что невозможно в частном порядке отменить частную собственность и что массовая стачка может быть лишь политическим средством обороны, средством защиты прав, завоеванных рабочим классом, и защиты демократических институтов, то в настоящее время массовая забастовка характеризуется двумя новыми элементами: растущим стремлением к стихийному овладению средствами производства, поскольку общественное богатство, произведенное на массовой основе, оставляет все меньше возможностей для оправдания "ограниченной базы" этого способа производства, и желанием связать воедино и утвердить собственные потребности и интересы, которые с трудом можно поколебать идеологическими рассуждениями об общем благе, организованными отвлекающими действиями, вытекающими из положения самого класса, и с помощью воспитания. В этой стихийности, в этой непосредственности, которые зачастую исключаются из общесоциального и исторического опосредствования, эти два элемента представляют собой часть революционного нетерпения, но все чаще и чаще считаются компонентами самого революционного процесса. Они являются формами действий во имя освобождения личности, и этого нельзя уже откладывать до великого часа революции. Уже до революционного переворота всего общества они-не только организационные формы самовоспитания, но и органы борьбы и органы власти с функциями контроля. В качестве таковых они постоянно находятся под угрозой, и, естественно, не только в предреволюционный период.

То, что Роза Люксембург говорит о Советах рабочих и солдат Ноябрьской революции в Германии, относится к основным проблемам, перед которыми оказываются органы, выражающие интересы, волю и сознательность рабочего класса, и которые обязательно должны однозначно, раз и навсегда, определить их особые исторические задачи, но не организационную структуру. На Учредительном съезде КПГ Роза Люксембург подчеркивала: "Только осуществляя власть, массы научатся пользоваться ею. Иного средства научить этому не существует. К счастью, нас уже миновали те времена, когда говорилось, что необходимо воспитывать пролетариат в духе социализма. Воспитывать пролетарские массы по-социалистически, то есть произносить речи и распространять листовочки и брошюрки". А перед этим она предупреждала: "Мы должны готовиться снизу к тому, чтобы придать Советам рабочих и солдат такую силу, чтобы при свержении правительства Эберта - Шейдемана или ему подобного это явилось бы лишь заключительным актом. Завоевание власти не происходит одним махом, но идет постепенно, путем проникновения в аппарат буржуазного государства, овладения всеми позициями и защиты ее когтями и зубами... Мы должны вести борьбу шаг за шагом, врукопашную, в каждом государстве, в каждом городе, в каждой деревне, в каждой общине, чтобы передать в руки Советов рабочих и солдат все инструменты государственной власти, по частям вырванные из рук буржуазии".

Если проблема власти ставится как проблема ежедневной борьбы и возникает альтернатива -- продолжение революции вплоть до захвата всей социальной власти или же контрреволюция, тогда, естественно, борьба идет поэтапно, от позиции к позиции, и обострение классовой борьбы, которая таким образом продвигается вперед медленными шагами, угрожает Советам в целом. Но здесь не ставится проблема реформистского поворота, интеграции организационных форм, подобных Советам, в систему существующей власти, которая актуальна сегодня преимущественно в капиталистических странах. Мало найдется партийных теоретиков и представителей сектантских суррогатов партии, которые не выдвигали бы этого обвинения в интеграции. Чем более сектантски они настроены, тем с большей уверенностью и решительностью заявляют, что борьбу нельзя проводить поэтапно, от позиции к позиции, с помощью первичных организаций и других организационных форм, осуществляющих в данной системе власти лишь часть задач Советов (например, самообразование и контроль), но что борьба и школа кадров -- это только подготовка к великой битве, в которой будет командовать авангард.

По этому поводу необходимо сделать несколько принципиальных замечаний. Любая реформа, любое частичное изменение в системе существующей власти - - идет ли речь о завоевании новых прав или о защите завоеванных, об утверждении права на самоопределение и на совместное принятие решений, о "гуманизации" производства, которой требует рабочий класс или же которую навязывает капитал для повышения производительности, - - в условиях капиталистического производства и валоризации имеют противоречивые и противодействующие функции. Они могут служить и интеграции, и смягчению классовой борьбы, но они могут также и заложить основы новых конфликтов, обострить классовую борьбу. Капитализм постоянно создает потребности, которых он не может полностью удовлетворить на капиталистической основе. Таким образом, "автономные сферы", которые трудящиеся отвоевывают в процессе производства, постоянно снижают чувство подчинения и страха и служат делу повышения роста их самосознания и требований. При желании истолковать эти процессы только в смысле возросшей стабильности капитализма надо было бы предположить, что с помощью этих изменений в процессе производства и с помощью социальных реформ капитализм можно иммунизировать против кризисов. Это означало бы отрицание исторического опыта и замену анализа общества политической мифологией.

Как бы ни стремились определить формы организаций, имеющих целью самоуправление, самоопределение, контроль и демократию трудящихся, во всем их многообразии они являются эпохальными формами освобождения угнетенных, эксплуатируемых и неимущих во всем мире. Партии или другие организации, которые не имеют этих форм в их основании и составных частях, сходят с пути демократизации пролетариата. По этому вопросу Роза Люксембург сформулировала историческую программу, сохранившую актуальность и до сегодняшнего дня. В промышленно развитых капиталистических странах вновь возникают дискуссии о демократии Советов. Романтическое восхищение самоуправлением югославских трудящихся сильно уменьшилось; сейчас есть уверенность в том, что революционные Советы Октября, естественно, нельзя перенести в высокоразвитое индустриальное общество. Тем не менее, если очевидно, что никакой из существующих в настоящее время социальных порядков не построен в соответствии с первоначальной идеей Советов, она не потеряла своей могучей привлекательной силы, и вовсе не потому, что кое-какие мелкие группы утопистов, игнорирующих объективные законы индустриального общества, продолжают ее пропагандировать. Идея самоуправления через Советы завоевывает почву, когда система политической власти несет в себе зародыш краха, когда партийная бюрократия или представительные органы буржуазного государства, ставшие автономными, не в состоянии выразить самых обычных интересов подавляющего большинства народа. Небрежный намек на падение Баварской Советской республики, на подавление Советов в России, на бюрократические тенденции в органах самоуправления трудящихся Югославии не является обоснованным возражением против идеи непосредственной демократии. Даже самым прогрессивным буржуазным демократиям понадобились века для их утверждения. И невозможно, чтобы построение социалистических демократий, стремящихся уничтожить политическое господство как таковое, политику как отдельную сферу в области разделения труда, далекую от жизненных отношений в обществе, потребовало меньшего времени.

7. Организация - форма посредничества между социальностью и сознанием

Уже говорилось, что для Розы Люксембург не существует абстрактной альтернативы между стихийностью и организацией; все зависит от конкретного исторического посредничества. И это видно из специфической концепции Розы Люксембург об организации. Как и во всех ее тезисах, решительную роль играют здесь нюансы. Кстати, немало недоразумений по поводу теории Розы Люксембург возникло из-за того, что ее диалектическую мысль пытались загнать в схемы логико-формальных дефиниций. Кроме того, в силу этих формальных определений партия рассматривается как воплощение постоянных свойств, не меняющихся ни при какой обстановке, из которых можно вывести ее революционную сущность. Мнение, что все действительно исторические понятия определить нельзя (идеалистическая философия), является общим и для Розы Люксембург, и для Ленина. То, что невозможно однозначно определить исторические понятия, относится, в частности, и к таким, как "организация" и "партия". Если Лукач определял организацию как "форму посредничества между теорией и практикой" (что при более внимательном рассмотрении и если представить теорию как воплощение полного сознания социальной общности и исторической миссии пролетариата означает в еще большей степени механистический перенос считающейся всегда правильной теории на, практику), то для Розы Люксембург организация является "формой посредничества между социальностью и сознанием". Организация, партия, социал-демократия -- все это ступени посредничества, с которыми согласуются революционные теории рабочего движения, в которых обретают сознание революционные действия масс и к которым относится каждый шаг реального движения к конечной цели, то есть уничтожению классового господства. Роза Люксембург понимает социал-демократию (которая в то время была синонимом партии) скорее как процесс, а не раз и навсегда застывшую структуру. "Пролетарское движение не все и не сразу стало социал-демократическим даже в Германии, но оно становится таким с каждым днем, постоянно преодолевая крайности анархизма и оппортунизма, эти преходящие моменты движения социал-демократии, которую следует рассматривать как процесс".

Организация вмешивается в этот процесс, создавая и на основе опыта и форм борьбы пролетариата в некотором смысле предвосхищая и иллюстрируя их революционные моменты в перспективе достижения конечной цели.

Роза Люксембург пишет: "В основном тактика борьбы социал-демократии в общих чертах не "придумана". Она - результат многих великих творческих свершений классовой борьбы, зачастую самой обычной, но которая тем не менее экспериментирует. Так же и тут несознательное предшествует сознательному, логика объективно-исторического процесса предшествует субъективной логике его главных действующих лиц".

Подобная концепция организации непригодна для случайных и преходящих выступлений, но допускает диалектику тождества и нетождества, вполне определенные революционные цели и самый разнообразный и неожиданный опыт масс. Отсюда максимальное внимание к изменениям, тенденциям, конфликтам, ускоряющим или замедляющим революционный процесс.

Стихийность и организация не соотносятся чисто внешне, а, скорее, содержат свою имманентную диалектику. Если попытаться изолировать их одну от другой или установить между ними какую-то тождественность, может случиться, что в ходе их исторического развития они могут перейти в свою противоположность. Если пролетарская организация отрывается от масс (это, во всяком случае, не одно и то же, что потеря числа членов и голосов), она почти обязательно вызывает стихийные действия трудящихся, которые могут обратиться и против нее. Если стихийность отрывается от организационной силы рабочего класса, она впадает в организационный фетишизм сектантских групп или в механистичность различных движений протеста, которые вспыхивают и тут же гаснут, групп, не расположенных и не способных вести ни длительную теоретическую, ни практически-организационную работу. Всю свою жизнь Роза Люксембург вела решительную борьбу в двух направлениях: против бюрократического оппортунизма и против сектантской стратегии, ведущей к изоляции масс. Тем не менее ей абсолютно чужд образ мысли, свойственный руководящему составу, и чужда боязнь, присущая организациям, построенным по моделям буржуазной иерархии, которые видят угрозу в любом действии, не контролируемом или же не предпринятом по инициативе партии. Ее вера в способности и опыт масс подразумевает уверенность в том, что массы в состоянии исправить собственные ошибки. "Неверные шаги реального рабочего революционного движения в историческом плане несравненно плодотворнее и ценнее самого лучшего „центрального комитета"".

К этому следует добавить, что "революционный инстинкт" и логика исторической обстановки вынуждают даже революционеров действовать по таким законам, которые сводят на нет их прекрасно задуманные планы. В своем "Введении к работе К. Маркса „Гражданская война во Франции"" (1891) Энгельс подчеркнул связь между планами и реальной практической деятельностью прудонистов и бланкистов, которые составляли большинство в Парижской коммуне. "Но гораздо более поразительно то, насколько часто Коммуна поступала правильно, несмотря на то, что она состояла из бланкистов и прудонистов. Разумеется, за экономические декреты Коммуны - и за их достоинства и за их недостатки - прежде всего несут ответственность прудонисты, а за ее политические действия и промахи - - бланкисты. Как это обычно бывает, когда власть попадает в руки доктринеров, и те и другие делали, по иронии истории, как раз обратное тому, что им предписывала доктрина их школы".

Роза Люксембург понимает партию не как раз и навсегда установленный институт, единственный активный центр руководства революционным процессом, но как нечто развивающееся, в чем сохраняются, осмысливаются и развиваются далее коллективный опыт и попытки рабочего класса организоваться, которые с помощью материалистической диалектики направляются к конечной цели. "Организация, разъяснительная работа и борьба здесь не разделяются механически и даже временно, как у бланкистов"; скорее, они образуют противоречивое единство, разные аспекты одного и того же диалектического процесса. Нельзя - - как это пытались многие - - сделать из Розы Люксембург просветительницу-идеалистку, которая считает возможным победить классовое общество одной лишь силой убеждения, однако пафос просветительства накладывает настолько определенный отпечаток на ее мысль, что это чувствуется даже в организационных вопросах. Так, она считает, что борьба против оппортунизма в пролетарской партии и профсоюзах - - это исключительно интеллектуальная борьба и ее нельзя разрешить с помощью организационных мер. В равной степени она выказывает и отвращение к исключению из партии и к дисциплинарным мерам. (Требование об исключении Бернштейна для нее совершенно не типично.)

Эта антибюрократическая страсть характеризует уже первое столкновение Розы Люксембург с Лениным. Ее интересует не абстрактная дискуссия по организационным вопросам или, как говорит Ленин в своем ответе на ее критику, защита "элементарных положений любой системы, любой мыслимой партийной организации", а, скорее, политическое направление, проводимое организацией в конкретных социальных условиях. Если обычно можно сделать какие-то обобщения на основе определения исторического содержания и задач организации, то возможно свести их и к формальному принципу, богатому политическими последствиями: чтобы выполнять свои исторические задачи, политические организации должны строиться "снизу", последовательно демократически. Такова точка зрения партии, исходящая из ее задач, а не из чисто организационных принципов. Эту же точку зрения мы можем найти и у Ленина, хотя она и модифицирована наличием идеи руководства, против которой, естественно, выступает Роза Люксембург. По ее словам, "единственная вещь, которую партия борьбы сознательного класса, то есть социал-демократия, а также и профсоюзы, стоящие на почве классовой борьбы, могут позволить себе сделать "по собственной воле", - это именно попытаться заранее отдать себе отчет в исторических, социальных и политических условиях, которые вызывают необходимость рождения форм классовой борьбы, способствующих сознательному участию в развитии, и возглавить ее движение в исторически необходимом направлении".

Роза Люксембург никогда не сомневалась, что в борьбе за власть необходима пролетарская партия, но считала, что ответ на организационные проблемы может быть дан только на основе стихийной самоорганизации масс. Партия действительно "важный фактор, но только один фактор среди множества других". Конечно, она недооценивала влияния бюрократических организаций, препятствующих накоплению опыта и развитию масс, поскольку была уверена, что эта паразитическая бюрократия и ее вожди отступят при первой же атаке пролетарских масс. Несомненно, Роза Люксембург полностью ошибалась в крестьянском вопросе - - на который Ленин пытался ответить лозунгом: "Вся земля крестьянам!"- что почти невозможно оправдать с точки зрения социализма, поскольку в условиях первой социалистической революции она все рассматривала, исходя из конечной цели социализма, а не из реальных возможностей конкретного революционного развития. В борьбе против откровенно собственнических интересов русского крестьянства, его вековой мечты о собственной земле, которую необходимо было удовлетворить прежде всего, чтобы активно вовлечь крестьян в революционный процесс, никакая власть не имела бы успеха в стране. И возможно, Роза Люксембург даже не отдавала себе отчета в том, насколько необходима большевистская партия на определенных этапах Октябрьской революции, в особенности в деле разгрома контрреволюции. Само собой разумеется, что приписывать Розе Люксембург органистическую концепцию революции, связанную с буржуазными революциями прошлого -- как пытался это сделать молодой Лукач в решительной и смелой попытке освободиться от своего прошлого критика культуры и доказать, что он действительно является ленинцем, -- абсолютно неверно. Именно в работе Розы Люксембург, на которой Лукач пытается основать эту критику, все противостоит идее органического развития революционных процессов: "Реальная обстановка русской революции через несколько месяцев достигла кульминации в виде альтернативы: победа контрреволюции или диктатуры пролетариата, Каледин или Ленин. Такова объективная обстановка, очень скоро проявляющаяся в любой революции, после того как пройдет первое революционное опьянение, и явившаяся в России следствием жгучих вопросов о мире и о земле, разрешение которых в рамках буржуазной революции было невозможно".

Что органистического в этой оценке решающей ситуации до и во время Октябрьской революции? В чем состоит буржуазная характеристика этой революционности, если Роза Люксембург утверждает как раз обратное? На этот и подобные вопросы есть только один ответ: эта первая критика в адрес Розы Люксембург уже показывает ростки марксизма, переродившегося в легитимистскую науку. Подобная критика никогда не отваживается безоговорочно трактовать то, что она критикует. Она всегда витает над критикуемым предметом она критикует позиции тех, кто не смог их удержать; она тщательно заботится о подтверждении и оправдании собственных выводов, в которых заметны явные натяжки. Даже Лукач не заинтересован в том, чтобы понять Розу Люксембург в рамках ее особой деятельности, ее особой системы теоретического и практического выбора, то есть понять ее более имманентно. Он заинтересован лишь в одном: на примере Розы Люксембург показать правоту ленинизма. Такой способ аргументации, который всегда выводится и устанавливается априори, с помощью исторических аксиом, как говорил об этом Сталин, до последнего времени был весьма типичным для дискуссий с Розой Люксембург. Чтобы ответить на упрек в органистической идее революции, стоит как раз из работы, которую цитирует Лукач, привести одну цитату. Роза Люксембург вполне ясно представляет себе то положение в революции, когда действует политика силы, но ни слова не говорит о том, что революционный процесс проходит каким-то органическим образом. "Тут русская революция только подтвердила основной урок любой великой революции, чей жизненный закон гласит: или двигаться вперед решительно и быстро, железной рукой круша все препятствия и постоянно расширяя собственные цели, или же очень быстро быть отброшенной гораздо дальше отправной точки и раздавленной контрреволюцией. Мешкать, возвращаться к уже достигнутым рубежам, удовлетворяться первыми полученными результатами в революции невозможно. И кто хочет перенести на революционную тактику домашний здравый смысл парламентских перепалок, только показывает, что психология, сам закон жизни революции ему чужды и что весь исторический опыт для него -- это книга за семью печатями".

Именно эта конкретная историческая диалектика стихийности и организации определяет закон революции. Эта точка зрения приводит Розу Люксембург к суровой критике как идеи Каутского об "апокалипсической массовой стачке", которой якобы никак не должны предшествовать экономические и политические массовые выступления, в ходе которых рабочий класс учится, готовится и просыпается для сопротивления, так и теории революционных процессов, целиком оторванных от демократической основы. Те, кто ставит на одну доску эту демократическую структуру революционных процессов и органистическую идею, конечно, легко могут показать, что Роза Люксембург виновна в непростительной переоценке "органического" в революционном поведении. Для Розы Люксембург, наоборот, в первую очередь важна активность масс в подобных движениях. Таким образом, не может быть никакого сомнения в том, что создание Советов, восходящее к опыту революции 1905 года, вовсе не было результатом некоей инициативы со стороны партии, даже если партия (именно в том смысле, как понимает ее Роза Люксембург) и оказала влияние на их структуру. Лозунг Ленина "Вся власть Советам!" основывался на том, что Советы являлись подлинными носителями политической власти в стране.

Распространенность форм революционной организации и попыток организации в настоящее время настолько широка, что любые претензии на монополию единого типа партии приводят к абсурду. Это те практические формы организации, рабочие органы, как их определяет Маркс, ссылаясь на построение общества и государства в период Парижской коммуны 1871 года, которые никто не может изобрести заранее и которые, естественно, обращаются к моделям и опыту прошлого, но в своей основе являются формами выражения политического опыта и истории освобождения масс, формами, незаменимыми и целиком зависящими от конкретных исторических и социальных отношений в определенных странах. Партия и профсоюзы, не воспринявшие этого основного элемента стихийной самоорганизации, как правило, низводятся до роли простейших органов контроля и дисциплины. Они начинают отделять политико-организационный элемент, присущий самим массовым выступлениям, от основы опыта масс и затем вновь вносить его в массы в форме директив, после чего, если стихийные действия не кончаются внезапно или их нельзя подавить с помощью административных мер, они в определенных случаях прибегают к действиям извне и применяют полицейские или военные меры. Очевидно, причина этого состоит в том, что пролетарские партии, построенные по принципу советского марксизма, исходят из предположения, что исторически результативные длительные действия могут привести к успеху лишь по инициативе партии. В истории рабочего движения нет ни одного примера, который показал бы, что подобная концепция не привела бы в конечном счете к краху. Роза Люксембург принадлежит к числу тех революционеров Западной Европы, которые считают, что самокритика отдельных лиц не является достаточной формой исправления решений, необходимых для того, чтобы помешать отходу партии от масс. С исключительной остротой Роза Люксембург анализировала бюрократические тенденции в качестве объективных механизмов, присущих даже самой революционной организации, действующей в условиях общества, производящего товары, и находящейся во враждебном окружении. Абстрагирование от законов, формализм и чисто технические решения угрожают жизни каждой организации, оторвавшейся от масс.

8. Пролетарская общественная сфера

Рассматривать массовую стачку и соотношение стихийности и организации, которая, в частности, развивается в такой стачке, как особую проблему, желая приравнять ее к другим, было бы действительно недопустимым упрощением теории Розы Люксембург. Для ее мысли, скорее, характерно именно то, что форма обновления и оживления диалектики Маркса не только в сочетании типа логико-систематического рассуждения с типом исторического рассуждения. Этот постулат до настоящего времени часто утверждался, но не был доказан с помощью конкретного анализа. Роза Люксембург идет гораздо дальше этого постулата: ее мысль заключается в уподоблении логических и гносеологических категорий материальным динамическим законам пролетарской практики. Стихийность и организация -- это одновременно и принципы последовательного диалектического мышления, и принципы исторического движения рабочего класса: это категория реальности, объективное свойство мышления, характеризующее структуру социальных процессов как чистую структуру эмансипирующего мышления.

Например, представление о тотальности, которое Лукач справедливо рассматривает как то, что резко отличает марксистский образ мысли от буржуазного, сам Лукач выводит из традиций немецкого идеализма и ставит его на материалистическую основу, утверждая в исторически специфической, но обобщенной форме организации, которую он превращает в форму, не поддающуюся объективированным и бюрократическим влияниям капиталистического производства товаров. Основой представления о тотальности у Розы Люксембург является не воображаемая классовая субстанция (например, пролетариат как субъект истории), не организация, а, скорее, сам рабочий класс, или, точнее, его пролетарская общественная сфера, перед лицом которой прежде всего надо показать, какая теория и какая организация соответствуют или не соответствуют видам опыта, которые в этой сфере формируются. В работах Розы Люксембург немало ссылок на то, что она рассматривает пролетарскую общественную сферу как категорию политического опыта и формирования классового сознания, хотя, насколько я могу судить, она это понятие не использует в явном виде. Эта пролетарская общественная сфера, в которой --и только в ней -- поражения, недостатки и ошибки могут перерастать в конструктивные суждения и опыт, способствующий продвижению вперед, характеризуется тем фактом, что в ней нет механизма исключения, типичного для буржуазной общественной сферы, посредством которого из общественных интересов, поскольку они носят частный характер, исключаются как некоторые существенные области жизни, так, например, и области производства и социализации (воспитания). Групповой образ мысли, который Роза Люксембург увидела в немецкой социал-демократии и который - - благодаря ее качественному расширению: выборам и количественному росту ее членов - должен был превратиться во все более и более мощную и уже непобедимую силу, полностью чужд ее мышлению: она понимает, что свободное социальное общение стало жизненной необходимостью для социализированных индивидуумов. Пролетарская общественная сфера, которую нельзя воспринимать именно в эмпирическом смысле, которая не дает простой картины мнений пролетариата, но и не представляет собой высшую организационную инстанцию, тем не менее обозначает центр процесса, направленного на производство опыта. По-видимому, эта сфера является той единственной реальной решающей инстанцией, которую признает Роза Люксембург; она не может быть определена, но, во всяком случае, она детерминирует реальное содержание борьбы пролетариата. Теория Розы Люксембург, имеющая целью проникнуть во все основные сферы общественной жизни, не оставляет ничего за пределами желания изменить пролетариат.

Эта сторона пролетарской общественной сферы, связанная с производством опыта, проявляется на многих примерах, которые мы находим в работах Розы Люксембург. Даже во время войны нет чрезвычайного положения, социальный контекст не уничтожается; напротив, пролетариат должен проводить самостоятельную классовую политику именно в смысле обороны от возможной агрессии, как это делала революционная французская армия, разгромившая объединенные силы Реставрации. Военная машина состоит не только из офицеров, это не монолит; в нее входят и "пролетарии, которых одели в военную форму". Если верно, что пролетариату присущи не только пролетарские черты, то не менее верно, что и слои и группы населения, в которых доминируют буржуазный элемент, буржуазные идеология и формы поведения, могут подпасть под влияние пролетарского движения. Продуктивное знание конкретной социальной тотальности, отказ от изолирующих и исключающих суждений, в которых вещи подгоняются под всеобщие понятия и изымаются таким образом из потока стихийного самостоятельного и особого движения,-вот, например, одна из причин, по которой Роза Люксембург, суровый критик реформистской социал-демократии, в течение долгого времени не могла сделать организационных выводов из своей критики или же не говорила о "революционном использовании национальной ассамблеи", хотя и видела в Советах рабочих и солдат единственную форму, адекватную пролетарской власти.

Роза Люксембург исходит из убеждения, что все отношения, вещи, люди, не охваченные мыслью и волей пролетариата, не остаются неохваченными, а подпадают под влияние противника. Ведь дело в том, что Ноябрьская революция -это революция политическая и городская, означает одновременно, что у противника есть контрреволюционные резервы в области экономики в деревне. Эта альтернатива встает на каждом шагу и в любой момент практической политики. "Для нас сейчас не существует никакой программы-минимум и программы-максимум. Социализм - это единое целое, это тот минимум, который сегодня мы должны стараться реализовать". Если Роза Люксембург не в состоянии вообразить себе социализм в одной стране, но видит основу, "на которой можно строить здание будущего", только в расширении немецкой революции до масштабов мировой революции пролетариата, то это говорит лишь о ее последовательности.

9. "Свобода - эго всегда свобода инакомыслящих"

Структура пролетарского общественного мнения, обращенная к пониманию тотальности сфер социальной жизни, принадлежность к которой ощущает и сама Роза Люксембург и в рамках которой она обосновывает свою теорию, разительно отличается как от принудительного характера позитивистской и идеалистической систем, в которых вещи целиком и иерархически размещены и каталогизированы согласно логико-формальным принципам, так и от концепций мира, в которых со времен Каутского на каждый вопрос готов ответ. Нет почти ни одной марксистской теории, в которой так строго, как у Розы Люксембург, осмысливалась бы связь между фетишизацией и организацией, бюрократической рациональностью и формально-логическим мышлением, классифицировались и потому контролировались бы люди и вещи. Чисто логические формы - - это мертвые формы, это формы выражения власти и в последнее время в особенности -- власти мертвого труда над трудом живым. Эти формы мышления, даже когда они используются в интересах пролетариата, сами по себе имеют тенденцию приспосабливаться к функциональным нуждам капитала, к его логике. Роза Люксембург видит, что марксистская мысль, если она не хочет превратиться в простое оправдывание существующих отношений, а стремится проникнуть в отношения жизни, нуждается в антисистематическом моменте, в спонтанной связи с реальностью, следовательно, в том, что Лукач включает в категорию нового и отсутствие чего он ощущает в обществе, производящем товары.

Действительно, Роза Люксембург часто говорит о логике вещей, которая делает необходимой ту или иную вещь, но под этим она подразумевает нечто случайное, казуальное; материальность вещей и движения не разрешается в понятии. В плане гносеологическом речь идет о кантовской системе, с которой должно постоянно соразмеряться диалектическое мышление, чтобы не стать жертвой иллюзии. И тут идет речь о "логике исторической обстановки", в которой наличествует специфическая совокупность факторов, всегда включающая в себя и случайные факторы. Своей формулой "социализм или варварство" Роза Люксембург не только указывает на политическую программу, но и обращается против любой формы, против любой оптимистической логики прогресса, которая сводит поражения к минимуму, вместо того чтобы их понять, и для которой победа обеспечена, как у Гегеля, путем осуществления абсолютного духа. Тотальный крах, варварство, закат обоих классов в борьбе -- для нее не абстрактная возможность, а постоянная альтернатива. Изъятие этой последовательно материалистической мысли Розы Люксембург из истории рабочего класса, как мне кажется, явилось одной из причин, по которой марксистская мысль в Германии так до конца и не осознала неизбежности катастрофы, которая разразилась в 1933 году.

Без сложного многообразия стихийности, освобождения данных понятий и организованного поведения может появиться формально-логическое мышление, но не мышление материалистическое. В немецкой классической идеалистической философии стихийность являлась понятием, противоположным рецептивности, неизбежному соприкосновению с чувственным восприятием. Стихийность - - это организованное мышление, деятельность субъекта в процессе мышления-труда и напряженность понятия. Один из этих моментов должен входить в любую диалектическую теорию общества. Буржуазия может манипулировать стихийностью, создавать предлоги для мобилизации масс, выбрасывать новинки на рынок для рекламы продукции, но для пролетарского общественного мнения этот момент означает нечто качественно другое. Когда Роза Люксембург утверждает, что "свобода есть всегда свобода инакомыслящих", -- это не возврат к либерализму, а только элемент, жизненно важная составная часть пролетарского общественного мнения, которое не может ограничиваться тем, что будет вновь повторять и приветствовать решения, данные программы и заданные направления мысли. Из мира нельзя устранить "другое" просто с помощью насилия; оно зачастую характеризует жизнестойкость, значимость материальных отношений, с которыми всякая марксистская теория должна сопоставляться, если она не хочет впасть в онтологию, полностью абстрагированную от этих отношений, или в идеалистическое подчинение системе, в которой царит принцип унификации, и превратиться в свой омоним.

Независимость от директив партии, которая посредством решений устанавливает, что правильно, а что ложно, что имеет историческое значение, а что исторически случайно, -особо важна для формирования теории. Еще Энгельс в письме от 1 мая 1891 года Бебелю, решительно разоблачая социал-демократических педантов, подчеркивал "самостоятельность теоретической работы" по отношению к партии, самостоятельность, которая для Розы Люксембург является естественным элементом марксистского мышления. Я процитирую длинный отрывок из письма, поскольку в нем объясняется, что теоретическая продукция рабочего класса вовсе не идентична резолюциям партии, а, наоборот, должна сохранять некоторую степень самостоятельности по отношению к партии, свободу мысли, для того чтобы долгое время сохранять способность осуществлять свои партийные функции в борьбе за освобождение пролетариата. Энгельс писал, что "...с тех пор как вы попытались насильно воспрепятствовать опубликованию статьи и направили в "Neue Zeit" предупреждение, что в случае повторения чего-либо подобного его придется, возможно, передать в ведение высшей партийной власти и подчинить цензуре (письмо не понравилось председателю партии. -- Ред.), - с тех пор мероприятия партии по овладению всей вашей прессой поневоле представляются мне в своеобразном свете. Какая же разница между вами и Путкамером, если вы в своих собственных рядах вводите закон против социалистов? Меня лично это, собственно, мало затрагивает: никакая партия той или другой страны не может заставить меня молчать, если я решил говорить. Но мне хотелось бы навести вас на мысль, не лучше ли было бы вам быть несколько менее обидчивым, а в своих поступках - несколько менее пруссаками. Вам, партии, нужна социалистическая наука, а она не может существовать без свободы развития. Тут уж приходится мириться со всякими неприятностями, и лучше всего делать это с достоинством, без нервозности. Даже легкая размолвка, не говоря уж о разрыве, между немецкой партией и немецкой социалистической наукой была бы ни с чем не сравнимым несчастьем и позором. Что Правление и лично ты сохраняете и должны сохранять значительное моральное влияние на "Neue Zeit" и на все, что вообще печатается, - - это само собой разумеется. В "Vorwarts" постоянно похваляются неприкосновенностью свободы дискуссии, но она что-то не особенно заметна. Вы совершенно не представляете себе, какое странное впечатление производит эта склонность к насильственным мерам здесь, за границей, где люди привыкли видеть, как без стеснения привлекаются к ответу перед партией старейшие лидеры этой же партии (например, правительство тори - - лордом Рандолфом Черчиллем). И затем вы не должны забывать о том, что в большой партии дисциплина ни в коем случае не может быть столь же суровой, как в маленькой секте, и что закон против социалистов, сплотивший воедино лассальянцев и эйзенахцев (правда, но мнению Либкнехта, это сделала его великолепная программа!) и вынуждавший к такому тесному сплочению, теперь уже больше не существует".

Нельзя не заметить того факта, что без определенной степени творческой самостоятельности мысли невозможно формирование марксистской теории. Разрыв отношений между стихийностью и организацией мысли, который чаще всего делается в интересах контроля, пагубен для жизненно важного теоретического опыта. Стоит отметить, что Ленин теоретически четко определяет (особенно в своих заметках о "Науке логики" Гегеля) те отношения, которые он не проверил и, очевидно, не мог проверить в исторических условиях того времени. В этих комментариях, если исключить то, что в них постоянно подтверждаются такие гегелевские понятия, как "живое, конкретное единство", "органическое единство", "деятельность и имманентное развитие", "сам себя конструирующий путь" и т. д., диалектическое мышление является именно квинтэссенцией стихийности и организации. Те, кто внимательно изучает комментарии Ленина к работам Гегеля, постоянно замечают, что Ленин одобряет Гегеля прежде всего там, где речь идет о стихийной самоорганизации мышления, следовательно, о том, что не подводится к вещам извне с помощью простого принуждения. Конкретная стихийность, в отличие от абстрактной, базируется именно на спонтанном имманентном самодвижении, необходимом для вещей и отношений, которые во всех своих аспектах отражаются только в мышлении. Стихийность как отраженная непосредственность является центральным моментом социальной практики и, следовательно, критерием истинности теории. Конкретное всеобщее содержит в себе богатство особенного, индивидуального, отдельного. Таким образом, не случайно, когда Роза Люксембург и Ленин описывают процессы самодвижения, они в одинаковой степени ссылаются на Гегеля. В глубине вещей, под внешним покровом, Роза Люксембург видит, как "непрерывно продолжается великий труд крота революции, день за днем и час за часом".

Сегодня мы по-новому и с еще большей силой должны начать мыслить исторически. Антиисторические схемы, поражения, которые превращаются в модели будущих побед и приобретают характер фетиша, не способствуют продвижению ни в теоретическом, ни в практическом планах. Только тогда, когда прошлое будет восприниматься без легитимистского принуждения, мы сможем у него учиться. То, что разделяет Розу Люксембург и Ленина, и то, что их объединяет,- это не простые интеллектуальные ошибки и не всеобщие истины; на том и другом лежит характерный отпечаток исторических и социальных отношений, при которых они были вынуждены работать и мыслить. Очевидно, именно потому, что оба они ясно сознавали различие своих исторических задач, Роза Люксембург и Ленин высоко ценили друг друга, и это пример для любой формы солидарной критики.

14 января 1919 года, за день до убийства Розы Люксембург офицерами рейха, в газете "Роте фане" появилась ее статья, озаглавленная "В Берлине царит порядок". Она заканчивалась так: "Руководство оказалось несостоятельным. Но оно может и должно быть создано снова массами и среди масс. Массы -- решающий фактор, это скала, на которой будет зиждиться окончательная победа революции. Массы оказались на высоте положения; они выковали из этого "поражения" звено той цепи исторических поражений, которые являются гордостью и силой международного социализма. И из этого "поражения" родится будущая победа. "В Берлине царит порядок!" Глупые полицейские палачи! Ваш "порядок" построен на песке. Уже завтра революция вновь поднимется ввысь и под фанфары заявит вашему террору: я буду!".
http://www.situation...p/j_art_704.htm
http://www.situation...p/j_art_705.htm





Количество пользователей, читающих эту тему: 1

0 пользователей, 1 гостей, 0 анонимных