Перейти к содержимому


Метаморфозы марксизма

теории последователей

Сообщений в теме: 29

#16 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 878 сообщений

Отправлено 26 Сентябрь 2014 - 10:50

Следующий персонаж- "Великий кормчий", он же Мао Цзэдун.

Несколько статей по поводу его политических и философских взглядов (не обессудьте за повторы тезисов в разых статьях)

1)" Мао Цзэдун

Родился: 1893 г., Шаошань, пров. Хунань, Китай.

Умер: 1976 г., Пекин, Китай.

Основные труды: «О практике» (1937); «О противоречии» (1937); «О новой демократии» (1940); «О литературе и искусстве» (1942); «О правильном разрешении противоречий среди народа» (1957).

ГЛАВНЫЕ ИДЕИ

Мир наполнен противоречиями, и разрешать их необходимо, руководствуясь принципами диалектики.

Теория возникает из практики, и практика - единственный критерий истины.

В полуфеодальной, полуколониальной стране социализм можно построить, только пройдя две стадии: «демократической революции» и «социалистической революции.

В социалистическом обществе пролетарская революция не угасает, она развивается, чтобы уничтожить в самой партии остатки поверженной буржуазии.

Литература и искусство являются орудиями политической борьбы и должны служить интересам пролетариата, интересам масс.

Мао Цзэдун родился в южной горной деревушке Шаошань в провинции Хунань, в зажиточной крестьянской семье. В то время династия Цин уже пришла в упадок, страна раздиралась на части западными империалистами и местными милитаристами, а наиболее передовые представители интеллектуальной элиты лихорадочно искали ответа на вопрос: как возродить нацию? Крестьянское детство многому научило Мао Цзэдуна, который всегда хорошо понимал крестьян, что было немаловажно для аграрного Китая и способствовало быстрой партийной карьере молодого лидера.

Мао Цзэдун окончил Нормальную школу в Чанша, где получил хорошее образование, в том числе в области китайской истории и традиционной литературы. Однако он с ранних лет увлекался чтением западной литературы, и окончательно его философские представления сложились только в 30-е годы XX в., во многом благодаря переведенной с русского языка марксистской литературе. Тем не менее, как всякий китайский марксист, он прежде всего был китайцем, а уже потом марксистом.

В философском отношении идеи Мао Цзэдуна не представляют чего-то нового, и вряд ли можно сказать, что он был великим мыслителем. Однако Мао Цзэдун почти сорок лет пребывал на посту главы КПК и КНР, его идеи наложили существенный отпечаток на всю китайскую идеологию этого периода, в значительной мере повлияли на умы многих людей за рубежом, поэтому знание философии Мао Цзэдуна важно для всякого, кто хочет понять Китай.

«О ПРОТИВОРЕЧИИ»: ДИАЛЕКТИКА И МИРОВОЗЗРЕНИЕ МАО ЦЗЭДУНА

Философскую методологию учения Мао Цзэдуна лучше всего определить как материалистическую диалектику. Материализм, в отличие от идеализма, базируется на представлении о том, что мир материален и существует независимо от сознания. Диалектика Мао Цзэдуна сложилась под влиянием идей Гегеля, Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, а также даосизма. Мао Цзэдун часто противопоставлял свой метод методу так называемой «метафизики». Метафизику, говорил он, вещи представляются статичными, изолированными, односторонними объектами, поэтому метафизик считает, что перемены в мире происходят якобы только в результате воздействия на объекты внешних сил и касаются только количественных отношений.

Картина мира материалистической диалектики прямо противоположна метафизической: все вещи взаимозависимы, взаимосвязаны, они содержат в себе источник внутреннего развития. Этот источник развития - внутреннее противоречие, имманентное каждой вещи, вот почему противоречие является главным источником всякого развития.

«Противоречие» - весьма широкое понятие, но Мао Цзэдун так и не дает его точного определения. Гегель использовал этот термин для обозначения любого неразрешенного конфликта - классового, национального, бытового. Разрешение противоречия способствует прогрессу. Противоречие свойственно всякому процессу развития, поэтому законы диалектики применимы ко всякому развитию.

Идя вслед за Лениным, Мао Цзэдун утверждал, что главный среди законов диалектики - «ключ к диалектике» - это закон единства и борьбы противоположностей. Согласно этому закону части противоречия взаимозависимы и могут меняться местами в процессе разрешения противоречия.

Мао Цзэдун писал, что «все может делиться на две части» (и фэнь вэй эр), так что все вещи содержат в себе противоречие (это и есть так называемая «универсальность противоречия»). При этом всякое противоречие относительно и обладает своим характером, оно уникально. Например, противоречие между друзьями и противоречие между врагами - разные противоречия и разрешаться должны по-разному. Второе противоречие является антагонистическим, а первое - нет. Если врагам, скорее всего, придется сразиться, противоречие между друзьями может быть разрешено путем откровенного разговора.

Однако противоречие может менять свой характер: например, когда отношения между друзьями регулируются неправильно, друзья могут стать врагами, и противоречие между ними приобретет антагонистический характер. И наоборот, при должном подходе враги могут изменить свои позиции, и противоречие между ними потеряет характер антагонистического. В статье «О правильном разрешении противоречий среди народа» (представляющей собой переработку знаменитой речи, в которой был провозглашен тезис «Пусть расцветают все цветы») Мао Цзэдун привел несколько примеров такого «правильного» разрешения неантагонистических противоречий.

Считается, что Мао Цзэдун разработал новое понимание принципа выделения главного противоречия, или основного аспекта противоречия. В чем заключается эта идея?

Во-первых, по мнению Мао Цзэдуна, в процессе развития сложного объекта действует множество противоречий, среди, которых одно выступает как главное, или принципиальное. Например, во время войны между Японией и Китаем (1937-1945) существовали противоречия между различными общественными группами, однако главным было противоречие между японскими захватчиками и китайским народом. Оно играло ведущую роль и определяло все остальные противоречия. Таким образом, суть маоистского метода разрешения противоречий заключается в выявлении главного противоречия и концентрации сил на его разрешении.

Во-вторых, в самом противоречии одна из сторон может быть главной, а вторая - второстепенной. Главная сторона также определяет развитие противоречия, поэтому когда стороны противоречия меняются местами, то меняется и характер противоречия. Например, в капиталистическом обществе главным является противоречие между классом капиталистов и рабочим классом, причем доминирует буржуазия. Однако рабочий класс может свергнуть господство буржуазии путем пролетарской революции и установить диктатуру пролетариата. Классовое противоречие сохранится еще надолго, однако теперь ведущей стороной станет рабочий класс. Вот почему, учил Мао Цзэдун, так важно изучать диалектику и способы разрешения противоречий.

Трудно сказать, насколько правильна и полезна эта теория, поскольку предлагаемые ею решения для многих проблем непротиворечивы. Например, самоизоляция Китая с 50-х по 70-е годы XX в. оправдывалась тем, что внутренняя сторона противоречия (внутренние дела Китая) является определяющей. Однако в 80-е годы Китай снова открывается для мира, и это объясняют тем, что прогресс страны зависит от международных отношений (так как экономика Китая связана с мировой экономикой). Однако эти проблемы остаются предметом многолетних споров в самом маоизме.

«О ПРАКТИКЕ»: ТЕОРИЯ ПОЗНАНИЯ МАОИЗМА

Эта небольшая работа, вероятно, лучше всего характеризует стиль Мао Цзэдуна, представляющий собой сочетание традиционной китайской философии и марксизма. В ней исследуется проблема взаимоотношения теории и практики, проблема, которая давно стояла перед китайскими философами. Естественно, что Мао Цзэдун как приверженец материалистической диалектики высказался в пользу единства теории и практики.

Считается, что маоистская теория познания является материалистической, потому что краеугольным камнем в ней объявляется реальная практика, под которой подразумевается опыт. Мао Цзэдун утверждал, что главный источник нашего знания - это чувственное восприятие. Однако чувственное восприятие не только пассивно, оно может быть активным, возникать при активном воздействии на окружающее, в практике преобразования реальности. Только благодаря этому опыту можно обнаружить истину. Таков первый постулат маоистской теории познания.

Другой постулат заключается в утверждении «углубления познания». Опыт дает человеку чувственное знание реальности. Но это только первая ступень процесса познания, так как чувственное знание очень поверхностно. На второй стадии познания благодаря диалектическому «скачку» возникают понятия. Понятийное знание - это логическое, рациональное знание, которое, в отличие от чувственного познания, открывающего лишь феноменальные стороны действительности, приближает нас к истине.

Однако понятийное знание также нуждается в корректировке и обогащении. Критерием же истины является только общественная практика. Мао Цзэдун определяет ее как единство «трех великих движений», а именно, материального производства, классовой борьбы и научных исследований. Таким образом, человеческое познание, согласно теории Мао Цзэдуна, представляет собой длительный многоступенчатый процесс от действительности к понятийному знанию и назад к действительности (через общественную деятельность) и так далее до бесконечности.

В конце работы «О практике» Мао Цзэдун подводит итог своей концепции:

Нужно познавать истину через практику и проверять наши знания путем практики, только так можно достичь истины. Нужно начинать с чувственного восприятия и активно перерабатывать его в рациональное, понятийное знание, а затем, отталкиваясь от понятийного знания, революционизировать субъективную и объективную действительность. Итак, практика, теория, снова практика и снова теория» Этот процесс развивается циклически, бесконечно, и на каждом цикле мы поднимаемся на очередную ступеньку познания. В этом суть материалистической теории познания, требующей единства теории и практики.

Хотя Мао Цзэдун неоднократно иллюстрирует свои рассуждения примерами из китайской истории и литературы, ему так и не удается объяснить, каким образом чувственное восприятие переходит в теоретическое знание. Теория Мао Цзэдуна может иметь значение только как логическое описание абстрактных этапов познания. В действительности никакое знание, чувственное или теоретическое, невозможно без концептуализации.

Несмотря на провозглашение единства теории и практики, маоистская теория познания, по сути, носит исключительно практический характер. Это ясно видно по другой работе Мао Цзэдуна «Как появляются правильные идеи?», в которой он утверждает, что единственным источником знания является все же практика.

О ДЕМОКРАТИИ НОВОГО ТИПА: ПОЛИТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ МАО

Основа политической и социальной философии Мао Цзэдуна - это исторический материализм, согласно которому производительные силы определяют развитие производственных отношений, экономический базис определяет функционирование политической надстройки и надстройка, в свою очередь, влияет на развитие экономики.

Мао Цзэдун расширил учение Маркса, добавив концепцию построения социализма в полуколониальной и полуфеодальной стране. Целью Коммунистической партии в такой ситуации является построение нового общества не только в политическом или экономическом отношении, но и в культурном. Эта задача решается в два приема. Сначала должна быть проведена «демократическая» революция, а затем - «социалистическая».

В обычных условиях «демократическая революция» представляет собой просто буржуазную революцию, направленную против феодализма. Но поскольку китайская буржуазия слишком незрела, чтобы победить одновременно и феодализм, и империализм, которые гораздо сильнее ее, постольку она не способна выполнить свою историческую миссию. В такой ситуации вся тяжесть преобразования общества ложится на плечи китайского пролетариата.

Поэтому сначала ему предстоит провести «демократическую» революцию, чтобы установить в стране строй демократии нового типа (в отличие от демократии, возникающей после буржуазной революции) и диктатуру союза антифеодальных и антиимпериалистических сил (главным образом пролетариата и революционно-настроенной буржуазии). Лидерство в этом союзе принадлежит, естественно, пролетариату, который осуществляет его посредством своей политической организации, то есть Коммунистической партии.

Далее необходимо провести «социалистическую» революцию, направленную уже против буржуазии. При этом пролетариат должен захватить и власть, и средства производства. В стране возникает сложный экономический строй, в котором сочетаются государственный капитализм, элементы социалистической экономики и другие типы хозяйствования. Теперь нужно построить новую, социалистическую культуру, которая возникает в результате культурной революции.

Маоистская теория революции представляет собой непосредственное развитие теории противоречий в интерпретации Мао Цзэдуна. В начале демократической революции основное противоречие возникает между классом феодалов и империалистами, с одной стороны, и всеми остальными слоями населения - с другой. Социалистическая революция разрешает главное противоречие между буржуазией и пролетариатом. Мао Цзэдуну удалось успешно применить свою теорию на практике: благодаря его политике коммунисты пришли к власти, и несколько десятилетий власть в Китае принадлежала Мао Цзэдуну.

Позже Мао Цзэдун разработал теорию «перманентной» революции, которую возглавляет пролетариат. Он полагал, что даже в социалистическом обществе, где установлена диктатура пролетариата, революция должна продолжаться, так как ниспровергнутая буржуазия непременно попытается через своих агентов повлиять на Коммунистическую партию и разложить ее.

Таким образом, он считал, что классовая борьба между пролетариатом и буржуазией перемещается после победы пролетариата в саму Компартию, и чтобы очищать партию от буржуазных перерожденцев, нужно постоянно развивать революцию. Претворение теории перманентной революции в практику привело в период так называемой «культурной революции» (1966-1976) к национальной катастрофе, поставив страну на грань гражданской войны. Этот социальный эксперимент был окончен только после смерти Мао.

В области этики Мао Цзэдун следовал традиционной конфуцианской теории, объявив приоритет общественных ценностей над личными. Личность должна подчиниться интересам общества, индивидуализм был заклеймен, добродетелью считалось принесение пользы обществу за счет своих интересов. Однако, в отличие от большинства конфуцианцев, Мао Цзэдун провозгласил равенство полов: женщины имеют право на ту же работу и ту же оплату труда, что и мужчины.

«О ЛИТЕРАТУРЕ И ИСКУССТВЕ»

Сам Мао Цзэдун был неплохим поэтом, однако его вклад в теорию эстетики невелик. Тем не менее его представления о роли литературы и искусства оказали колоссальное влияние на китайское общество. Как исторический материалист, Мао Цзэдун считал, что литература и искусство как части «надстройки» тесно связаны с классовыми интересами. В 1942 г. в Яньнани (где в то время располагался штаб КПК) Мао Цзэдун произнес две речи о литературе и искусстве, в которых потребовал, чтобы они были поставлены на службу интересам пролетариата, пролетарской революции.

Литература и искусство должны служить массам, революции, а писатели и художники - стать устами, голосом народа и выработать у себя правильное отношение к народу и его врагам, постоянно помнить о том, что искусство служит массам - рабочим, крестьянам, солдатам. Для этого творческие работники должны изучать марксизм и в конечном итоге научиться ощущать себя в «шкуре» простого человека, учиться у народа как выражению чувств, так и языку.

Мысли, выраженные Мао Цзэдуном в этих двух речах, вскоре легли в основу официальной политики партии по отношению к литературе и искусству. Вплоть до смерти Мао Цзэдуна в 1976 г. основным требованием, предъявляемым к произведению искусства, было его соответствие политике партии на данном этапе. Писатели и художники, чьи произведения не удовлетворяли этому критерию, были подвергнуты проработке и принуждены молчать.

Мао Цзэдун, несомненно, является одним из наиболее влиятельных китайских мыслителей XX в. и одновременно - самым противоречивым. Даже его приверженцы и последователи ожесточенно спорят, насколько прав был Мао и сколь велики его заслуги и его вина в победах и поражениях Китая в период его правления. Вероятно, потребуется еще немало времени, чтобы оценить вклад Мао Цзэдуна в китайскую культуру, и только история произнесет над ним последний приговор.

Ли Чэньян"
http://abirus.ru/con.../836/11124.html


2)Левченко В.Н. ПОЛИТИЧЕСКИЕ ВОЗЗРЕНИЯ МАО ЦЗЕДУНА (Лекция)

"Вторая и третья четверти XX в. - период нового подъема политической жизни и политической мысли Китая. Начало этого периода характеризуется союзом Гоминьдана и Коммунистической партии Китая (КПК). После смерти Сунь Ятсена и прихода к власти Чан Кайши этот союз дал трещину. В апреле 1927 г. КПК организовала вооруженный мятеж в Кантоне; Чан Кайши подавил его с необычной даже для Китая жестокостью. Первый объединенный фронт Компартии и Гоминьдана прекратил существование.

Изгнанные из крупных городов в сельскую глубинку, коммунисты вынуждены были сменить социальную базу. Под прикрытием своих вооруженных отрядов ("Рабоче-крестьянская Красная Армия") они приступили к аграрной реформе и организации новой для Китая власти - советов. Вскоре они объявили о создании "Китайской Советской Республики" (КСР). Никем не признанная, она тем не менее угрожала монополии власти Гоминьдана. Поэтому Чан Кайши организовал ряд широкомасштабных экспедиций против опорных баз КПК. Хотя он имел огромное превосходство в силах, особым успехом эти кампании не увенчались. КПК не только опиралась на поддержку крестьянства, но и умело играла на традиционных для Китая противоречиях между столицей и провинциями.

Новая ситуация сложилась с началом агрессии Японии против Китая. Правительство КСР уже в апреле 1932 г. предложило Гоминьдану создать единый антияпонский фронт. Чан предпочел сначала "уничтожить коммунистических бандитов", а затем уже приступить к отпору внешнему врагу. Массированное наступление правительственных войск вынудило коммунистов оставить контролировавшиеся ими районы в юго-восточной провинции Цзянси. Но полного разгрома КПК Чан не достиг: совершив "Великий поход" на север, отряды Красной Армии в 1935 г. создали новую базу на стыке провинции Шэньси-Ганьсу-Ниноя ("Особый район") с центром в Яньани. Неудача наступления и сильнейшее давление снизу, со стороны полунезависимых командиров на местах, вынудили Чана согласиться с предложениями КПК. В декабре 1936 г. возникает новый, антияпонский объединенный фронт Гоминьдана и Компартии.

Формально Красная Армия влилась в правительственную и должна была выполнять приказы верховного главнокомандующего Чан Кайши. Фактически обе стороны рассматривали объединение в антияпонский фронт как временный, вынужденный союз и действовали, исходя из собственных политических выгод, а не из интересов общей борьбы. К тому же в 1938 г. японцы предприняли новое наступление и постепенно оттеснили гоминьдановцев в юго-западные провинции. КПК использовала этот фактор для усиления своих позиций на северо-востоке. Подспудное противостояние партнеров по единому фронту продолжалось до окончания второй мировой войны.

Новый этап начался после капитуляции Японии. Гоминьдан, опираясь на поддержку США, попытался восстановить былое господство. Компартия, за которой стоял Советский Союз, как минимум требовала признания статуса кво. Политическая борьба вскоре переросла в борьбу вооруженную. Вначале чаша весов склонялась в пользу Гоминьдана, но, в конечном счете, победу одержала КПК. Осенью 1949 г. Чан Кайши с остатками верных ему войск бежал на остров Тайвань, от полного разгрома его спас 7-й флот США. Пришедшие к власти коммунисты 1 октября 1949 провозгласили создание Китайской Народной Республики (КНР). Вождем победившей Компартии, самым видным ее представителем в рассматриваемый период был Мао Цзедун.

Мао Цзедун родился в 1893 г. в деревне Шаошань (провинция Хунань). В 1918 г. он окончил педагогическое училище в г. Чанша и переехал в Пекин. В северной столице Китая бурлила политическая жизнь, и Мао стал ее активным участником. В 1921 г. он был делегатом 1-го (учредительного) съезда КПК, в 1923 г. его избирают членом ЦК КПК. После апреля 1927 г. он, как председатель комиссии ЦК по крестьянскому вопросу, организует опорные базы КПК в провинции Цзянси. Мао рано осознал аграрный характер китайской революции, поэтому он уделял первостепенное внимание работе в деревне. С 1933 г. он член Политбюро ЦК. В 1934-1935 гг. Мао - активный участник Великого похода.

Новый этап жизни и деятельности Мао Цзедуна начался в Яньани. С 1935 г. он фактически возглавил ЦК КПК, хотя формально оставался членом Политбюро. Стремясь избавиться от выдвиженцев Москвы, в 1941 г. он инициировал "движение за упорядочение стиля работы" и установил режим личной власти. В 1943 г. его положение закрепляется официально – Мао становится председателем КПК. Во главе КПК Мао одержал победу в гражданской войне и завоевал политическую власть в Китае.

С образованием КНР Мао Цзедун становится председателем правительства, о 1954 г. - председателем КНР. Но последующие его действия показали, что его стихия - это не государственное строительство, а политическая борьба. В 1958 г. он провозглашает "курс трех знамен" (новая "генеральная линия" в политике, "большой скачок" в экономике, "народная коммуна" в социальной сфере). Катастрофический провал этого курса, неудачная реализация попыток захватить лидерство в мировом коммунистическом движении, предпринятых Мао на рубеже 50-60-х гг., - все это привело к тому, что все больше рычагов государственной власти переходит в руки его сподвижников-соперников. В 1966 г. Мао наносит удар по своему окружению: выдвинув лозунг "сражаться, критиковать ревизионизм", он начинает так называемую "культурную революцию". По его указаниям группы "революционной молодежи" ("хунвейбины") и "революционных рабочих" ("цзаофани") громят штабы "ревизионистов": партийные комитеты, государственные и общественные организации. Кампания массовых репрессий выкосила почти все прежнее руководство КПК и КНР, но режим личной власти "великого кормчего" только укрепился. Умер Мао Цзедун в 1976 г.

Источники политического учения Мао Цзедуна можно разделить на две группы. Во-первых, будучи коммунистом, он придерживался марксистско-ленинской теории. Надо отметить, что Мао соблюдал весь положенный пиетет по отношению к классикам марксизма, но бoльшим представляется влияние взглядов Л.Д. Троцкого (теория "перманентной революции", невозможность победы социализма без уничтожения империализма) и И.В. Сталина (обострение классовой борьбы по мере продвижения социализма). Во-вторых, несомненно восприятие Мао собственно китайских учений. Это и традиционные конфуцианство (вера во всемогущество идеологии, синоцентризм), даосизм (идеализация простоты и бедности, элементы анархизма) и легизм (абсолютизация насилия). Это и учение Сунь Ятсена., в частности принцип народного благоденствия. Для полноты картины необходимо учитывать и то обстоятельство, что сколь-нибудь систематического образования Мао не получил, его познания были фрагментарными, а сформированные на их основе взгляды - эклектичными.

Центральная идея, вокруг которой строилась политическая мысль Мао Цзедуна,- это идея о противоречиях и о тех изменениях в природе и человеческом обществе, к которым они приводят. Противоречия рассматривались им в четырех аспектах. Во-первых, он полагал их некоей данностью, естественным состоянием и природы, и общества. Точку зрения И. Канта, что в природе противоречия естественны, а в человеческом обществе - противоестественны, ибо люди желают гармонии, а не вечной борьбы, Мао отвергал в принципе. Во-вторых, противоречия повсеместны, ни в мире природы, ни в обществе нет сферы, свободной от них. В-третьих, он оценивал противоречия в качестве положительных явлений, а изменения, к которым они ведут, носят прогрессивный характер. В-четвертых, он верил, что наличие противоречий - это перманентное условие существования и природы, и человеческого общества, то есть проявлял вполне гегельянские взгляды.

Определенный интерес представляет точка зрения Мао на символ веры марксизма - законы диалектической логики. По его мнению, существует некая иерархия этих законов. Основным является закон единства и борьбы противоположностей. Закон перехода количества в качество - лишь частное проявление основного закона. Что касается закона отрицания, то Мао, вслед за И. Сталиным, "снял" его.

Уделяя львиную долю внимания основному закону диалектики, Мао несколько скорректировал его. Он предположил, что Гегель преувеличил значение единства противоположностей за счет их борьбы (как полагал Мао, с целью примирения с реакционным прусским режимом). Правильно же, настаивал он, было бы подчеркнуть как раз борьбу противоположностей, ее постоянный характер, и, напротив, временный характер единства. Из такого видения сугубо философского вопроса Мао делал вполне конкретные политические выводы.

Основной вклад Мао Цзедуна в политическую мысль - его теория народно-демократической революции. Термин не совсем удачен, он тавтологичен (в переводе с древнегреческого "демос" - это и есть "народ"), но он утвердился в науке и политической практике, поэтому приходится использовать его. Впервые Мао упомянул об идее народно-демократической республики как наиболее подходящей для Китая форме государства, своеобразной выжимке из трех народных принципов Сунь Ятсена ещё в 1937 г. К новой форме государства Китай должен был прийти в результате нового типа революции. Теорию этой революции Мао сформулировал в 1939-1940 гг. Она стала важнейшим шагом на пути "китаизации" марксизма.

Как известно, в середине XIX в. К. Маркс и Ф. Энгельс, исходя из реалий Западной Европы, разработали теорию социалистической революции. Общая схема ее в конечном счете выглядела следующим образом: пролетариат (класс-гегемон и главная движущая сила революции), сломив сопротивление буржуазии (класс-противник), устанавливает государственность нового типа (диктатуру пролетариата) с тем, чтобы в скором будущем вообще ликвидировать государство как социальный институт. В начале XX в. В.И. Ленин внес первую коррективу в эту схему. Он вынужден был учитывать специфику России, поэтому этапу социалистической революции у него предшествовал этап буржуазно-демократической революции. Схема ее такова: средняя и мелкая буржуазия (класс-гегемон) в союзе с пролетариатом и крестьянством (главная движущая сила) свергают монархию, помещиков и крупную торгово-промышленную буржуазию (классы-противники) и устанавливают буржуазно-демократическую республику. Последняя виделась В.И. Ленину переходным (к диктатуре пролетариата) типом государства. В России эта идея оказалась плодотворной, но на Востоке она успехом не увенчалась.

В Азии, в том числе и в Китае, в рассматриваемый период времени борьба за национальное освобождение оказалась не менее важной, нежели борьба классовая. Стремясь учесть эту особенность Китая, Мао дополнил двухзвенную конструкцию Ленина еще одним этапом - народно-демократической революции. По его схеме пролетариат (класс-гегемон) и крестьянство (главная движущая сила) в союзе с мелкой, национально-ориентированной буржуазией (класс-союзник) должны преодолеть сопротивление иностранных империалистов, помещиков и компрадорской буржуазии (классы-противники) и установить новый тип государства - народную демократию как переходную форму от демократии буржуазной к демократии социалистической.

Марксизм требует от политика сначала определить основное противоречие момента, а, стало быть, и главного врага, и лишь затем вырабатывать политический курс. Основным противоречием в период формирования своей теории Мао считал японо-китайскую войну, главным врагом, соответственно, - Японию, вплоть до ее капитуляции. Следующим шагом Мао полагал необходимым проведение комплекса политических, организационных, идеологических и военных мероприятий. Их итогом должна была стать победа народной демократии.

В плане политическом Мао видел главную задачу в объединении всех антияпонских сил, поэтому КПК пошла на союз со своим "заклятым другом" - Гоминьданом. Конечно, от руководящей роли Компартия в зонах своего доминирования отказываться не собиралась, но она пригласила к сотрудничеству некоммунистические силы, включая национальную буржуазию. Политические партии и общественно-политические организации этих сил просуществовали вплоть до "культурной революции".

В плане организационном КПК значительно укрепила свою структуру. До 1928 г. ячейки Компартии фактически действовали только в крупных городах восточного побережья, то есть там, где был сосредоточен весь китайский пролетариат, около 10-12 млн. человек. С изгнанием в сельскую глубинку КПК была вынуждена сменить социальную базу и, как следствие, свой курс. Ближайшей целью стало проведение народно-демократической революции, главной движущей силой этой революции становилось крестьянство, поэтому Мао переносит центр тяжести организационной работы КПК в деревню. В этом вопросе он отошел не только от классиков, но и от воззрений В.И. Ленина.

В плане идеологическом необходимо было обеспечить хотя бы минимальный уровень идеологического образования рядовых членов партии. Эту цель преследовало движение "за упорядочение стиля работы" (наряду с упомянутым выше освобождением от московских выдвиженцев). Надо отметить, что механическое заучивание марксистских догм Мао осуждал. Он требовал, во-первых, приспосабливания марксизма, к конкретным условиям Китая ("китаизация марксизма") и, во-вторых, соблюдения ведущей роли идеологии (в этом вопросе заметно влияние, помимо марксизма, и конфуцианства).

В плане военном Мао исходил из того, что китайская народно-демократическая революция протекала не мирным, а военным путем, соответственно главной формой борьбы стала борьба вооруженная, а главной организацией, осуществлявшей эту борьбу, - армия под абсолютным контролем партии. Все другие формы борьбы прямо или косвенно были связаны с вооруженной борьбой, все другие организации, контролировавшиеся КПК, - с армией.

Мао Цзедун много сделал для создания Народно-освободительной армии Китая, для утверждения гармоничных отношений между армией и народом, между бойцами и командирами. Но ни при каких обстоятельствах он не допускал выхода армии из-под абсолютного контроля КПК. Широко известное высказывание Мао о том, что "политическая власть исходит из ствола винтовки", имеет продолжение: именно партия держит винтовку, а винтовке никогда не должно быть позволено вертеть партией.

Мао Цзедуну принадлежит авторство в формулировании трех принципов народной войны. Первый из них определяет народную войну как войну партизанскую, маневренную и позиционную. Партизанская война -это начальный этап противостояния, она позволяет слабым вначале народным защитникам устоять против превосходящего многократно противника. Но с изменением соотношения сил в пользу партизан нужно готовиться к следующему этапу - войне маневренной и, если необходимо, - войне позиционной.

Второй принцип народной войны - необходимость организации районов революционных баз. Она определяется достижением поддержки народных масс, созданием разветвленной партийной организацией, сильной армией и наличием экономических ресурсов, кроме того, при организации районов революционных баз следовало учитывать рельеф местности.

Третий принцип - это опора на собственные силы. Он появился на свет не от хорошей жизни и, тем более, не от избытка разборчивости самого Мао и руководства КПК. Вплоть до окончания второй мировой войны коммунисты могли рассчитывать в лучшем случае на моральную поддержку извне и изнутри. После капитуляции Японии Советский Союз передал КПК огромные арсеналы Квантунской армии, но к тому времени опора на свои силы стала нормой жизни.

Мао Цзедун был одним из немногих политических мыслителей, имевших возможность увидеть реализацию своей идеи. В 1949 г. с провозглашением КНР он объявил о типе нового государства: народно-демократическая диктатура. Формально это было так, но очень быстро грань, отделяющая этот тип государства от диктатуры пролетариата, подверглась сильной эрозии. В политике союзники КПК все больше стали походить на опереточные фигуры. В экономике был взят курс на ликвидацию частной собственности; в промышленности эта форма собственности исчезла сразу после принятия первого пятилетнего плана в 1953 г., в сельском хозяйстве земельная реформа и кооперирование не выходили за рамки лозунга Сунь Ятсена "каждому пахарю - свое поле" несколько дольше, до 1958 г. С провозглашением в этом году "курса трех красных знамен" частная собственность была отменена и в аграрном секторе, а, значит, закончился и период народной демократии в Китае.

Оценивая вклад Мао Цзедуна в разработку теории народно-демократической революции необходимо иметь в виду, что через стадию народной демократии прошел не только Китай, но и ряд других государств в Европе и Азии. Политическим и научным оппонентам Мао этот факт дал основание поставить под сомнение его приоритет. Представляется, что с точки зрения научной налицо существенные отличия народно-демократической революции в Китае от таковой в других странах (за исключением, может быть, вьетнамской). Во-первых, в Китае Мао сначала разработал (в 1939-1940 гг.) теорию, а затем претворил ее в жизнь, тогда как в Европе, например, последовательность была обратной. Во-вторых, в Китае народно-демократическая революция осуществлялась своими силами, точнее говоря, помощь со стороны СССР не носила решающего характера, а в Европе народно-демократические режимы утвердились на штыках Советской Армии. В-третьих, несопоставимы масштабы и расклад сил народно-демократических революций в Китае и в Европе, а, следовательно, и их значимость.

Вклад Мао Цзедуна в политическую мысль XX в. не ограничивается разработкой теории народно-демократической революции, но она была максимально востребована как в Китае, так и в других развивающихся странах. Реализация этой теории подняла с колен Китай и в конечном счете вывела его в разряд главных субъектов мировой политики. Вместе с тем попытки претворить эту теорию в жизнь в других государствах вылились в жесточайший геноцид, обращенный против своего же народа (в этом плане показателен опыт Кампучии в годы правления Пол Пота). Но сам факт того, что в течение второй половины XX в. идеи Мао Цзедуна притягивали внимание политиков, ученых и широчайших народных масс говорит об их огромной значимости."
http://www.law.edu.r...p?docID=1135995


3)Семигин Г.Ю. Антология мировой политической мысли

"Мао Цзэдун (1893—1976) —китайский политический деятель и идеолог, один из основателей Коммунистической партии Китая, с середины 30-х годов до своей кончины ее руководитель. В теоретических построениях придерживался идеи “китаизации марксизма”, что позднее было названо “соединением всеобщих истин марксизма с конкретной практикой китайской революции”. Создатель концепции “новой демократии”, согласно которой в отсталых странах возможно установление демократической диктатуры народа как формы диктатуры пролетариата. Демократическая диктатура народа предполагала союз нескольких классов, в том числе национальной буржуазии, под руководством рабочего класса. В вопросе о демократии придерживался ортодоксальных марксистских позиций. Являлся создателем учения о двух типах противоречий — “противоречий между нами и нашими врагами и противоречий внутри народа”, что расходилось с тогдашними марксистскими догмами. Инициатор “большого скачка” (1957—1959) и “культурной революции” (1966— 1976), нанесших громадный ущерб развитию китайского общества. В первый период “культурной революции” выступал сторонником “безбрежной демократии масс”. Позднее подобные взгляды Мао Цзэдуна были охарактеризованы китайской пропагандой как “левацкие заблуждения и ошибки”. Отрицательно относился к достижениям мировой политической мысли, его идеалом были политические идеи Сталина. В китайской политической мысли положительную роль признавал лишь за школой легистов (законников), которая известна не только требованием уважения к закону, но и апологией насилия, был критически настроен по отношению к конфуцианству, отвергая в сущности проповедуемые последним общечеловеческие нравственные принципы. (Текст подобран В. Г. Буровым.)

О НОВОЙ ДЕМОКРАТИИ

(Январь 1940 г.)

[...] Итак, если мы классифицируем многообразные формы государственного строя, существующие в мире, по классовому характеру власти, то они в основном сведутся к трем следующим типам: 1) республики буржуазной диктатуры; 2) республики пролетарской диктатуры; 3) республики диктатуры союза нескольких революционных классов.

Первый тип — это государства старой демократии. Сегодня, после того как вспыхнула вторая империалистическая война, во многих капиталистических странах демократией уже и не пахнет; они превратились или превращаются в государства кровавой военной диктатуры буржуазии. Некоторые государства объединенной диктатуры буржуазии и помещиков можно отнести к этой же категории.

Второй тип существует в СССР, его рождение назревает теперь во всех капиталистических странах, и в будущем он станет всемирной господствующей формой для определенного периода.

Третий тип — переходная форма государства, создаваемая революциями в колониальных и полуколониальных странах. Разумеется, революции в различных колониальных и полуколониальных странах будут иметь свои особенности, но это будут лишь небольшие различия при большом сходстве. Раз речь' идет о революциях в колониях и полуколониях, то государственная организация и организация власти там в основном непременно будут одинаковы. Это будут государства новой демократии, в которых несколько антиимпериалистических классов объединяется для совместной диктатуры.

[...] Что касается вопроса о так называемой форме власти, то здесь речь идет о форме построения политической власти, о том, какую форму избирает определенный общественный класс, создавая органы власти для борьбы с врагами и для защиты самого себя. Без органов власти соответствующей формы нет и государства. В Китае можно сейчас применить следующую систему: Всекитайское собрание народных депутатов, провинциальные, уездные, районные — вплоть до сельских — собрания народных депутатов, причем органы государственной власти должны избираться собраниями народных депутатов всех ступеней. Но при этом необходимо провести в жизнь избирательную систему, основанную на подлинно всеобщих и равных выборах, без различия пола и религии, без имущественного и образовательного цензов и т. д. Только такая система будет соответствовать положению различных революционных классов в государстве, даст возможность выражать волю народа и руководить революционной борьбой, будет отвечать духу новой демократии. Эта система—демократический централизм. Только органы власти, построенные по принципу демократического централизма, могут в полной мере способствовать выражению воли всего революционного народа, способны с наибольшей мощью обрушиваться на врагов революции. [...]

Государственный строй — диктатура союза всех революционных классов, форма организации власти — демократический централизм. Таков политический строй новой демократии, такова республика новой демократии. [...]

Печатается по: Мао Цзэдун. Избранные произведения. Т. III. М., 1953. С. 220—223.

О ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ ДИКТАТУРЕ НАРОДА

Нам говорят: “Вы устанавливаете диктатуру”. Да, дорогие господа, вы правы. Мы действительно устанавливаем диктатуру. Опыт нескольких десятилетий, накопленный китайским народом, говорит нам о необходимости установления демократической диктатуры народа. Это означает, что реакционеры должны быть лишены права выражать свое мнение и только народ может иметь право голоса, право выражать свое мнение. Кто такой “народ”? На нынешнем этапе народом в Китае является рабочий класс, класс крестьянства, мелкая буржуазия и национальная буржуазия. Под руководством рабочего класса и коммунистической партии эти классы объединились, с тем чтобы образовать свое собственное государство и избрать свое собственное правительство для установления диктатуры над лакеями империализма — классом помещиков, бюрократическим капиталом, для того, чтобы подавить их и разрешить им действовать только в пределах допустимого, не допускать, чтобы они в своих разговорах и действиях переходили границы. Если они в своих разговорах и действиях попытаются перейти границы, то это им будет запрещено, и они немедленно будут наказаны. Демократическая система должна осуществляться среди народа, предоставив ему свободу слова, собраний и организаций. Право голоса предоставляется только народу, но не реакционерам. Эти два аспекта, а именно демократия среди народа и диктатура над реакционерами, представляют собой демократическую диктатуру народа. [...]

Основой демократической диктатуры народа является союз рабочего класса, крестьянства, городской мелкой буржуазии, а в основном союз рабочего класса и крестьянства, ибо они составляют от 80 до 90 процентов населения Китая. Империализм и гоминьдановская реакционная клика были свергнуты главным образом силой рабочего класса и крестьянства. Переход от новой демократии к социализму главным образом зависит от союза этих двух классов. Демократтической диктатурой народа должен руководить рабочий класс, ибо только рабочий класс является наиболее дальновидным, справедливым, последовательным. [...]

Печатается по: Мао Цзэдун. О демократической диктатуре народа. М., 1957. С. 10—14.

К ВОПРОСУ О ПРАВИЛЬНОМ РАЗРЕШЕНИИ ПРОТИВОРЕЧИЙ ВНУТРИ НАРОДА

Речь, произнесенная 27 февраля 1957 г. на II расширенном заседании Верховного государственного совещания*1*.

[...] В нашем обществе существуют противоречия двух типов — это противоречия между нами и нашими врагами и противоречия внутри народа. Эти два типа противоречий совершенно различны по своему характеру. [...]

Противоречия между нами и нашими врагами являются антагонистическими противоречиями. Противоречия внутри народа, если говорить о противоречиях между трудящимися, являются неантагонистическими, а если говорить о противоречиях между эксплуатируемыми классами и эксплуататорскими классами, то кроме антагонистической стороны они имеют также неантагонистическую сторону.

[...] Противоречия между нами и нашими врагами и противоречия внутри народа — эти два типа противоречий неодинаковы по своему характеру и способы их разрешения также неодинаковы. Короче говоря, первый тип противоречий относится к вопросу проведения четкой грани между нами и нашими врагами, а второй тип противоречий относится к вопросу проведения четкой грани между правдой и неправдой. [...]

Наше государство является государством демократической диктатуры народа, руководимым рабочим классом и основанным на союзе рабочих и крестьян. Каковы функции этой диктатуры? Первой функцией диктатуры является подавление внутри страны реакционных классов, реакционеров и эксплуататоров, сопротивляющихся социалистической революции, подавление тех, кто подрывает социалистическое строительство; это имеет своей целью разрешение противоречий между нами и нашими врагами внутри страны. В функции диктатуры входят, например, арест и осуждение некоторых контрреволюционных элементов, лишение в течение определенного периода избирательных прав помещиков и представителей бюрократической буржуазии, лишение их свободы слова. В интересах обеспечения общественного порядка и интересов широких народных масс диктатуру необходимо осуществлять также в отношении воров, мошенников, убийц и поджигателей, хулиганских шаек и различных вредных элементов, в серьезной степени подрывающих общественный порядок. Диктатура имеет и вторую функцию, а именно защиту государства от подрывной деятельности и возможной агрессии со стороны внешних врагов. Когда возникает подобное положение, перед диктатурой встает задача разрешать противоречия между нами и нашими внешними врагами. Цель диктатуры состоит в том, чтобы охранять мирный труд всего народа, превратить Китай в социалистическое государство, обладающее современной промышленностью, современным сельским хозяйством и современной наукой и культурой. Кто осуществляет диктатуру? Конечно, рабочий класс и руководимый им народ. Диктатура не осуществляется внутри народа. Народ не может осуществлять диктатуру в отношении самого себя, нельзя, чтобы одна часть народа угнетала другую. [...] Внутри народа осуществляется демократический централизм. В нашей конституции установлено, что граждане Китайской Народной Республики имеют свободу слова, печати, собраний, союзов, уличных шествий, демонстраций, вероисповедания и другие свободы. В нашей конституции также установлено, что государственные органы осуществляют демократический централизм, что государственные органы должны опираться на народные массы, что работники государственных учреждений должны служить народу. Наша социалистическая демократия является самой широкой демократией, какой не может быть ни в одном буржуазном государстве. Наша диктатура — это демократическая диктатура народа, руководимая рабочим классом и основанная на союзе рабочих и крестьян. Это означает, что внутри народа осуществляется демократия, а все обладающие гражданскими правами люди, сплоченные рабочим классом, в первую очередь крестьяне, осуществляют диктатуру по отношению к реакционным классам, реакционерам и элементам, которые сопротивляются социалистическим преобразованиям и выступают против социалистического строительства. В политическом отношении обладание гражданскими правами означает обладание правом на свободу и демократию.

Но эта свобода является свободой, осуществляемой при наличии руководства, а эта демократия является демократией, направляемой централизмом; это — не анархия. Анархия не отвечает интересам и чаяниям народа.

Возникновение венгерских событий*2* обрадовало некоторых людей в нашей стране. [...]

Они считают, что при нашей народно-демократической системе свободы, дескать, слишком мало, тогда как при западной парламентской демократической системе ее много. Они требуют установления по западному образцу двухпартийной системы, при которой одна партия находится у власти, а другая — в оппозиции. Однако подобная так называемая двухпартийная система является лишь своего рода средством поддержания буржуазной диктатуры и ни в коем случае не может обеспечить свободу и права трудящихся. В действительности же в мире есть лишь конкретная свобода и конкретная демократия и нет абстрактной свободы и абстрактной демократии. В обществе, которому присуща классовая борьба, у трудящихся нет свободы не подвергаться эксплуатации, поскольку эксплуататорские классы располагают свободой эксплуатации трудящихся. Раз в нем существует демократия для буржуазии, то в нем отсутствует демократия для пролетариата и трудящихся. Некоторые капиталистические государства тоже допускают легальное существование коммунистических партий, но лишь постольку, поскольку это не ущемляет коренных интересов буржуазии, переход же через эту грань не допускается. Люди, требующие абстрактной демократии, считают, что демократия является целью, и не признают, что демократия — средство. Демократия временами кажется целью, но в действительности же она является лишь своего рода средством. Марксизм указывает нам, что демократия относится к надстройке, что она относится к категории политики. Это означает, что в конечном итоге демократия обслуживает экономический базис. Так же обстоит дело и со свободой. Демократия и свобода являются относительными, а не абсолютными, они возникли и развились в ходе истории. Внутри народа нашей страны демократия предполагает централизм, а свобода — дисциплину. Все это составляет две противоположные стороны единого целого; они противоположны, но вместе с тем — едины, и поэтому мы не должны, однобоко подчеркивая одну из сторон, отрицать другую. Внутри народа нельзя обходиться без свободы, но также нельзя обходиться без дисциплины, нельзя обходиться без демократии, но также нельзя обходиться без централизма. Такого рода единство демократии и централизма, единство свободы и дисциплины и есть наш демократический централизм. При такой системе народ пользуется широкой демократией и свободой; в то же время он должен ограничивать себя социалистической дисциплиной. Эту истину понимают широкие народные массы.

Мы стоим за свободу, осуществляемую при наличии руководства, за демократию, направляемую централизмом, но это никоим образом не означает, что идеологические вопросы и вопросы распознавания правды и неправды внутри народа могут решаться методами принуждения. Попытки решать идеологические вопросы и вопрос о правде и неправде методами администрирования и методами принуждения не только бесполезны, но даже вредны. Мы не можем применять администрирование для ликвидации религии, не можем принудить людей не веровать. Нельзя принудить людей отказаться от идеализма, а также нельзя принудить людей воспринимать марксизм. Все вопросы идеологического характера, все спорные вопросы внутри народа могут разрешаться лишь путем демократических методов — методами обсуждения, методами критики, методами убеждения и воспитания; их нельзя решать методами принуждения и подавления. [...]"
http://www.gumer.inf...olit/Sem/20.php

продолжение следует

#17 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 878 сообщений

Отправлено 26 Сентябрь 2014 - 10:51

4)Смирнов Д.А. "К вопросу об идейных истоках теории «новой демократии» Мао Цзэдуна"


"В качестве основных идейных истоков теории «новой демократии» Мао Цзэдуна можно рассматривать «три народных принципа» Сунь Ятсена; теорию марксизма и ряд политических установок Коминтерна, в определённой мере повлиявших на разработку стратегии и тактики КПК; собственно сам практический опыт китайской революции, обобщённый Мао Цзэдуном и другими руководителями КПК; возможно, проходившие в Китае в конце 1920-х – начале 1930-х гг. дискуссии по проблеме модернизации страны.

Теория «новой демократии» была выдвинута Мао Цзэдуном на рубеже 1930-х – 1940-х гг. на территории контролировавшегося КПК Пограничного района Шэньси–Ганьсу–Нинся, находившегося в условиях ведения антияпонской войны и одновременного фактического противостояния КПК гоминьдановскому режиму в Китае, несмотря на официальный союз с Гоминьданом в войне с Японией.

Мао Цзэдун определял текущий этап китайской революции как «новодемократическую революцию», представлявшую собой «революцию особого, нового типа..., начавшую развиваться в Китае и во всех колониальных и полуколониальных странах» и имеющую буржуазно-демократический характер. Государственная организация «новой демократии» должна была представлять собой «демократическую республику революционного блока рабочих, крестьян, интеллигенции и всех других антиимпериалистических и антифеодальных элементов», образованную на базе «диктатуры нескольких партий» антияпонского единого национального фронта [2, с. 7–10, 16–17, 20–21; 3, с. 168, 185–187; 5, с. 197].

Основу «новодемократической» экономики должны были составить переданные в государственную собственность республики новой демократии «крупные банки, крупные промышленные и торговые предприятия». В аграрном секторе предполагалось «принятие некоторых необходимых мер для конфискации земель крупных помещиков, для раздела их между безземельными и малоземельными крестьянами» в целях реализации лозунга Сунь Ятсена «Каждому пахарю – своё поле».

Перечисленные меры, подчёркивал Мао Цзэдун, не были направлены на изменение капиталистического характера «новодемократической экономики». Национализация затрагивала лишь крупные капиталистические предприятия, вся остальная капиталистическая частная собственность оставалась в неприкосновенности. Кроме того, ввиду отсталости китайской экономики предполагалось оказание помощи средним и мелким частным предприятиям со стороны «новодемократического» государства, но таким образом, чтобы частный капитал «не мог контролировать жизнь народа».

Аналогичный курс был намечен и в отношении аграрного сектора экономики. Цель конфискации земель крупных помещиков ограничивалась «искоренением феодальных отношений в деревне», на смену которым должно было «утвердиться не социалистическое сельское хозяйство, а крестьянская частная собственность» [2, с. 26–27; 3, с. 180, 185][1].

Идеологическую основу «новой демократии» должны были составить «три народных принципа» Сунь Ятсена, являвшиеся «политической основой антияпонского единого национального фронта». При этом Мао Цзэдун отмечал совпадение в основном содержания «трёх народных принципов» с «коммунистической программой демократической революции в Китае». Но это совпадение относилось только к новым «трём народным принципам», заново истолкованным Сунь Ятсеном в 1924 г. на I съезде Гоминьдана, где они были дополнены «тремя великими политическими установками» – союзом с СССР, союзом с КПК, поддержкой крестьян и рабочих [2, с. 40–42, 44].

Классовое содержание «новодемократической» политической власти Мао Цзэдун выводил из особенности китайской революции, заключавшейся в том, что единственной формой революции в Китае является вооружённая борьба, фактически представлявшая собой «крестьянскую партизанскую войну». Поскольку противоречие между крестьянством и классом помещиков оставалось главным внутренним противоречием китайского общества, а крестьянство – главной силой революции, Мао Цзэдун рассматривал «новодемократическую» революцию как «революцию крестьянскую» и пришёл к заключению о том, что «новодемократическая» политическая власть «есть, в сущности, передача власти крестьянству». Соответственно «новые три народных принципа», составлявшие идеологическую основу «новодемократической» революции, он провозгласил «идеологией крестьянской революции» [2, с. 47–48; 3, с. 159, 170–171].

Классовому характеру «новодемократического» государства, отождествлявшегося с властью крестьянства, соответствовал проводившийся Мао Цзэдуном в 1940-е гг. курс на «окрестьянивание» партии. В конечном итоге политика опоры на крестьянство оправдала себя, позволив создать и укрепить боеспособную массовую армию, военно-политическую и экономическую базу КПК на территории освобождённых районов и, при широкой поддержке со стороны крестьянской массы, победить в многолетней революционной войне с Гоминьданом.

Как вытекает из содержания работ Мао Цзэдуна, развитие «новодемократического» общества должно было составить самостоятельный длительный исторический этап. Этот этап отличался как от буржуазно-демократических революций, приведших к утверждению в странах Западной Европы и Северной Америки демократии «старого типа», воплощённых в «республиках диктатуры буржуазии», так и от пролетарско-социалистической революции, в результате которой в СССР победила демократия «новейшего типа», воплощённая в «республике диктатуры пролетариата». В результате происходившей в Китае буржуазно-демократической революции «нового типа» должна была утвердиться «третья форма» демократии – «демократия нового типа – новая демократия», воплощённая в республике «объединённой диктатуры нескольких антиимпериалистических классов», при решающей роли крестьянства [2, с. 21–23].

В 1941 г. Мао Цзэдун поставил задачу создания на территории освобождённых районов «новодемократического» государства на основе «трёх народных принципов» Сунь Ятсена, которым, по его словам, «полностью соответствовали» все мероприятия, проводившиеся в Пограничном районе, а в 1944 г. он заявил, что в освобождённых районах уже проведены в жизнь «три революционных народных принципа» Сунь Ятсена, «то есть, установлен строй новой демократии». После 1940 г. политическая власть в Пограничном районе строилась на основе системы «трёх третей», которую Мао Цзэдун объявил воплощением «подлинной политики трёх народных принципов» Сунь Ятсена. В соответствии с этой системой треть мест в органах власти занимали члены КПК (представлявшие пролетариат и беднейшее крестьянство), треть – «прогрессивные левые элементы» (мелкая буржуазия) и треть – так называемые «промежуточные элементы» (к ним Мао Цзэдун причислял «средние классы» – среднюю буржуазию и «передовых» помещиков). Система «трёх третей» была призвана обеспечивать интересы всех классов, входивших в состав единого фронта, прежде всего «промежуточных классов», к которым Мао относил все классы, стоящие между двумя полюсами – пролетариатом, с одной стороны, и крупными помещиками и крупной буржуазией – с другой [4, с. 283–284; 5, с. 475, 493].

Сравнение основных положений теории «новой демократии» с «тремя народными принципами» Сунь Ятсена позволяет, на наш взгляд, рассматривать последние в качестве главного идейного источника теории «новой демократии». Прежде всего, очевидно, что признание Компартией Китая учения Сунь Ятсена, пользовавшегося авторитетом у китайского народа и являвшегося официальной идейно-теоретической платформой Гоминьдана, диктовалось, с одной стороны, наличием антияпонского единого национального фронта, с другой, политическим соперничеством с Гоминьданом, которое уже вскоре после завершения антияпонской войны переросло в гражданскую войну.

Можно констатировать определённое сходство теории «новой демократии» с учением о «государственном социализме» Сунь Ятсена, поскольку их объединяла общая идея особого «третьего пути», призванного предотвратить развитие в Китае капитализма посредством сдерживания социальных противоречий и «ограничения капитала». Хотя конечной перспективой китайской революции Мао Цзэдун провозглашал социализм, «новодемократический» путь развития, подобно суньятсеновскому плану построения «государственного социализма», представлял собой курс на развитие национального капитализма. Но если Сунь Ятсен осуществление принципа «уравнения прав на землю» мыслил через национализацию земли, считая это средством для ликвидации имущественного неравенства и «предотвращения» капитализма, то Мао Цзэдун призывал к передаче земли в частную собственность крестьянам при сохранении кулака, т.е. «уравнение прав на землю» связывалось им с развитием капитализма в деревне.

Есть определённое сходство «новой демократии» и с принципом «народовластия». Мао Цзэдун ставил задачу создания фактически надклассового государственного образования, призванного предотвратить развитие социальных антагонизмов, и тем самым обеспечивать социально-политическую стабильность, необходимую для осуществления «самоусиления» страны. Политическое ядро такого государства должна была составить Компартия Китая, построенная на принципах строгой централизации во главе с харизматическим вождём – Мао Цзэдуном.

Таким образом, теория «новой демократии» включала в себя ряд важнейших положений учения Сунь Ятсена, что, однако, не даёт оснований рассматривать её в качестве некой модификации этого учения, учитывая, что теория «новой демократии» выдвигалась Мао Цзэдуном в качестве обоснования Компартией Китая собственного пути социальной революции, ради которой и была создана КПК, к тому времени уже на протяжении двадцати лет боровшаяся с Гоминьданом за власть. «Три народных принципа» в теории и практике «новой демократии», как представляется, играли в первую очередь роль политического лозунга для привлечения на сторону КПК самых широких слоёв китайского общества, включая «промежуточные элементы» и «умеренную» часть самого Гоминьдана.

Теория «новой демократии» была выдвинута Мао Цзэдуном в качестве по сути нового этапа развития марксизма, в ней содержатся такие важнейшие положения марксистской теории как классовый анализ и учение о классовой борьбе, о руководящей революционной партии и её постоянных и временных союзниках, о буржуазно-демократическом и социалистическом этапах революции. Выдвижение теории «новой демократии» как нового этапа развития марксизма обосновывалось необходимостью его «китаизации», которая была проведена на 6-м пленуме ЦК КПК 6-го созыва в 1938 г. с целью обоснования особого пути китайской революции исходя из специфики Китая как огромной крестьянской полуколониальной и полуфеодальной страны с собственной уникальной культурной и политической традицией, а не из теоретических установок марксизма-ленинизма в коминтерновской трактовке того периода (ещё в 1930 г. Мао выступил с призывом «бороться с книгопоклонством», потребовав прагматически относиться к марксистской теории и опираться прежде всего на практику китайской революции)[2].

По существу речь шла не просто о «китаизации» марксизма в смысле адаптации общей теории марксизма к конкретным условиям Китая, а о создании «китаизированного марксизма», разработанного в качестве теоретического руководства антиимпериалистической, антифеодальной революцией в колониальных и зависимых странах. Исходя из наличия общих для этой категории стран объективных закономерностей общественного развития, Мао Цзэдун считал обязательным создание в них «третьей формы» государства – государства «новой демократии», то есть «демократии китайского типа», «присущей определённому историческому периоду и, следовательно, переходной, однако необходимой и обязательной» [2, с. 6, 21–22].

Неизвестно, был ли Мао Цзэдун знаком с трудами В.И. Ленина и других руководителей и теоретиков Коминтерна по национально-колониальному вопросу, но в его работах, посвящённых теории «новой демократии», отсутствуют какие-либо упоминания о ленинской теории некапиталистического развития и возможностях её дальнейшего применения в странах Востока, в частности, в Китае. В мае 1943 г. в «Решении ЦК КПК по поводу предложения Исполкома Коминтерна распустить Коминтерн» вообще не упоминалось о необходимости сохранения связей КПК с международным коммунистическим движением. Согласно этому решению, «лучшие силы были выкованы китайской Компартией без малейшей помощи извне» и роспуск Коминтерна освобождает КПК «от обязанностей, вытекающих из устава и решений конгрессов Коминтерна» [6, с. 124–125].

Тем не менее, что касается влияния установок Коминтерна на формирование теории «новой демократии», прослеживается значительное сходство целого ряда важнейших положений теории «новой демократии» с соответствующими установками Коминтерна. Это прежде всего установка на развёртывание аграрной революции в Китае, на создание единого антиимпериалистического фронта и формирование на его основе «народного революционного антиимпериалистического правительства», на окружение городов, в том числе крупных и крупнейших, кольцом крестьянских восстаний, на выполнение задачи по созданию «настоящей Красной армии», наконец, на укрепление и развитие авангардной революционной партии.

Появление собственной теории революции в Китае того времени представляется неизбежным. Коминтерн, сыгравший решающую роль в создании Коммунистической партии Китая и на протяжении многих лет оказывавший ей идейно-теоретическую, организационно-кадровую, финансово-материальную поддержку, сам не обладал да и не мог обладать достаточным опытом решения многообразных проблем китайской революции. Ему было весьма непросто контролировать ход революционного процесса в условиях многолетней гражданской, а затем антияпонской войны в Китае. Следует учитывать и то, что в самом руководстве Коминтерна шла непримиримая идейная борьба по коренным вопросам стратегии и тактики революции. Но главное значение в неизбежности принятия собственной революционной теории, в данном случае, теории «новой демократии», скорее всего, сыграл такой объективный фактор, как размеры территории и численности населения Китая, его объективная роль и место в мире. Тем более, что в силу исторических, политических, культурно-цивилизационных традиций, существенных разрывов в уровне социально-экономического развития разных регионов огромной страны никакая власть в Китае не может руководствоваться механически заимствованной из-за рубежа идеологией без её обязательной «китаизации».

Безусловно, важнейшую роль в формировании теории «новой демократии», предопределившую её содержание, сыграла эволюция идейно-политических взглядов самого Мао Цзэдуна. Следует учитывать, что на формирование «идей Мао Цзэдуна» в предшествующий период оказал влияние целый ряд объективных факторов, таких как обстановка жестокой гражданской войны с постоянно меняющимся соотношением сил и общей ситуации; социально-экономическая отсталость освобождённых районов и их изолированность от развитых регионов страны; слабость партийной организации и Красной Армии при отсутствии теоретического и практического опыта как у КПК, так и у Коминтерна, к тому же в обстановке постоянных острых внутренних разногласий, переплетавшихся с борьбой за власть в партии; высокая степень зависимости от местных условий (настроений крестьянства, продовольственной базы) и соотношения сил с противостоящим противником (гоминьдановской армией, японскими оккупантами, региональными милитаристами, а временами и местными бандитскими отрядами). Всё это не могло не сказаться на процессе выработки тактики революционной борьбы коммунистов, обусловливая её непостоянство и временами противоречивость, в том числе и у Мао Цзэдуна.

В то же время можно выделить несколько моментов в теоретических взглядах и в политической практике Мао Цзэдуна в 1920-е – 1930-е гг., которые легли в основу «идей Мао Цзэдуна». Это тезис о решающей роли крестьянства в китайской революции, стратегия и тактика партизанской войны путём создания революционных опорных баз, убеждение в особой роли армии в революции, принципы «реалистического подхода к действительности» (шиши цюши) и «во всём исходить из практики» (цун шицзи чуфа)."
http://www.synologia...ии»_Мао_Цзэдуна


5)В. Шапинов "В чём же был прав Мао?"

"Фигура Мао Цзэдуна в мировом коммунистическом движении пока не получила однозначной оценки. Исторический раскол международного комдвижения на «промосковские» и «пропекинские» партии все ещё оказывает влияние на сегодняшний процесс объединения коммунистических партий, стоящих на революционных позициях, в новую интернациональную общность, несмотря на то, что значительная часть противоречий внутри комдвижения сегодня стоит иначе, нежели сорок лет назад. Однако, уже сегодня можно уйти от тенденциозности и крайностей в оценке этого, несомненно, великого революционера ХХ века.

После смерти И.В. Сталина и прихода к власти в КПСС Н.С. Хрущёва в международном комдвижении не стало лидера, который благодаря своему признанному авторитету мог бы быть вождём и определять линию на мировом уровне. Хрущёв на такого лидера явно не тянул, он был скорее управленцем, талантливым аппаратчиком, чем лидером и теоретиком. Хрущёв был всего лишь наследником руководителей, совершивших революцию, победивших в гражданской войне и строивших социализм в тяжелейших условиях. В то же время Мао Цзэдун сам был вождём победившей Китайской революции, к тому же лидером Китайской компартии с середины 1930-х. Хрущёв уже не мог претендовать на безусловный авторитет, а КПСС — на безусловное лидерство в комдвижении. В связи с этим появилось первое противоречие, по которому разошлись до этого совпадавшие позиции КПСС и КПК.

На ХХ съезде КПСС Хрущёв выступил со своим печально известным докладом «О культе личности и его последствиях». Доклад не был утвержден ни ЦК, ни Политбюро, и был зачитан вообще после официального закрытия Съезда, фактически в нарушение норм партийной демократии. Несмотря на это, доклад претендовал на то, чтобы определять линию не только КПСС, но и других коммунистических и рабочих партий по вопросу о фактически 30-летнем периоде, когда СССР и мировым комдвижением руководил Сталин. На деле доклад отражал точку зрения Хрущёва и ревизионистской группы, которая собралась вокруг него, а позже захватила власть в КПСС, а не всей партии.

Доклад Хрущёва вызвал недоумение среди коммунистов. Но открыто высказать свое несогласие с оценками личности Сталина и его руководства отважилась только Коммунистическая партия Китая и Албанская партия труда.

В первую очередь, КПК заявила, что Сталин принадлежит не только КПСС, а всему мировому коммунистическому движению и решать вопрос об оценке Сталина, не посоветовавшись с другими партиями, КПСС не имела права.

КПК соглашалась, что у Сталина были ошибки и их нужно критиковать, чтобы идти вперёд. Но доклад Хрущёва имел мало общего с марксистской оценкой Сталина, который по мнению китайских коммунистов был «великим марксистом-ленинцем». Вот что писал ЦК КПК в открытом письме ЦК КПСС «К вопросу о Сталине» по поводу хрущёвской «критики культа личности»:

«В период Первого Интернационала интриган Бакунин пользовался таким же языком, ругая Маркса. Сначала, чтобы войти в доверие к Марксу, он писал ему, «Я ваш ученик и горжусь этим». Позже, когда его заговор с целью захвата руководства в Первом Интернационале провалился, он бранил Маркса и говорил, «Как немец и еврей, он авторитарен с головы до пят» и является «диктатором».

В период Второго Интернационала ренегат Каутский пользовался таким же языком, ругая Ленина. Он клеветал на Ленина, уподобляя его «богу монотеистов», который низвёл марксизм «до статуса не только государственной религии, но и средневековой или восточной веры».

В период Третьего Интернационала ренегат Троцкий также использовал этот язык, ругая Сталина. Он говорил, что Сталин был «тираном» и что «сталинская бюрократия создала отвратительный культ вождя, приписывая ему божественные черты».

Современная ревизионистская клика Тито тоже использует подобные слова, чтобы обругать Сталина, говоря, что Сталин был «диктатором» «в системе абсолютной личной власти».

Таким образом, ясно, что «борьба с культом личности» выдвинутая руководством КПСС, перешла по наследству от Бакунина, Каутского, Троцкого и Тито, которые использовали её для нападения на вождей пролетариата и разрушения пролетарского революционного движения».

По указанию ЦК КПК на центральной площади Пекина — Тяньаньмэнь — был выставлен гигантский портрет Сталина.

Позже выяснилось, что расхождения по вопросу об оценке роли Сталина были только надводной частью айсберга. Были и более глубокие противоречия.

После освобождения Восточной Европы Красной Армией в большинстве стран этого региона победили коммунистические или объединённые социалистическо-коммунистические партии. Буржуазия этих стран не успела оправиться после гитлеровской оккупации, к тому же везде стояли советские войска, поэтому победа революционных партий практически везде прошла мирными парламентскими средствами. Это создало среди коммунистов во всем мире некоторые иллюзии по поводу соотношения мирного и немирного путей к социализму. Ревизионисты, захватившие к тому времени власть в КПСС, подлили масла в огонь, официально заявив о предпочтительности мирного пути… Как оказалось, критика Сталина нужна была Хрущёеву для наступления на фундаментальные принципы марксизма-ленинизма. Прежде всего ревизии подверглось учение о пролетарской революции. ХХ съездом было выдвинуто положение, согласно которому «в современных условиях» возникла возможность мирного перехода от капитализма к социализму парламентским путем. Хрущёв заявил, что парламент «можно превратить из органа буржуазной демократии в орудие действительной народной воли», если завоевать там «прочное большинство». Не правда ли, похоже на речи вождей КПРФ, объявляющих, что лимит на революции исчерпан?

Мао Цзэдун и КПК, отстаивая революционные принципы, отвечали, что ошибочное положение КПСС о мирном переходе от капитализма к социализму «по существу, является открытой ревизией марксистско-ленинского учения о государстве и революции, открытым отрицанием всеобщего значения пути Октябрьской революции».

«Марксизм открыто заявляет о неизбежности насильственной революции», — пояснял ЦК КПК в открытом письме ЦК КПСС. — «Он указывает, что насильственная революция есть повивальная бабка, без которой не обходится рождение социалистического общества, есть неминуемый путь замены буржуазной диктатуры диктатурой пролетариата, всеобщий закон пролетарской революции».

Мао Цзэдун и китайские коммунисты напоминали лидерам КПСС, что «пролетарская партия ни в коем случае не должна строить свои идейные установки, революционный курс и всю работу на предположении, что империалисты и реакционеры пойдут на мирные преобразования».

Большинство коммунистических партий, к сожалению, не вняло этим предостережениям и фактически повторило путь социал-демократических партий Второго Интернационала. Следуя парламентской тактике борьбы, некогда одна из самых больших компартий — Французская — пришла к жалкому финалу. В 1968 г., когда в стране сложилась фактически революционная ситуация, десять миллионов рабочих бастовали, студенты вышли на улицы под красными знаменами и с революционными лозунгами, ФКП призывала… к спокойствию. Встав на скользкую дорожку «парламентского коммунизма», ФКП постепенно вообще отказалась от идеи диктатуры пролетариата и от борьбы за бесклассовое общество — коммунизм. Как результат: каждые следующие выборы приносят ей все меньше и меньше голосов, а кандидат в президенты от ФКП уступил на выборах 2002 г. даже кандидатам от крошечных троцкистских сект.

В то же время многие партии поддержавшие линию Мао Цзэдуна в полемике между КПСС и КПК показывают прекрасные примеры революционной борьбы.

Новая народная армия, которой руководит Коммунистическая партия Филиппин с 1969 г. ведет партизанскую войну против правительства. Запланированная США интервенция на Филиппины имеет своей целью, прежде всего подавление коммунистических отрядов, а не «исламских террористов», как это декларируется. В горах Непала Коммунистическая партия Непала (маоистская), сражающаяся против феодально-полуколониального режима, близка к взятию власти. Коммунистическая партия Перу в 1990-е гг. также была близка к победе в гражданской войне против правительства президента Фухимори. Только невиданными по масштабам кровавыми репрессиями перуанскому диктатору удалось удержаться у власти.

Есть и обратные примеры — бывшие «просоветские» партии, занимающие революционные позиции, и бывшие «прокитайские» партии, существующие в виде сект, не имеющих влияния. Однако, важно не это. Важно, то что Мао Цзэдун в 1960-е годы отстаивал революционные принципы марксизма-ленинизма против ревизионизма КПСС. И сегодня прежде всего вопрос о признании революционного пути к социализму является основным для различения коммунистов и псевдокоммунистов, отличает РКРП-РПК от КПРФ.

Также, во многом, те оценки, которые даны прослесталинскому СССР в программных документах РКРП-РПК были выработаны ещё в 1960-е гг. сторонниками Мао в мировом коммунистическом движении.

«Общей основой перерождения ВКП(б)-КПСС явилось то, что всё более нараставший отрыв высшего партийного руководства от партийной массы, а партийных организаций от трудовых коллективов, постепенно, но неуклонно создавал замкнутый, самовоспроизводящийся социальный слой, стоящий не только над рабочим классом, но и над самой партией, над массой её рядовых членов» — писали в статье о партийной программе тт. Тюлькин и Сергеев («Известия ЦК РКРП», 7 октября 1994 г.).

Мао Цзэдун же в своё время выдвинул тезис о том, что в ходе строительства социализма в партии образуется «новая буржуазия». В принципе, в понимании Мао «новая буржуазия» — это тот же «замкнутый, самовоспроизводящийся социальный слой, стоящий не только над рабочим классом, но и над самой партией, над массой её рядовых членов». Бороться с появлением «новой буржуазии» Мао предлагал путём развёртывания широкой критики со стороны масс и даже свержения переродившихся лидеров. «Надо ниспровергнуть горстку самых крупных лиц в партии, стоящих у власти и идущих по капиталистическому пути», — писал он. — «Надо вызвать подъём широкой критики, сделать это задачей, доминирующей над всеми другими».

Мао не хотел, чтобы партия закостенела и превратилась в бюрократическую машину, как это случилось в СССР, которая если и сохраняет социалистические завоевания, то только постольку-поскольку. Мао не хотел, чтобы движение к коммунизму обратилось в «застой». Поэтому он лично написал листовку «Огонь по штабам!» и позволил революционной молодежи — хунвейбинам и цзаофаням — в прямом смысле слова свергать партийных начальников любого уровня, вплоть до переродившегося премьер министра Лю Шаоци.

К сожалению, в СССР критика политики КПСС слева была открыта только на ХХVIII съезде КПСС «Движением коммунистической инициативы» (ДКИ) из которого потом была образована РКРП. Но, оказалось слишком поздно…

Конечно, среди положений, выдвинутых в свое время Мао, было много неправильного и конъюнктурного. Например, тезис о том, что капитализм в СССР уже был восстановлен в 1960-е гг. Нам, коммунистам бывшего СССР, очевидно, что это не так. Однако, те ростки капиталистической реставрации, на которые указывали тогда китайские марксисты, — перевод предприятий на показатель прибыли в ходе реформы 1965 г., что привело к выдвижению на первый план частной выгоды, отрыв партноменклатуры от основной массы трудящихся и др., — остаются важными для понимания контрреволюционного процесса в СССР, который, как сегодня ясно уже всем, начался не в 1991 г. и даже не в 1989 г."
http://library.maois...ov_on_China.htm

#18 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 878 сообщений

Отправлено 28 Сентябрь 2014 - 06:24

Несколько статей о т.н. "франкфуртской школе". На мой взгляд это не вариант марксизма, а скорее синтетический пост-марксизм. о лучше судите сами.

1)Глава "Франкфуртская школа в социологии" из книги Зборовского Г.Е. "История социологии":

"§ 1. Общая характеристика

Под Франкфуртской школой в социологии принято понимать одно из наиболее влиятельных леворадикальных течений, возникшее в конце 1920-х гг. и оформившееся в 1930-х гг. на базе франкфуртского Института социальных исследований и "Журнала социальных исследований". И тем и другим руководил в то время М. Хоркхаймер (1895—1973), стоявший у истоков школы (сам Институт социальных исследований был основан раньше, в 1922 г., политологом Ф. Вайлем).

В 1934—1939 гг., с приходом к власти фашизма, Институт и центр школы с ее руководством перебрались в Женеву, затем в Париж. С началом Второй мировой войны в 1939 г. социологи переехали в США, где в течение 10 лет работали при Колумбийском университете в Нью-Йорке. По мере переездов в другие страны и города создавались филиалы Института в Швейцарии, Франции, США. В 1949 г. Институт вернулся во Франкфурт-на-Майне. Расформирован он был в 1969 г., что означало, по существу, организационный распад школы. Наиболее видные ее представители, кроме М. Хоркхаймера, — Т. Адорно, Г. Маркузе, Э. Фромм, Ю. Хабермас. Последний — ныне единственный из всех крупных представителей этой школы — продолжает активно работать, считаясь одним из выдающихся современных немецких мыслителей (хотя много лет уже находится не в Германии, занимаясь научным творчеством и ведя педагогическую деятельность в Великобритании).

Наиболее значительные, "классические" работы представителей. Франкфуртской школы, или, как их часто называют, франкфуртцев, были созданы в 1930—1960-х гг. К их числу относятся: коллективные труды "Штудии об авторитете и семье" (1936 г., руководитель Хоркхаймер), "Авторитарная личность" (1950); работы Хоркхаймера "Критическая и традиционная теория" (1937), "Диалектика просвещения" (совместно с Адорно, 1947), "Помрачение разума" (1947); исследования Адорно "Философия, новой музыки" (1949), "Введение в социологию музыки" (1962), "Негативная диалектика" (1966); сочинения Маркузе "Разум и революция" (1941), "Эрос и цивилизация" (1955), "Одномерный человек" (1964), "Эссе об освобождении" (1969), "Контрреволюция и бунт" (1972) и др. Что касается работ Фромма, то они были названы в предшествующей главе. Особое место в перечне трудов, созданных франкфуртцами, занимают работы Хабермаса, представителя второй волны Франкфуртской школы. Это "Знание и человеческие интересы" (1968), "К рациональному обществу" (1970), "Кризис легитимности" (1973), "Теория и практика" (1974), "Коммуникация и эволюция общества" (1979), "Теория коммуникативного действия" (1981).

Франкфуртская школа известна тем, что утвердилась как леворадикальная (критическая) социология. Ее влияние сильно росло с 1940-х до конца 1960-х — начала 1970-х гг. Эта школа обосновала в социологическом плане движение "новых левых" (в конце 1960-х гг.), особенно идеи его экстремистского крыла. Как известно, направленность этого движения состояла в его противопоставлении и даже противостоянии официальной идеологии буржуазного консерватизма, с одной стороны, и социализма в СССР — с другой. Однако в начале 1970-х гг. движение "новых левых" потерпело поражение, что выразилось в разгроме, как ее называли, "молодежной (студенческой) революции". Революционные идеи, тесно связанные и, по существу, даже взращенные Франкфуртской школой, после смерти Адорно, Хоркхаймера, а затем и Маркузе постепенно потеряли свое влияние.

Особое место в жизни Франкфуртской школы занимало отношение к марксизму. Отрицая справедливость и достаточную обоснованность идей марксизма в отношении капитализма и замены сто социализмом, представители Франкфуртской школы сыграли значительную роль в появлении неомарксизма. Он означал не просто обновленный марксизм, как могло бы следовать из этимологии этого термина, а новое направление социальной мысли, в котором философские, политэкономические, социологические понятия, использовавшиеся в марксизме, оказываются соединенными с помощью центральной категории — отчуждения, трактуемого исключительно в социально-экономическом смысле. В свете такого подхода понятно, почему капитализм рассматривается франкфуртцами как общество всеобщего отчуждения и подвергается резкой и беспощадной критике (отсюда одно из названий теории Франкфуртской школы — "критическая теория" или "критическая социология").

При этом неомарксизм связывается ими как с отрицанием духовной культуры капитализма, так и с признанием необходимости антикапиталистической революции. Почти как у К. Маркса, но только "почти", ибо она рассматривается как такой катастрофический поворотный пункт в истории человечества, за которым должно появиться нечто принципиально новое, в корне отрицающее прошлое развитие человечества.

Отсюда и совершенно новая социальная база этой антикапиталистической революции, совсем не такая, как у Маркса. Если главной ее движущей силой и лидером ("гегемоном"), согласно последнему, является пролетариат, то, в соответствии с неомарксизмом, в таком качестве должны выступить те группы, которые находятся на "социальном дне" капиталистического общества. Это: люмпенизированные слои населения; представители стран "третьего мира" (их не коснулся процесс капиталистической модернизации); противостоящие западной культуре и негативно настроенные по отношению к ценностям буржуазного общества группы интеллектуалов; безработные; молодежные группы и движения, в том числе те их представители, которые по убеждению не хотели работать; представители сексуальных меньшинств, крайне недовольные преследованиями и готовые хотя бы поэтому бороться против буржуазного государства; наркоманы и т.д.

Многочисленность этих групп в западных странах и массовый характер некоторых из них создавали серьезные предпосылки для популярности неомарксизма и его виднейших теоретиков в лице лидеров Франкфуртской школы, что сыграло заметную роль в идеологическом обосновании и обеспечении движения "новых левых", а через него - и молодежной революции ("бунта") 1968 г.

Франкфуртскую школу справедливо называют критической, потому что основной идейный пафос ее представителей, причем как в довоенный, начальный период существования, так и в послевоенный, был связан с критикой не только капиталистического и социалистического (в СССР) обществ, но и теорий, в которых содержалась их апологетика. Поскольку главной критической (по отношению к капитализму) теорией был так называемый "аутентичный" (подлинный) марксизм, а апологетической (по отношению к социализму) теорией в то время была ленинско-сталинская "модель марксизма", понятно, что марксистские идеи (в том числе в их искаженном варианте) стали предметом особого внимания представителей школы. Не случайно именно их называют основателями и приверженцами неомарксизма как направления западной социально-философской мысли, представители которого стремились к истолкованию Маркса в духе неогегельянства, фрейдизма, "философии жизни" и других течений мысли, связанных с подчеркиванием в качестве центральной проблемы отчуждения.

Критический характер Франкфуртской школы проявился не только по отношению к капиталистическому обществу и ряду теорий, связанных с ним непосредственно, в первую очередь марксистских. Подобная судьба — стать объектом критики — была уготована представителями школы направлению структурно-функционального анализа за значительный разрыв между абстрактно понимаемой социологической теорией и социальной практикой. Это направление было "обвинено" сторонниками школы в определенной социальной и даже идейной ангажированности, проявившейся в возможности использования парадигмы структурного функционализма в целях усиления социального контроля для поддержания в капиталистическом обществе порядка и равновесия.

В этой связи следует специально остановиться на антипозитивистской позиции Франкфуртской школы. Критическое отношение к буржуазной рациональности не могло не сказаться на восприятии представителями школы позитивизма и сциентизма. Последние ассоциировались в сознании сторонников школы с академической социологией и индустриализмом, против которого они резко выступали.

Основными проблемами и темами Франкфуртской школы были: социологический анализ капитализма, предпринятый сквозь призму проблемы отчуждения; критика современного общества за его антигуманный, антиличностный характер; концепция авторитарной личности и попытка с помощью конкретных социологических исследований доказать, что этому типу личности действительно соответствует определенная социальная реальность; разработка методологии исследований в области социологии культуры, искусства (Адорно), коммуникаций (Хабермас), движений леворадикального толка (Маркузе).

Однако среди названных тем и проблем особое место занимает отношение к творчеству Маркса и марксизму как теоретическому направлению и революционной практике. Основной задачей многие представители школы считали возвращение к гуманистическим идеям и ценностям "раннего", молодого Маркса, взгляды которого противопоставлялись позиции зрелого и "антигуманного" Маркса. Критическому анализу подвергались идеи руководящей роли рабочего класса, социалистической революции и устройства будущего общества.

Далее будут рассмотрены взгляды отдельных представителей Франкфуртской школы.


§ 2. Взгляды Г. Маркузе

Герберт Маркузе (1898—1979), немецко-американский социальный философ и социолог, родился в Берлине. Из гимназии был призван в армию в 1916 г. После войны, в 1919 г., поступил в Берлинский университет, затем через два года продолжил обучение на философском факультете Фрайбургского университета. Поработав в книжном бизнесе, Маркузе вернулся в 1929 г. в университет г. Фрайбурга для того, чтобы стать преподавателем. Однако после прихода к власти фашизма он теряет такую возможность, переезжает во Франкфурт-на-Майне (в 1933 г.), а затем вместе с Институтом социальных исследований, где работал, едет сначала в Женеву, а вслед за этим — в Нью-Йорк и в 1934 г. оказывается в Колумбийском университете.

Начинается новый, американский период жизни, который длится уже до ее конца. Во время Второй мировой войны Маркузе занимается антифашистской контрпропагандой, сотрудничая с информационной службой американской разведки. С 1950 г. работает в Русском институте Колумбийского университета, с 1952 г. - в Русском центре Гарвардского университета. В 1954—1965 гг. был профессором Брандейского университета, с 1965-го по 1970 г. (т.е. до выхода на пенсию) был профессором философского факультета Калифорнийского университета в г. Сан-Диего. Несмотря на то, что значительную часть своей жизни он провел в США, где написал большинство своих главных работ, тесных идейных связей с Франкфуртской школой и ее наиболее крупными представителями он никогда не порывал. Что же касается характера его собственных концепций, то они были весьма близки критическому духу школы и создавались в русле идей неомарксизма.

Маркузе является автором ряда популярных книг: "Разум и революция" (1941), "Эрос и цивилизация" (1955), "Советский марксизм" (1958), "Одномерный человек" (1964), "Эссе об освобождении" (1969), "Конец утопии", "Контрреволюция и бунт" (1972) и др.

Подвергая в этих работах критическому анализу индустриальное ("позднекапиталистическое") общество, ученый считает, что благодаря характерным для него технологиям оно зашло в тупик тоталитаризма. Технология не может быть безразличной по отношению к обществу и личности: в условиях капитализма она способствует подавлению индивидуальности и свободы. Происходит выравнивание людей на уровне их "усреднения", что облегчает осуществление власти и господства одних над другими. Именно при таких технологиях возникает "одномерное общество". Поскольку в нем индивид не в состоянии критически оценить ни общество, ни свое место в нем, ни тем более перспективы собственного развития, он становится "одномерным человеком". Его многомерное культурное, социальное, моральное, чисто человеческое, индивидуальное (антропологическое) развитие становится невозможным.

Такой подход есть не что иное, как продолжение "критической теории" М. Хоркхаймера. Согласно Маркузе, современное индустриальное общество обеспечивает нейтральные позиции и молчаливое с ним согласие своих членов тем, что сначала способствует формированию у них определенной структуры элементарных жизненных ("витальных") потребностей ("влечений", как он их характеризует), соответствующих требованиям этого общества и не выходящих за его социокультурные пределы; затем создает необходимые условия для удовлетворения этих потребностей или по крайней мере не препятствует их реализации. Главными среди них, вслед за З. Фрейдом, оказавшим глубокое влияние на идеи Маркузе, последний считал сексуальные потребности ("влечения").

Все это означает, что революция против такого "одномерного" общества может быть успешной лишь тогда, когда она выйдет на уровень витальных антропологических потребностей. Речь идет о том, чтобы создать необходимые предпосылки, способствовать превращению социальной революции в антропологическую, т.е. сексуальную, или, точнее говоря, соединению их н единую революцию.

Таким образом, Маркузе был поставлен один из центральных социологических вопросов: "Как возможна революция в позднекапиталистическом обществе?". Эту проблему он решал многие годы. В конце концов социолог пришел к выводу, что такое решение может иметь трехуровневый характер. Первым уровень оказался сугубо индивидуальным, антропологическим; предполагалось, что революция должна была стать сексуальной, поскольку речь идет об "освобождении" подавленных капиталистическим обществом эротических влечений. Второй уровень имел уже культурный характер. Здесь главным является борьба против "репрессивной культуры" индустриального общества. Суть же "культурной революции" состоит в победе авангардистского сюрреалистического искусства, в котором выражается бунт названных выше влечений.

Наконец, на третьем социальном уровне ряд общественных групп, не интегрированных в современное индустриальное общество (представители стран "третьего мира", люмпенизированные слои, бунтующие, не согласные с истеблишментом, интеллектуалы, студенты, сексуальные и этнические меньшинства и т.д.), осуществляет социальную революцию, направленную против "Позднекапиталистического общества", стремящегося к тоталитаризму, репрессивной культуры этот общества и господствующего авторитарного тина личности.

В этой связи специально следует отмстить отказ Маркузе (и других представителей Франкфуртской школы) видеть в рабочем классе главную революционную силу (как полагал Маркс, с идеями которого поэтому вопросу шла активная полемика). Основной аргумент состоял в том, что рабочим классом стали успешно управлять с помощью "массовой культуры" и он перестал представлять угрозу для индустриального общества. Поэтому па авангардные революционные позиции выдвигаются названные выше новые социальные силы.

Таким образом, к концу 1960-х гг. у Маркузе сложилась трехуровневая социологическая концепция революции, соединившая в себе сексуальную, культурную и социальную составляющие. Эта концепция получила большой резонанс у новых левых, молодежного (студенческого) движения, объявивших "тотальную революционную войну" против капиталистического общества. Концепция обеспечила социологу огромную популярность среди различных групп и движений, и прежде всего среди экстремистов.

Однако, увиден практическое воплощение своих идей в терроризме, нигилизме, аморализме, он испугался такого резонанса своих идей и их последствий, а потому отмежевался от левых экстремистов, что привело к резкому падению его авторитета в левых кругах. Особенно заметно это стало после выхода в свет его работы "Контрреволюция и бунт", в которой экстремистские и террористические действия в 1968—1969 гг. получили осуждение. Идея "Великого Отказа" от "репрессивной тотальности" капиталистического общества, на основе чего только и можно построить свободное сообщество людей, — а это была одна из центральных социологических идей Маркузе — не нашла в его творчестве необходимых и реальных механизмов и средств для своего осуществления.


§ 3. Идеи Т. Адорно

Теодор Адорно (1903—1969) известен как крупный социолог, участвовавший в зарождении и становлении Франкфуртской школы. Родившись в Германии (во Франкфурте-на-Майне), он получил прекрасное музыкальное образование, которое продолжал совершенствовать в Вене. Адорно проходил обучение музыкальной композиции у одного из самых известных композиторов XX в. и основателей музыкального авангарда А. Шенберга. В молодые годы он проявил большой интерес к теоретическим занятиям философией, эстетикой, художественной и особенно музыкальной культурой. Именно в этих областях науки он стал главным теоретиком Франкфуртской школы.

Особенно велики его достижения в области социологии музыки, где были написаны одни из первых и наиболее глубоких работ ("Философия новой музыки", "Введение в социологию музыки" и др.). Благодаря активным занятиям в сфере музыкального искусства и критическим выступлениям в печати с анализом его произведений Адорно приобрел славу одного из ведущих теоретиков музыки и музыкальных критиков Германии.

Защитив докторскую диссертацию, он готов был вести преподавательскую деятельность. Но приход Гитлера к власти круто изменил его судьбу, равно как и многих ученых-обществоведов, тем более людей еврейской национальности. Адорно был вынужден уехать из Германии. Сначала он оказался в Великобритании, а через четыре года — в США. В этой стране он вначале участвовал в проведении исследований в сфере музыкального искусства на радио в рамках знаменитого проекта, которым руководил П. Лазарсфельд. Однако маркетинговая концепция проекта противоречила теоретическим установкам самого Адорно, и он, выйдя из проекта, переезжает в Калифорнийский университет, где работает вместе с М. Хоркхаймером.

После войны социолог возвращается во Франкфурт-на-Майне, где в университете имени Гёте ведет активную работу. Он участвует в ряде теоретических дискуссий (с К. Поппером, неопозитивистами, сторонниками реформы высшего образования ФРГ и др.) и, конечно же, принимает близко к сердцу движение "новых левых". Критицизм этого движения оказывается созвучным многим идеям Адорно, часть которых движение восприняло и сделало "своими". Сам социолог поддержал это движение на его первом этапе, однако постарался "откреститься" от него на втором этапе, когда оно стало откровенно нигилистическим и экстремистским. Студенческая молодежь отшатнулась от негр, но в леворадикальной критической социологии его авторитет продолжал оставаться высоким еще долгое время после смерти, наступившей внезапно от сердечного приступа в августе 1969 г. Поэтому тезис о том, что он принял движение "новых левых" близко к сердцу, можно толковать не только фигурально, но и буквально.

Социологическая проблематика нашла свое отражение в ряде крупных работ Адорно, в первую очередь в "Диалектике просвещения" (написанной совместно с Хоркхаймером и опубликованной в 1947 г.). В этой работе содержится, по существу, программное изложение неомарксизма, его социально-философских и социологических идей. Центральное место занимает в ней рассмотрение проблемы отчуждения как сквозной для всей капиталистической истории Запада. Этот исторический процесс рассматривается как постепенная утрата человеком своей индивидуальной свободы в условиях усиливающегося безумия буржуазного общества. Последнее Адорно характеризует как "неудавшуюся цивилизацию", отличающуюся признаками "фашизоидности" (независимо от того, существуют ли в странах позднего капитализма фашистские режимы или нет).

Вслед за "Диалектикой просвещения" в 1950 г. выходит коллективный труд, выполненный при участии и под руководством Адорно, — "Авторитарная личность". Эта работа создавалась на материалах конкретно-социологических исследований, в основу которых была положена концепция авторитарной личности Фромма. Авторитарная личность рассматривалась как один из наиболее характерных типов личности в условиях капиталистического общества, а ее свойства и признаки анализировались с позиций их антигуманной направленности.

Одна из значительных сторон социологического творчества Адорно — его работы в области социологии музыки. Помимо названных выше, следует упомянуть два труда, опубликованных друг за другом и повлиявших на развитие этой отрасли социологического знания, — "Призмы. Критика культуры и общество" (1955) и "Диссонансы. Музыка в управляемом мире" (1956). В анализе музыки как социального явления проводится крайне важная идея о том, что определенные виды музыки можно рассматривать как моделирование процесса отчуждения (обесчеловечивания) человека, происходящего в условиях позднего капитализма. Как и анализу общества и его теорий, трактовке социологом музыки также присущ критический характер. Процесс "подавления" личности "общественной тотальностью" в виде определенной музыки является одной из тем социологии Адорно.

Критический характер его теоретических построений проявился наиболее ярко в "Негативной диалектике" (1966). Название книги отражает не столько название концепции, сколько ее характер, установку автора на критическое переосмысление диалектики, как Гегеля, так и ряда мыслителей XX в. Под "негативной диалектикой" следует понимать критику традиционных понятий и категорий диалектики, абсолютизацию ее отрицающей функции, т.е. принципа негативности в противоположность диалектическому принципу, согласно которому главное — не отрицание, а утверждение, использующее лишь в качестве одного из своих моментов отрицание.

Строго говоря, "негативная диалектика" была "изобретением" не только Адорно, но и всей Франкфуртской школы. При этом она не выступала самоцелью и создавалась не ради исключительно формально-логических упражнений с понятиями и категориями. Наиболее значимым было ее применение к отрицанию существовавших социально-экономических, культурных и духовно-идеологических реалий. Как отмечают исследователи творчества Франкфуртской школы в целом и Адорно в частности, наиболее характерная черта этой диалектики вульгарный социологизм. Такова точка зрения известного отечественного историка социологии Ю.Н.Давыдова. Характеризуя взгляды Адорно, он пишет: "Поскольку критика "угнетательского и эксплуататорского разума" в негативной диалектике... осуществляется главным образом посредством редукции логико-гносеологических понятий к определенным общественно-экономическим реалиям, характерная черта этой программы "критического переосмысления" диалектики — вульгарный социологизм" [История теоретической социологии. 1998. С. 525J. Эта черта негативной диалектики, по существу, базировалась на изначальном признании факта эксплуатации человека человеком, его подавления и угнетения.


§ 4. Творчество Ю. Хабермаса

Критическая направленность работ

Юрген Хабермас является наиболее ярким представителем второго поколения Франкфуртской школы. Год его рождения (1929) пришелся на период возникновения школы. Он получил прекрасное образование в университетах Германии и Швейцарии (Геттинген, Бонн, Цюрих), обучаясь философии, психологии, истории, экономике и литературе. Социологией Хабермас стал заниматься с 1956 г., когда начал работать ассистентом Адорно в Институте социальных исследований Франкфуртского университета. Он принимает участие в эмпирических исследованиях, проводит собственные изыскания, поскольку Хоркхаймер — один из лидеров школы — постоянно требует подтверждения теоретических размышлений и выводов конкретными данными.

В 1962 г. появилась в печати работа Хабермаса "Структура общественного мнения", являвшая собой сочетание теории и эмпирии. Годом раньше появилась коллективная работа представителей Франкфуртской школы "Студент и политика", одним из авторов которой был Хабермас. Уже в этой работе, основанной на эмпирическом исследовании политического сознания западногерманских студентов, предсказывается всплеск их активности, имеющей протестный характер и направленной против консерватизма властей. Однако студенческий "бунт" потерпел поражение, движение "новых левых" захлебнулось, и в 1969 г. социолог публикует иную по духу работу — "Движение протеста и реформа высшей школы", в которой содержится уже критика студенческого движения.

В 1970-х гг. Хабермас анализирует кризисные явления западного общества (в первую очередь европейского, но и американского тоже). Этому анализу посвящается его книга "Проблемы легитимации в условиях позднего капитализма" (1973), явившаяся, пожалуй, одной из последних "критических" работ, выполненных в духе Франкфуртской школы. Дальнейшие его труды имели иной характер, и прежде всего это касалось главной работы 1980—1990-х гг. — двухтомной "Теории коммуникативного действия" (1981), о которой чуть ниже будет сказано специально (хотя интерес к критической теории общества у немецкого социолога не потерялся). В "Проблемах легитимации..." анализируются основные противоречия капитализма, приводящие к нарушению традиций этого общества, рассматриваются новые политические движения и культуры, направленные против легитимности имеющегося социального порядка.

Критические "стрелы" Хабермаса были направлены не только в сторону капиталистического общества, но и той системы знания, которая в нем создавалась и существовала. Поскольку речь шла о социально обусловленном знании, оно рассматривалось в тесной связи с человеческими интересами и действиями. Именно этой проблеме была посвящена одна из наиболее сложных его работ "Знание и интересы" (1968). При этом он исходил из тезиса, что "критика знания возможна только как социальная теория"*63.

*63: {Цит. по: Хэлд Д. Интересы, знания и действие (к критической методологии Юргена Хабермаса) // Современная социальная теория: Бурдье, Гидденс, Хабермас. Новосибирск, 1995. С. 82. }

Критике в этой работе был подвергнут в основном позитивизм и неопозитивизм. По мнению Хабермаса, последний полезен для исследования природных процессов, объективных по отношению к людям, но явно недостаточен для интерпретации коммуникации, межличностного взаимодействия и языка. Немецкий социолог стремился доказать, в противоположность неопозитивизму, что познающие субъекты играют активную роль в конституировании мира, в котором они живут и который знают. Нетрудно обнаружить здесь близость позиции немецкого ученого взглядам феноменологической социологии, которая во многих своих аспектах была ему близка.

Согласно позиции Хабермаса, социальное действие формируется совокупными "усилиями" труда и языка, сферы которых, с одной стороны, связаны, с другой — разъединены. Но при этом они были и остаются главными сферами человеческого бытия, детерминирующими основные интересы, существующие в обществе. Выделяется три типа интересов, которые имеют не только индивидуально-личностный, но и социальный характер: 1) технический познавательный интерес (присущ естествознанию и техническим наукам и состоит в стремлении к контролю над природными процессами и их рациональному использованию); 2) практический интерес (он возникает в рамках межличностного взаимодействия, в ходе которого вырабатываются идеалы и цели деятельности); 3) освободительный интерес (означающий стремление человека к эмансипации, освобождению от различных форм отчуждения и угнетения).

Освободительному (эмансипационному) интересу Хабермас уделяет особое внимание. Этот интерес заключается в освобождении от объективных сил и условий искаженной коммуникации между людьми. Он заложен в стремлении людей действовать рационально, на основе имеющихся знаний и норм. Рациональные способности людей требуют развития особого вида (формы) знания, в качестве которого социолог рассматривает самопознание.

На рубеже 1960— 1970-х гг., с учетом идей, сформулированных в работе "Знание и интересы", Хабермас предложил широкую концепцию разделения двух сфер человеческого существования: труда (взаимодействие людей с природой) и интеракции (межличностное взаимодействие). Анализируя труд, социолог постоянно обращался к Марксовой характеристике этой категории, включая его рассмотрение производительных сил и производственных отношений, средств труда и средств производства. По К. Марксу, именно они определяли качество труда. Хабермас исходил из иных детерминант труда, видя их в технологиях, рациональной организации производства, его эффективности.

Что касается другой главной сферы человеческого бытия — интеракции, то она, по его мнению, является основной формой осуществления труда, выступая как коммуникация. Интересно отметить, что если труд рассматривается им как практика, то коммуникация — в виде теории. Отсюда следует необходимость их единства и взаимосвязи, которая и обеспечит эффективность человеческого бытия. Именно в этом вопросе содержится критическая переоценка марксизма, к которой прибегает Хабермас, смещая акценты в анализе труда с его производительных характеристик на коммуникативные.

Ещё одно различение труда и интеракции как ведущих сфер человеческой деятельности заключается в том, что первый имеет, считает социолог, инструментальный характер, связан с рациональными способами достижения целей действия (чем больше рациональности в труде, тем более он эффективен). Что касается интеракции, то она также способна принимать рациональный характер, причем в рамках коммуникативной рациональности, означающей, в отличие от преимущественно монологической формы труда, диалогическую форму взаимодействия не столько инструментальной направленности (как средство для достижения определенных целей), сколько терминальной ориентации (коммуникация как самоцель).

Теория коммуникативного действия

Диалогическая форма коммуникации требует особого внимания к языку, вне которого специфика коммуникативного действия не может быть понята. Поэтому не случайно проблема языка в "Теории коммуникативного действия" Хабермаса занимает одно из центральных мест. Саму коммуникацию немецкий социолог рассматривает как опосредованную языком интеракцию. В процессе коммуникации выявляются смыслы и значения языковых выражений.

Не менее значимое место в названной выше книге занимает проблема дискурса — понятия, предназначенного для анализа социальной обусловленности речевых высказываний. Дискурс, так же как и интеракция, является для Хабермаса формой коммуникативного действия, направленной на достижение консенсуса, соглашения (прежде всего языкового, речевого) между субъектами коммуникации. Такой консенсус означает установление равновесия между интересами и симметрическое распределение шансов не только в использовании речевых актов, но и в последующих действиях субъектов коммуникации.

Рассматривая далее основную оригинальную концепцию Хабермаса — теорию коммуникативного действия, следует отметить, что в ней он близок к феноменологической социологии, поскольку исходным пунктом его анализа является категория "жизненного мира". Это понятие означает для немецкого социолога символическое самовоспроизводство, возникающее из тех границ значений, которые составляют основу жизненного опыта индивида. "Жизненный мир" — это коллективный процесс интерпретаций тех или иных ситуаций, в которых оказываются люди. Сами же ситуации являются фрагментами "жизненного мира". Цель теории коммуникативного действия — описание развертывания "жизненного мира" в эволюционной перспективе.

Понятие "жизненного мира" у Хабермаса тесно корреспондирует с понятием "системы действий", или просто системы. Общество, согласно его позиции, есть одновременно и "жизненный мир", и система. Но если первый означает субъективный мир, внутреннее состояние, то вторая оказывается скорее объективным миром фактов. Поскольку же и система, и "жизненный мир" тесно связаны, то правильнее их рассматривать как неразделенное единство.

Эволюция "жизненного мира" приводит к выделению социологом трех относительно независимых миров, отличных от самого "жизненного мира", ото объективный, социальный и субъективный миры. При этом объективный мир состоит из фактов (элементы системы), социальный мир — из норм и ценностей, а субъективный мир — из восприятия социальных действий.

"Жизненный мир" обладает социальной структурой, формирующейся вокруг коммуникации и языка как средства человеческого общения. Эта структура связана, по "Хабермасу, с накоплением практического знания. Коммуникации и языку немецкий социолог уделяет особое внимание, критикуя Маркса за их недооценку. Он согласен с последним, что человека от животного отличают и отделяют труд и язык. Но если труд Маркс анализирует, по мнению немецкого социолога, убедительно и досконально, то языку, по существу, не уделяется должного внимания.

Здесь необходимо специально остановиться на отношении Хабермаса к позиции марксизма в отношении труда и производства. Дело в том, что, по мнению первого, доминанта экономического фактора в развитии общества по-настоящему применима и "работает", когда дается объяснение перехода от средневекового общества к капиталистическому. Когда же рассматривается процесс развития капитализма во второй половине XX в. и его трансформация в постиндустриальное, информационное и иные состояния общества, то на первый план выходит не примат экономики, а развитие языка и коммуникации. Оно связано в первую очередь с развитием компьютеризации, массовым внедрением ее в жизнь. Такова точка зрения Хабермаса.

В соответствии с ней конфликты в обществе перемещаются из сферы производства в сферу коммуникации и языка. Для объяснения этого процесса необходима принципиально новая теория. Марксистская концепция труда и производства была хороша, но для другого, более раннего времени. Сейчас нужна иная теория, объясняющая появление таких кризисов, которых не было раньше. Речь идет не столько об экономическом кризисе, сколько о кризисе рациональности и тесно связанном с ним кризисе мотивационной сферы.

Одна из центральных категорий в творчестве Хабермаса — социальное действие. В его анализе явно ощущается влияние идей М. Вебера. Рассматривая это понятие, представитель Франкфуртской школы выделяет формальные действия, ориентированные на результат, и коммуникативные действия, направленные на взаимопонимание между их субъектами. Для него важным становится выявление степени рациональности (как и у Вебера) действия. В результате Хабермас выделяет четыре идеальных типа социального действия: телеологическое (в котором он особо выделяет стратегическое), нормативное (норморегулирующее), драматургическое, коммуникативное (речевые действия, разговор).

Стратегическое действие означает, что субъект действия выбирает наиболее эффективное средство "получения желаемого". Нормативное действие — это социальное действие, целью участников которого является достижение взаимовыгодных ожиданий, осуществляемое посредством подчинения своего поведения разделяемым ценностям и нормам. Нормативное действие рационально настолько, насколько оно соответствует социально принятым стандартам поведения. Драматургическое действие есть в первую очередь создание публичного имиджа. Эффективность драматургического действия определяется его "искренностью". Что касается коммуникативного действия (центрального понятия в теории Хабермаса), то целью его является свободное соглашение участников для достижения совместных результатов в определенной ситуации. Таким образом, социальное действие становится у немецкого социолога взаимодействием.

Большинство его работ объединяет идея социальной эволюции, которая дает и исходный импульс для синтеза различных теоретических построений, и одновременно конечную перспективу оформления теории коммуникативного действия. Говоря о теории социальной эволюции Хабермаса, следует отметить пять ее стадий: мифопоэтическую, космологическую, религиозную, метафизическую, современную. Каждая новая стадия характеризуется большей степенью рациональности, чем предыдущая, и большей способностью отличаться от нее. Каждая последующая стадия социальной эволюции дает новые средства для решения социальных проблем, включая и возможность объяснения того, почему эти средства лучше, чем им предшествующие.

Исторический процесс немецкий социолог рассматривает и в ином ракурсе, также связанном с выделением определенных фаз социального развития. При этом некоторые критерии указанной выше периодизации попадают в иную схему исторического развития общества, согласно которой в нем целесообразно выделять три следующие друг за другом типа культур: неолитические, развитые, модернистские. Каждой из этих культур соответствует определенный тип общества. Критериями же их выделения являются: уровень связи (степень разрыва) с мифическим мышлением, характер структурированности системы действий, степень их правового регулирования.

С учетом этих критериев неолитические общества характеризуются господством мифического сознания, доконвенционально структурированной системой действий, крайне слабым уровнем их правового регулирования. Развитые общества отличаются разрывом с мифическим сознанием и появлением рациональных картин мира, конвенционально структурированной системой действий, постепенным оформлением их правового регулирования. Модернистские общества характеризуются полной сменой типа мышления, высокой степенью его рационализации, постконвенционально структурированной системой действий, господством системы рационального права, регулирующего эти действия.

Постепенно Хабермас стал переходить от критической теории общества к разъяснительной, какой, строго говоря, и является теория коммуникативного действия. Необходимость в разъяснительной по характеру теории была вызвана стремлением немецкого социолога обосновать такое явление современности, как фрагментация повседневного сознания и охват его различными системами. Сознание перестало (или перестает) быть революционным, и критическая теория должна быть заменена объяснением процесса соединения рациональной культуры с повседневной коммуникацией.

Подводя краткий итог рассмотрению Франкфуртской школы, следует отметить, что критический анализ капиталистического и социалистического типов обществ, равно как и социальных теорий, в них рождавшихся и им посвященных, оказался для социологии в высшей степени полезным. В этом анализе акцентировалось внимание на том, чего не должно быть. Подчеркивалась опасность ошибочных действий, предпринимаемых в современных странах. При этом под такими действиями понимались, прежде всего, те, что имеют антигуманистический и авторитарный характер.

Критический подход представителей Франкфуртской школы к имевшим место социальным (социологическим) теориям сопровождался стремлением сформулировать новые задачи социальных наук, переосмыслить роль неопозитивизма в развитии научного знания, оценить с иных позиций тенденции мирового развития, раскрыть процессы формирования и развития различных типов личности и культуры.

Обоснование важности и даже необходимости молодежного (студенческого) протестного движения конца 1960-х гг. явилось важным вкладом Франкфуртской школы в общественно-политическую жизнь мира первых двух десятилетий второй половины XX в. Поэтому вполне понятно, что поражение этого движения привело к кризису и распаду самой школы. Однако социологические и социально-философские идеи ее представителей оказывали и по сей день продолжают оказывать влияние на развитие общественной мысли."
http://pidruchniki.w...ola_sotsiologii


продолжение следует

#19 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 878 сообщений

Отправлено 28 Сентябрь 2014 - 06:25

2)Выдержки из статьи Дамье Вадим "Философия Франкфуртской Школы"

" Условия возникновения социально-философских взглядов Франкфуртской школы

Любое явление имеет свою собственную логику. И если мы имеем дело с идейным течением, которое оказало сильное влияние на умонастроения и действия многих своих современников, очевидно, что его появление и развитие не случайны. Так и было с Франкфуртской школой. Ее возникновение и ее взгляды стали попыткой найти ответы на животрепещущие проблемы эпохи, то есть сделать то, что не удавалось другим идейным и политическим направлениям.

ФШ - это явление ХХ века, реакция на его противоречия, его трагедии и его возможности. Наивысший расцвет течения, формулировка его основных взглядов приходится на 30-е-60-е годы, то есть время торжества так называемого "фордистско-тейлористского" этапа индустриального капитализма. Индустриально-конвейерная система производства потребовала формальной рационализации, строгой научности и предсказуемости в жизни социума. Она предполагала особый тип разделения труда и всех общественных функций вообще, доходящий до детальной специализации в выполнении задач в рамках больших экономических и социальных комллексов. Таким образом, было запрограммировано детальное разграничение между руководителями и исполнителями конкретных операций, причем последние все больше отрывались от процессов принятия решений, все меньше и меньше постигали общий смысл и цель своих собственных действий, превращаясь в автоматы, которые не рассуждая исполняют приказы начальника. Люди становились придатками гигантской социально-экономической мегамашины, ее колесиками и винтиками. Ее общая направленность на максимальное извлечение прибыли и максимальный рост господства над всем и вся, над внутренней природой человека и над окружающей его средой приобретала разрушительный характер. Жизнь человека, несмотря на внешнюю рациональность и логичность, была пронизана иррационализмом и абсурдом. Никогда это не чувствовалось так, как в ХХ столетии, веке мировых войн, концлагерей и атомной смерти. Как писал Эрих Фромм, "мы не замечаем, что стали эертвами власти нового рода. Мы превратились в роботов, но живем под влиянием иллюзии, будто мы самостоятельные индивиды... Индивид живет в мире, с которым потерял все подлинные связи, в котором все и вся инструментализированы; и сам он стал частью машины, созданной его собственными руками. Он знает, каких мыслей, каких чувств, каких желаний ждут от него окружающие, и мыслит, чувствует и желает в соответствии с этими ожиданиями, утрачивая при этом свое "я"...".

Модели идеальной фабрики, работающей как единый механизм, соответствовало представление о социальном организме, который действует по централизованному, строго научному плану и управляется наиболее компетентными профессионалами - технократами, бюрократами, политиками. За людьми сохранялись в лучшем случае права периодически отбирать наиболее способных начальников и правителей, но не возможности самоуправления. При тоталитарных режимах им не было позволено даже этого, поскольку считалось, что правящие партии и вожди воплощают в себе подлинное научное знание, истину. Но, как отмечал Маркузе, "современная эпоха склонна к тоталитарности даже там, где она не произвела на свет тоталитарных государств". Резко возросла контролирующая роль государства во всех сферах жизни. Средства массовой информации, господствующие нормы и ценности пронизали своим воздействием не только внешнее поведение, но и внутренний мир отдельной человеческой личности. Человек все больше следовал заданным принципам поведения, теряя способность к критическому восприятию мира и самостоятельному мышлению. "Мы пришли к заключению, что общество станет развивается к тотально управляемому миру. Что все будет регулироваться, все!" - говорил позднее Хоркхаймер.

Новое состояние общества требовало осмысления и анализа. В какой мере удовлетворяли этим потребностям существовавшие тогда идейные системы?

Позитивизм, оптимистическая идеология буржуазии, превратился в оправдание и инструмент технократического господства. Он воспринимал существовавшее общественные явления, как "позитивный факт", как научную данность, не противоречивую и не связанную с другими аспектами социальной жизни. Позитивизм, утверждавший "разумность" действительного, не только не способствовал развитию свободного, критического мышления, способного заглянуть за узкие пределы сегодняшнего дня, но и высушивал саму действительность, выстраивая и регламентируя ее по научным, а на деле достаточно произвольно отобранным критериям. Сами эти критерии были заимствованы из окружающей эксплуататорской действительности и истолковывались, как естественные и непреложные. Так возник, например, социал-дарвинизм: условия капиталистической конкуренции были объявлены вечными и естественными для человека, а затем перенесены на мир природы; исследователи принялись отыскивать иерархию и внутривидовую конкуренцию в животном мире. Сделанные таким образом "естественно-научные" выводы позитивизм снова применил к обществу, очистив его от всяких этических или гуманистических соображений.
-----------------------------------------------

Марксизм, выросший из гегелевской диалектики и претендовавший на социально-критическую роль ниспровергателя "данности", также не справился с этой задачей. Уже у Маркса антиавторитарная цель свободного общества сочеталась с авторитарными путями и методами его достижения - через захват политической власти, диктатуру нового государства и новую иерархию, пусть даже "на переходный период". Начиная по крайней мере с Энгельса и особенно в представлениях 2-го Интернационала марксизм все больше превращался в "идеологию", то есть в ложное сознание. Цель освобождения человека все больше отодвигалась в будущее, ей придавалось все меньшее значение, средства подменяли собой цель. Идея самоорганизованной человеческой практики, представление об истории как о равнодействующей воль отдельных людей сменились единой, претендующей на подлинную научность схемой общественного развития, теорией необходимого, не зависящего от воли людей и предопределенного действия социальных законов, так называемым "экономическим детерминизмом". Марксисты взяли на вооружение представление об "обществе-фабрике", работающем как единый индустриальный гигант под рациональным, планово-научном руководством партии и нового государства. Тем самым марксизм перенял логику и принципы капитализма, абсолютизировал и обожествил индустриальное развитие и переносил на будущее свободное общество капиталистическую модель организации производства и жизни. Из теории борьбы с отчуждением он превратился в идеологию, обосновывающую необходимость отчуждения. Как справедливо отмечал аргентинский анархистский теоретик Эмилио Лопес Аранго, "подчинение трудящегося класса материальным факторам - всем видам развития крупной индустрии - , следует подлинному процессу авторитарной доктрины: превращает наемных тружеников в бессознательный придаток экономической машины, а существующий режим - в естественное и необходимое следствие истории. Из этой "исторической реальности" следует фатализм процесса индустриального роста и централизации, который трудящиеся "не могут" прервать по воле собственного сознания и силой своих организаций. И рабочее движение, хотя и являясь антиподом развитию капитализма, становится его проявлением и следствием. Вот почему, по мнению последователей Маркса, рабочие организации подчинены фатальным законам, от которых невозможно уклониться".

Таким образом истолкованный марксизм в сочетании с ленинистским партийным авангардизмом был в "Советском Союзе" поставлен на службу правящей бюрократии и стал идеологическим обоснованием тоталитарного господства номенклатуры.

В философской мысли усиливалась ориентация на преодоление жесткого детерминизма. Но все эти попытки (неокантианцев, эмпириокритиков и эмпириомонистов, экзистенциалистов, "философии жизни", интуитивистов, феноменологов) нельзя было считать совершенно успешными и, главное, могущими так или иначе оказаться полезными делу социального освобождения.

Отметим, что ряд марксистских теоретиков в 20-е годы начал осознавать кризис детерминистского марксизма. Одним из первых это сделал Дьердь Лукач, написавший в 1919-1923 гг. книгу "Марксизм и классовое сознание". Эта работа оказала большое влияние на формирование идей Франкфуртской школы. Лукач призвал вернуться к "подлинному Марксу" в противоположность теоретикам 2-го Интернационала, которые рассматривали марксизм лишь как объективистски-экономическое учение и извратили социальную диалектику и исторический материализм. Еще до публикации "Экономическо-философских рукописей 1844 г." Маркса Лукач обратил внимание на проблему отчуждения человека в обществе. Лукач выступил за то, чтобы все процессы и явления общественной жизни рассматривались во взаимосвязи и взаимодействии, то есть в "целостности". Это позволит преодолеть позитивистски-эклектическое описание действительности и "экономический материализм", то есть примат экономических мотивов в объяснении истории. Полемизируя с Энгельсом, Лукач отверг распространение диалектического метода на познание природы, поскольку такие определения как взаимодействие субъекта и объекта, единство теории и практики, историческое изменение субстрата категорий и т.д. там неприменимы. Природу можно познавать и рассматривать только во взаимоотношении с "целостной" деятельностью людей. Лукач видел в пролетариате именно целостный субъект-объект, "то есть первый в истории субъект, который способен (объективно) к осознанию общества". По мере развития его борьбы, пролетариат преодолевает "необходимость", и субъективный фактор, сознательная воля класса становится всеобъемлющей силой. Лукач выступил против разделения на теорию и практику, истолковывая их как единый "праксис", то есть активность субъекта, обращенную на порожденную его активностью, отчужденную от него опредмеченную среду. Все эти положения Лукача мы обнаружим затем у Франкфуртских философов.

В такой общественной и идейной ситуации возникала и развивалась Франкфуртская школа.

Формально история ФШ начинается в Германии в 1930 г. с приходом Макса Хоркхаймера(1895 - 1973) к руководству Институтом социальных исследований во Франкфурте-на-Майне. Именно он и Теодор Адорно (1903 - 1969), выходцы из среды буржуазной интеллигенции, стояли у истоков этой философской школы. Для понимания их мотивов и побуждений, возможно, стоит привести отрывок из воспоминаний самого Хоркхаймера:

"Мы оба буржуазного происхождения и познакомились с миром в том числе через наших отцов-торговцев... Его (Адорно) мать была итальянкой, всемирно известной художницей, художницей была и его тетка. Два философа, которые оказали решающее влияние на начало критической теории - это Шопенгауэр и Маркс. Мы пережили первую мировую войну и после этого учились не для того, чтобы сделать карьеру, а чтобы познать мир. То, что нам это удалось и что мы потом, тем не менее, выбрали академическую карьеру, связано тем, что у нас был великолепный философский учитель - Ханс Корнелиус, правнук художника Петера Корнелиуса, друга Гете. Он был профессором, но уже тогда критиковал университет и своих коллег так, как это теперь делают студенты. Да, он был профессором философии и говорил нам: чтобы быть философом - все это входит в критическую теорию - нужно знать естественные науки, нужно знать кое-что из искусства, музыки... И только так, с его помощью мы приобрели совершенно иное представление о философии, нежели то, которое обычно сейчас - то есть, что это не предмет, не дисциплина такая же, как все остальные". В 1922 г. Хоркхаймер получил высшее философское образование и в 1925 г. защитил диссертацию, посвященную работе Канта "Критика способности суждения".

Институт социальных исследований возник в 1923 г. Как вспоминал Хоркхаймер, он был основан в благотворительном порядке богатым предпринимателем Херманом Вайлем. Хоркхаймер и Адорно были дружны с его сыном. Они предложили, чтобы институт оставался учреждением, независимым от государства и в нем могли собираться люди, желающие исследовать проблемы, которые они считали важными для общества. Институт приобрел сравнительно левый характер. Его возглавил известный австро-марксист Карл Грюнберг, издававший с 1911 г. журнал под названием "Архив по истории социализма и рабочего движения". Грюнберг опубликовал ряд до тех пор неизвестных работ Маркса, Энгельса, Бернштейна, Макса Адлера, Карла Корша, Лукача. При нем институт занимался в большей мере экономическими вопросами. Например, Поллок в 1926 - 1927 гг. ездил в научную командировку от института в СССР и опубликовал затем монографию об "экспериментах по планированию" в СССР. В 1929 г. сотрудник института Г.Гроссман опубликовал интереснейшую книгу "Закон накопления и гибели капиталистической системы", которая оказала и продолжает оказывать большое влияние на леворадикальных экономистов Запада.

После инфаркта прежнего директора Франкфуртский ИСИ возглавил Хоркхаймер. При нем первостепенное внимание стало уделяться социальной философии. В 1932 г. начинается издание "Журнала социальных исследований". Но тут к власти в Германии приходят нацисты. Институт переехал в Женеву, в 1934 г. в Париж, в 1939 г. в США. Именно в эмиграции, основываясь на анализе причин победы фашизма в Германии, Хоркхаймер, Адорно и Маркузе сформулировали основные положения "критической теории".

Герберт Маркузе (1898 - 1979) был наиболее ценным приобретением ФШ в этот период, хотя первые свои шаги в философии он сделал самостоятельно. Он родился в еврейской семье в Берлине, изучал философию и экономику в университетах Берлина и Фрайбурга. В 1918 г. участвовал в революции, на некоторое время примкнул к левому крылу социал-демократической партии. В 1922 г. закончил высшее образование, стал доктором философии и начал заниматься философскими исследованиями. Он учился у феноменолога Гуссерля, был ассистентом немецкого экзистенциалиста Хайдеггера. В 1928 - 1929 гг. предпринял первую попытку синтеза Маркса с теориями Хайдеггера и Гуссерля, опубликовал "Очерк по феноменологии исторического материализма" и статью "О конкретной философии". В "Очерке", посвященном книге Хайдеггера "Бытие и время", Маркузе попытался проанализировать хайдеггеровскую трактовку "феномена историчности". Он подверг критике фаталистическую и механистическую трактовку исторического материализма современными марксистами. Он трактовал марксистскую философию истории как теорию "исторической возможности радикального действия, призванного освободить для реализации целостного человека необходимую новую действительность. Ее носителем является сознательный общественный человек, единственное поле деятельности есть история, раскрывающаяся как основная категория человеческого существования". Маркузе подчеркивал активный субъективный момент бытия. История для него - результат волевых целеполаганий человека. Напротив, объективные закономерности представали как несвобода, проявление отчуждения, овеществления и опредмечивания человека.

Маркузе принимал участие в первом критическом издании до тех пор неопубликованных работ раннего Маркса - "Экономическо-философских рукописей 1844 г." и "Немецкой идеологии". Опираясь на них, он публикует в 1932 г. исследование "Новые источники для обоснования исторического материализма. Интерпретация впервые опубликованных рукописей Маркса". В нем он выдвигает теорию "негации", то есть отрицания настоящего, которая предвосхитила теорию "негативной диалектики" Адорно. Свой метод исследования субъективного сознания и целеполагания в истории Маркузе назвал "диалектической феноменологией". Он потребовал пересмотреть многие категории марксистской философии. Прежде всего, он подчеркивает антропологический подход раннего Маркса и сближает его с экзистенциализмом. Главной для анализа капитализма Маркузе считает категорию отчуждения, причем не только от средств производства, но от собственного бытия во всех его проявлениях, от собственной биологической природы, от возможностей свободно и солидарно творить свою историю. Сознание человека колонизовано отчужденным бытием и его нормами.

В эмиграции ядро ИСИ держалось вместе, продолжало издавать "Журнал социальных исследований". Хоркхаймер и Маркузе преподавали в Колумбийском университете в Нью-Йорке. В период войны некоторые сотрудники ФШ (в т.ч. Маркузе) работали для правительства США, в т.ч. в секретных службах. Их главным мотивом была при этом борьба с гитлеризмом.

После войны пути философов разошлись. Адорно и Хоркхаймер вернулись в Европу. Хоркхаймер восстановил институт во Франкфурте, был ректором и профессором местного университета, некоторое время в 50-х гг. преподавал и в Чикаго. Маркузе остался в США, преподавал в Колумбийском и Калифорнийском университетах, исследовал "советский марксизм" в Гарварде, был профессором университета в Сан-Диего, неоднократно совершал лекционные поездки по Европе. В период студенческого бунта 60-х они оказались почти что по разную сторону баррикады. Но об этом позднее.


Основы "критической теории" общества

Свою социальную теорию философы ФШ назвали "критической теорией". Тем самым они хотели подчеркнуть направленность своей концепции на критику, отрицание существующих социальных структур и утвердившегося способа мышления и познания мира.

"Критическая теория" противопоставлялась "традиционной" теории, то есть "теории в смысле науки". По словам Хоркхаймера, "наука - это упорядочение фактов нашего сознания, которое позволяет в конечном счете ожидать правильного результата в правильном месте пространства и времени", причем это касается как естественных, так и гуманитарных наук. "Правильность в этом смысле составляет цель науки, но - и здесь следует первый мотив критической теории - наука сама не знает, почему она упорядочивает факты именно в таком порядке и концентрируется именно на этих явлениях, а не на других". Традиционной теории, науке "недостает саморефлексии, знания общественных причин... Чтобы быть истинной, науке следовало бы быть критичной по отношению к самой себе и к обществу, которое ее производит".

То же самое, продолжал философ, касается отдельного человека. Он не знает, почему он думает так, а не иначе, почему его интересует то, а не другое. Поскольку ложное сознание ("идеология"), искажающее действительность в определенных социальных интересах, проникает во все сферы познания и апологизирует существующий порядок вещей, имеющееся, традиционное теоретическое знание не соответствует социальной реальности и истинным целям познания - способствовать правильной ориентации человека в мире и установлению подлинно человеческих отношений. Поэтому необходима новая, последовательно критическая социальная теория.

Главным моментом в отношениях между людьми и в мышлении человека критическая теория считала наличие правящих и угнетенных. Поэтому в 30-е - 40-е годы почти все ее сторонники выступали за революцию, прежде всего против фашизма. Они надеялись, что в "правильном" обществе и мышление станет "правильным", поскольку оно уже не будет больше зависеть от сознательной и неосознанной борьбы классов и от закономерностей несправедливого устройства. Но это общество нельзя предопределить заранее, можно только определить, что дурно в существующем обществе, и работать над тем, чтобы это исчезло.

Таковы были, по Хоркхаймеру, исходные моменты "критической теории".

В ряде работ, написанных в разные годы ("Гегель и проблема метафизики", "Материализм и метафизика", "Критическая теория", "Традиционная и критическая теория" и др.) он сформулировал основные философские принципы теории. По его словам, Гегель, в отличие от позитивистского мышления, исходил из тождества субъекта и объекта, из неистинности частичного познания, из того, что подлинное познание возможно только через самопознание целостного субъекта. Впоследствии от гегелевской системы, претендовавшей на знание целостности и на диалектику целостности, отказались, и теперь необходимо новое целостное объяснение мира. При этом ориентация на современные научные рационалистические методы с их логико-математическим аппаратом несостоятельна, поскольку позитивизм не может осмыслить современную действительность в ее исторических сдвигах, напряженности, противоречиях. Естественно-научные методы не учитывают фактора господства и всей сложности современной общественной ситуации, в том числе растущей управляемости и манипуляции общественным сознанием. Человеческая деятельность, подчиняясь стихийным законам капитализма, сознательна в индивидуальном, но бессознательна в целом, ибо люди не могут свободно и осознанно договориться между собой. Свободное общество будет развиваться как саморазвертывание сознательной коллективной воли человечества, а не как "естественно-исторический процесс", в котором господствует бессознательное.

При этом Хоркхаймер намечает некоторые элементы такой новой теории. В критической теории субъект и объект познания должны быть диалектически переходящими друг в друга моментами, а общество в целом, общественная практика - рассматриваться как совокупный субъект-объект. Познающий субъект - это общественный человек, целостный "тотальный" субъект, средоточие всех общественных отношений. Предмет, объект для такого "тотального" субъекта не есть нечто "объективное", внешнее по отношению к нему, а продукт его собственной деятельности, отделенный от него лишь в его сознании. Любая познавательная и иная деятельность - лишь часть целостного исторического праксиса, возникающая и "снимающаяся" в нем. Теория призвана рассматривать не только общественные вопросы, но весь праксис - всю систему взаимоотношений человека, общества и природы.

Более детально занялся разработкой "негативной диалектики" как методологии "критической теории" Герберт Маркузе. Еще в двух статьях "К проблеме диалектики" (1930-1931) он высказывался в пользу негативного способа решения противоречий. В книге "Разум и революция. Гегель и становление социальной теории" (1941), ставшей программным произведением ФШ, он попытался актуализировать критическую направленность диалектики Гегеля. При этом он сосредотачивает внимание на тех ее аспектах, которые выявляют непримиримые противоречия действительности и ее иррациональность в противовес позитивистским концепциям, статическим даже в движении и апологетическим по отношению к существующему порядку вещей. По Гегелю, человек может познать истину, только прорвавшись сквозь свой "овеществленный" мир. Комментируя работы Гегеля, Маркузе подчеркивает следующий момент: негативная функция диалектики не только отрицает реальные условия существования объекта, но и выявляет его потенции, его иное, которое и есть истинное.

Марксизм как критическая теория общества, по Маркузе, есть продолжение не только Гегеля, но и антипозитивистских устремлений "конца философии", выраженных Кьеркегором и Фейербахом. Любое положительное отношение к фактам данности, сегодняшнего дня - это позитивизм и потенциальный фашизм, результат вырождения рационализма и превращения его в конформизм. Господствующий ныне некритический рационализм, "идея разума, оказавшаяся под властью технического прогресса", полагает, что жизнь человека управляется и должна управляться объективными законами, подобными законам природы, в которой нет собственной диалектики. "Люди верят, что их отношения друг к другу проистекают из объективных законов, которые действуют с необходимостью физических законов, и их свобода заключается в приспособлении их индивидуального существования к этой необходимости. Таким образом, поразительно конформистский скептицизм сопровождает развитие современного рационализма. Чем больше разум торжествует в технологии и естественных науках, тем неохотнее он откликается на требования свободы в общественной жизни человека".

Ключом к формулируемой Маркузе негативной диалектике можно считать знаменитую фразу Кьеркегора: "действительное - это уничтоженное возможное". Иными словами, истина - это не то, что мы непосредственно видим, воспринимаем или логически постигаем, это то, что еще не стало фактом, но может и - по логике диалектики - должно стать реальностью - в свете Будущего. Негативная диалектика - это критика того, что есть с позиций того, что может быть.

С этой точки зрения, Маркузе критикует также марксизм за непоследовательную критичность. "Диалектика Маркса...", - пишет он в работе "Разум и революция", - "все еще тесно связана с предысторической фазой". "Понятие, которое по определению связывает диалектику Маркса с историей классового общества - это понятие необходимости. Законы суть необходимые законы; различные формы классового общества необходимым образом погибают от их внутренних противоречий". В классовом обществе, говорит Маркузе, необходимость, "объективность" существует потому, что человеческая воля не свободна, личность не может свободно и сознательно определять условия своего существования, взаимодействуя с другими людьми. Человек подчинен внешним по отношению к нему, так называемым "естественно-историческим" законам (например, рынка и т.д.), то есть своему "овеществленному" бытию.

Позднее, уже в 60-х годах, возвращаясь к проблеме марксизма в докладе на конгрессе памяти Гегеля в Праге в 1966 г., Маркузе повторит: "...Материалистическая диалектика еще остается в русле идеалистического разума, в позитивности, пока она не разрушит концепцию прогресса, в соответствии с которой будущее всегда коренится внутри существующего, пока марксова диалектика не радикализирует понятие перехода к новой исторической ступени, то есть не встроит в свою теорию поворот, разрыв с прошлым и существующим...". По его словам, это крайне важно "перед лицом вопроса, может ли - и в какой мере - поздняя ступень западного индустриального общества служить моделью для создания нового общества, по крайней мере в том, что касается технической основы развития производительных сил". Как для Гегеля, так и для Маркса силы отрицания, взрывающие систему, вызревают в ходе развития ее внутренних противоречий, например, буржуазия при феодализме, пролетариат при капитализме. В ходе "снятия" противоречий они неизбежно ведут к новой ступени, освобождающей производительные силы. "Разве это не есть снова форма прогресса объективного разума, новая форма репродуцирующейся власти прошлого, овеществленного в техническом аппарате труда над живым трудом?", - спрашивает Маркузе.

В противовес этой детерминистской стороне марксизма, Маркузе еще в "Разуме и революции" сформулировал следующие положения: "Переход от неизбежно гибнущего капитализма к социализму необходим только в том смысле, что необходимо полное развитие человеческой личности. Новое социальное объединение людей необходимо только в том смысле, что необходимо использовать имеющиеся производительные силы для общего удовлетворения всех людей... Когда материальные процессы становятся разумными и превращаются в сознательное дело людей, слепая зависимость сознания от социальных условий прекращает свое существование. Разум, детерминированный рациональными социальными условиями, детерминирован самим собой".

25 лет спустя Маркузе добавит к этому: диалектический материализм недостаточно глубоко анализирует воздействие общественных институтов на бытие и сознание человека, недостаточно учитывает насилие институтов и обстоятельств, формирование искусственных, мнимых, навязанных человеку потребностей. Иными словами, марксистский материализм недостаточно учитывает силы интеграции внутренних противоречий, которые действуют в условиях позднего капитализма.

Существующее антагонистическое "целое", по мнению Маркузе, может отрицаться и устраняться только извне, и только так может быть достигнута следующая историческая фаза. При этом он уточняет: "Извне, о котором я говорю, не следует понимать механистически, в смысле пространства, а как качественное отличие, которое превосходит противоречия, существующие внутри антагонистического целого, например, противоречие между капиталом и трудом, и несводимы к нему... Качественное отличие новой общественной ступени состояло бы не только в удовлетворении жизненных и духовных потребностей..., но и в возникновении и осуществлении новых потребностей, удушенных в антагонистическом обществе. Эти новые потребности найдут свое выражение в радикально иных отношениях между людьми и в радикально иной социальной и природной среде - солидарности вместо конкурентной борьбы, свободном развитии чувств вместо подавления, исчезновении жестокости, варварства и их языка, мире как длительном состоянии".

В 60-х годах с собственным истолкованием "негативной диалектики" выступил и Теодор Адорно. По его мнению, до сих пор философия занималась абстракциями, формированием общих понятий, теперь же необходимо обратить внимание на конкретную действительность со всей ее неповторимостью и исключительностью. Адорно формулирует постулат "Целое - неистинно". Разумеется, это не позитивистское отрицание целого самого по себе. Целое отвергается как методологический принцип познания. Как попытка мышления любой ценой отождествить себя с "целым". Как и Маркузе, Адорно отвергает "позитивное отрицание", исходящее из существующего как целого. Вещи и явления подводятся под общие понятия для того, чтобы путем абстрагирования от их особенностей в пользу всеобщего сделать их управляемыми, привязать к данности. И поскольку задача негативной диалектики - это "объяснение того-что-есть терминами того-чего-нет", она должна расколдовывать понятия, отрицать тождественность и выявлять непонятийное и неповторимое. Именно в нем - истинное, сущностное содержание объекта.


Философия истории Ф.Ш.

Используя инструмент "негативной диалектики", критическая теория приступила к исследованию хода истории человечества. Философы пытались таким образом объяснить причины и корни несвободы человека, возобладавшей в нашем столетии, и найти пути ее преодоления.

Теоретики ФШ рано обратили внимание на усиление авторитарных тенденций в современном общественном развитии. Им посвящена знаменитая книга Эриха Фромма "Бегство от свободы", которую я не стану пересказывать, поскольку она вполне доступна читателю. Фромм не был единственным. Хоркхаймер еще в 1942 г. опубликовал статью "Авторитарное государство", в котором приходил к следующим выводам: "Переход от монополистического к государственному капитализму - это последнее, что может предложить буржуазное общество... государственный капитализм - это авторитарное государство современности". По его мысли, различные формы этатизма (включая сюда фашизм, сталинизм, "новый курс" Рузвельта и иные системы государственного вмешательства и контроля) являются проявлениями этой всемирной тенденции.

В 1947 г. Хоркхаймер и Адорно публикуют работу "Диалектика просвещения", в которой, опираясь на уроки фашизма, подвергли беспощадной критике историю человечества, основанную на господстве, и ее "вершину" - современную техническую, индустриальную цивилизацию. Авторы отвергли сложившийся стереотип о синонимичности понятий прсвещение, рациональность и прогресс и попытались вскрыть корни репрессивных тенденций цивилизации в историческом прошлом. Книга построена на двух антиномичных тезисах. Первый: просвещение восходит к мифам. Второй: современное просвещение вновь превращается в мифологию.

Адорно и Хоркхаймер исходили из антропологического единства человека как природного вида. Первоначально человек как вид был растворен в природе, но затем это единство нарушилось. Высвобождаясь из природного мира, человек стал воспринимать его как объект для собственного воздействия. Ситуация нехватки благ предопределила форму такого воздействия - господство, завоевание. Возникшая при этом тенденция господства над природой стала восприниматься как прогресс и предопределила дальнейший ход истории. Распадение первоначальной целостности природы, отделение от нее человека, возникновение антагонистических субъектно-объектных отношений неизбежно развернулось в систему эксплуатации человеком внутренней и внешней природы. С отделением от природы, от чисто природных отношений отделяются социальные отношения господства-подчинения, эксплуатация. Индивид расщепляется на "я" и "не-я", на "самость" и поток чувственных, эмоциональных и физических переживаний, причем первое подавляет второе.

Превращение мира в объект нашло выражение уже в древнейших мифах, которые уже "стояли под знаком той дисциплины и власти, которую Бэкон провозгласил целью". В них уже можно обнаружить иерархию неба вместо равноправия духов, распределение жертв, отделение богов от их материала-стихий. Это заложенное еще в мифах иерархическое, основанное на господстве восприятие мира было впоследствии развито различными формами философии и идеологии. Результатом такого отношения к миру как объекту господства стало отчуждение, поскольку "люди платят за увеличение своей власти отчуждением от того, над чем они властвуют". История покорения природы вылилась в историю порабощения человека человеком, а сложившаяся в этой борьбе основная функция разума как средства овладения природой способствовала развитию типа "оперативного, или инструментального разума", основным критерием которого стала рациональность. С возникновением собственности, эксплуатации и государства этот разум становится на службу господствующим классам общества. На рациональности, на стремлении контролировать внутреннюю и внешнюю природу человека и основано европейское просвещение. Рациональное мышление по законам логики, игравшая первоначально прогрессивную роль в борьбе человека за существование, становится инструментом контроля над мыслями и чувствами со стороны воли к власти. Этот контроль осуществляется с помощью математики, мышление уподобляется машине.

В современном буржуазном обществе, продолжают авторы книги, просвещение само превращается в мифологию и мифотворчество. Механизированная воля к овладению прикована к данному, фактическому, познание ограничивается повторением. Развитие научно-технической рациональности поглощает различные сферы общественной жизни, подчиняет формальным, абстрактным правилам и целям культуру, философию, язык и т.д. С овеществлением духа околдовывается отношение человека к себе и другим людям, происходит общая деградация природы человека, "единичное полностью аннигилируется" противостоящими ему экономическими силами. Индивидуализм привел к своей полной противоположности - псевдоиндивидуальности. Человек более не совершает моральный выбор, он просто отождествляет себя со стереотипами господствующей шкалы ценностей. Сообщества людей превращаются в псевдоколлективы, состоящие из людей-атомов, в единицы господства. Рациональность превратилась в иррациональность, способствуя тотальному управлению человеком вопреки тем возможностям, которые должны были бы перед ним открыться. Просвещение и идея прогресса исчерпали себя. Индустрия сознания формирует и насаждает новую мифологию. Миф ХХ века приобретает черты коллективного безумия. Все природное наделяется отрицательными чертами, агрессию выдают за самозащиту. Венцом иррациональности рационализма стал фашизм - логическое развитие традиций господства в европейской цивилизации.

Философы ФШ подчеркивали, что фашизм - это не исключение, не случайное явление в истории, а отражение более общих тенденций. Они не отрицали факта использования фашистских движений в интересах господствующих классов. Но их интересовала в первую очередь психологическая мотивация людей, участвующих в фашистских движениях, или покоряющихся фашизму и спокойно совершающих самые дикие и варварские злодеяния. Одним из первых попытался проанализировать фашизм с позиций фрейдовского психоанализа В.Рейх.

Несколько позже выступил со своей концепцией истории Маркузе. Он полагал, что для объяснения индивидуальных мотивов человеческих поступков и действий на протяжении истории следует использовать разработки и исследования психоанализа. Так появилась его работа "Эрос и цивилизация. Философское исследование учения Фрейда" (1955). По мысли Маркузе, в подсознательной сфере поведения человека происходит непрерывное столкновение различных инстинктов. Он обращает особое внимание на 2 из них: инстинкт удовольствия, удовлетворения потребностей и желаний, который Фрейд именовал "эросом", и влечение к разрушению, к смерти или уничтожению, названное "танатосом". Диалектика их взаимодействия состоит в том, что подавление эроса приводит к резкому усилению танатоса, через который сублимируется невозможность удовлетворить желания. Но человек, выделившись из природного мира, вынужден отказаться от роли природного существа, стремящегося к неограниченному наслаждению, и превратить себя в инструмент производства. Эта трансформация, исторически неизбежная в скудной и враждебной окружающей среде, заставляла людей подавлять, сублимировать и преобразовывать свои инстинкты, подсознательные мотивы и руководствоваться "принципом реальности". С возникновением классового общества и государства к этому ограничению и самоограничению добавляется "дополнительное подавление", которое осуществляется уже исключительно "в интересах господства и сохранения деспотического господства". Человек видоизменяет и сдерживает удовлетворение своих потребностей в соответствии с "реальными" общественными условиями. Его потребности заменяются на более "культурные" (в духе "репрессивной культуры"), подчиняющие человека эксплуататорскому обществу. В итоге разум человека, его внимание и память, его способность к суждениям и оценкам превращается из свободного проявления подсознания в репрессивное орудие подавления индивида. В условиях высокоразвитого индустриального общества этот "принцип реальности" превращается в "принцип производительности", "экономической продуктивности". Само производство, производительные силы, наука становятся инструментами "дополнительного угнетения", увековечения господства. Материальная культура вступает в противоречие с эросом, принципом наслаждения и счастья. Труд никак не связан с реализацией человеческих стремлений, не приносит удовольствия. Любовь превращается в отчужденную любовь. Под влиянием систематического подавления возникает агрессия против эроса, направленная как вовнутрь (мазохизм), так и вовне (садизм). В этом же ключе можно рассматривать и психологические основы фашизма. Таким образом, существующее классовое общество, несмотря на всю свою однобокую рациональность, в действительности глубоко иррационально и деструктивно.

Теоретики ФШ пришли к заключению, что авторитарные тенденции, проявившиеся в фашизме, отнюдь не были преодолены. Они видоизменились и продолжают существовать в современном капиталистическом обществе. На этапе "позднего" капитализма, превратившего узкоколичественный, утилитарный и стоимостный принцип во всеобщий, складывается "организованное" общество, воспроизводящее как необходимость инертную массу. Это триумф буржуазной рационализации, отчуждения и подавления личности. Оно разрывает все прежние, традиционные связи между людьми, атомизирует их (на эту предпосылку появления тоталитаризма обращали внимание особенно Э.Фромм и Х.Арендт), утверждая между индивидами отчужденные, овеществленные и противоестественные отношения, которые препятствуют подлинному общению. Индустрия культуры и информации создают иллюзию свободы, чтобы вдолбить глубоко внутрь человека нормы, ценности и потребности существующего порядка.

Детальный анализ современного индустриального общества Маркузе предложил в книге "Одномерный человек. Исследование идеологии Развитого Индустриального Общества" (1964). Он констатирует резкое сокращение критического потенциала и оппозиционности в современном мире. "Технический прогресс, охвативший всю систему господства и координирования создает формы жизни (и власти), которые по видимости примиряют противостоящие системе силы, а на деле сметают или опровергают всякий протест во имя исторической перспективы свободы от тягостного труда и господства. Очевидно, что современное общество обладает способностью сдерживать качественные социальные перемены, вследствие которых могли бы утвердиться существенно новые институты, новое направление продуктивного процесса и новые формы человеческого существования. В этой способности, вероятно, в наибольшей степени заключается исключительное достижение развитого индустриального общества; общее одобрение Национальной идеи, двухпартийная политика, упадок плюрализма, сговор между Бизнесом и Трудом в рамках крепкого Государства свидетельствуют о слиянии противоположностей, что является как результатом, так и предпосылкой этого достижения". Общество стало тоталитарным, оно лишило все критические идеи оппозиционности, встроив их в себя. Самое страшное при этом то, что подавляющее большинство людей не чувствует, что их угнетают, не испытывает потребности в собственном освобождении. "Рабы индустриального общества - это рабы сублимированные". Главным методом воздействия на них становится формирование ложных потребностей, стандартных, привязывающих человека к существующему обществу, репрессивных и антигуманных по своей сути. Индивид теряет базу для автономии, для сопротивлению тоталитарному целому. Он мыслит и действует так, как хочет от него система, и сам не понимает этого.

Парадоксальность и трагизм ситуации усугубляются тем, что подавление человеческой индивидуальности больше не является необходимым даже с точки зрения создания достаточной материальной базы для свободного общества. Достигнуто состояние, которое Маркузе в лекции в 1967 г. назвал "концом утопии". Историческое развитие репрессивной культуры обеспечило рост производства, самоограничение, бедствия и эксплуатация более не нужны для дальнейшего развития. Созданы предпосылки для ликвидации угнетения и подавления естественных влечений человека. Достигнутый уровень производства уже позволяет удовлетворять человеческие потребности без "принципа производительности". "...Развитое индустриальное общество вплотную подошло к возможности материализации идеалов". Возникает возможность резкого сокращения рабочего времени, слияния труда, игры и удовольствия, новой нерепрессивной культуры. Сегодня любое преобразование мира - это реальная возможность. Но как сделать так, чтобы люди этого захотели? Вот она, центральная проблема современного общества. И мыслители ФШ по-разному пытались дать на нее ответ.

Франкфуртская школа и социальная практика

Прежде всего, тот вариант социального преобразования, который предлагался, или скорее навязывался сталинистскими "реалсоцовскими" режимами, теоретиков ФШ не устраивал. Они не хотели, говоря словами Хоркхаймера, чтобы "вместо конечной демократии Советов некая группа закрепилась как начальство". Правда, из-под пера франкфуртских мыслителей не вышло ни одной убедительной критической работы о сталинистских режимах. Единственным исключением можно было бы считать книгу Маркузе "Советский марксизм" - плод его исследований в особом центре Гарвардского университета в 50-е годы, но она получилась крайне слабой. Его анализ явно уступал анализу, с которым выступили, например, левые коммунисты - сторонники Рабочих советов (Паннекук, Гортер, Рюле, Маттик и др.). Видеть в режиме 50-х гг. "воспитательную диктатуру", которая недопустимыми, кровавыми методами пытается "вразумить" отсталое общество, означало, по крайней мере, полностью смешивать намерения большевистских якобинцев периода революции и Сталина. К тому же Маркузе переоценивал устойчивость "советского" общества.

Как бы то ни было, ожидать от "СССР" и его модели решения проблем западного индустриального общества не приходилось. В условиях "одномерного" социума следовало искать островки надежды в другом месте, прежде всего в самом человеке. Необходимо сделать так, чтобы человек ощутил и осознал собственную несвободу и начал бороться с ней. Но как?

По мнению Адорно, прежде всего нужно было возродить критическое мышление, критическое восприятие мира. В качестве его метода он предложил моделирование, которое должно содержать критическую рефлексию, направленную на разрушение сложившихся стереотипов сознания и выявления того "иного", которое нельзя обнаружить средствами научного познания. Выявление неистинности настоящего должно было придать импульс к освобождению и радикальному изменению существующего положения. Адорно предлагал сублимировать однажды освобожденную от логики системы силу мышления в открытые определения отдельных моментов, более активно использовать ассоциативное и парадоксальное мышление, аналогию, метафорические способы и другие средства поэтического языка, творческую способность воображения. В своих музыковедческих работах и в "Эстетической теории" он попытался представить искусство как модель познания.

Такой подход восходит еще к "Диалектике просвещения", в которой Хоркхаймер и Адорно характеризовали "вытесненное" подлинное искусство как поиск-воспоминание об утраченном, мир "иного", противостоящего данности, как радикальное отрицание воли к власти и реализацию принципа наслаждения. Таким образом, искусство и другие сферы, не колонизованные еще формальной рациональностью представали как островки свободы.

"Искусство, называя вещи своими именами", - замечал Маркузе в "Одномерном человеке", - "тем самым разрушает их царство, царство повседневного опыта. Последнее предстает в своей неподлинности и увечности. Однако Эта волшебная сила искусства проявляется только в отрицании. Его язык, его образы живы только тогда, когда они отвергают и опровергают установившийся порядок". Все это так. Но, продолжает он, "в настоящее время этот существенный зазор между искусствами и повседневной рутиной... все более смыкается под натиском развивающегося технологического общества. В свою очередь это означает предание забвению Великого Отказа и поглощение "другого измерения" господствующим состоянием вещей".

Нет, и в искусстве сегодня нельзя найти зону свободы. Настроения Маркузе в начале 60-х годов скорее пессимистичны. В "Одномерном человеке" он так и не решается сделать выбор между двумя гипотезами: "(1) что развитое индустриальное общество обладает способностью сдерживать качественные перемены в поддающемся предвидению будущем; (2) что существуют силы и тенденции, которые могут положить конец этому сдерживанию и взорвать общество". Поскольку, в соответствии с его негативной диалектикой, внутренние противоречия не могли вывести за рамки существующего порядка вещей, таких тенденций и сил Маркузе в тот момент не видел. "Сила отрицания, как мы сегодня знаем, не сосредоточена ни в каком классе. Она представляет собой сегодня лишь хаотическую оппозицию... : отказ участвовать и подыгрывать", - говорил он в 1966 г.

Но такая сила отрицания неожиданно появилась. В конце 60-х годов по всему миру прокатилась волна радикального студенческого бунта, который кое-где чуть было не перерос в социальную революцию. И здесь-то прежние коллеги из ФШ оказались по разные стороны баррикады.

Адорно и Хоркхаймер не поддержали революционных студентов и были ими освистаны. "...Наша новая критическая теория", - заявлял Хоркхаймер в 1970 г., - "больше не выступает за революцию, потому что после свержения национал-социализма революция в странах Запада привела бы к новому терроризму, к новому жуткому состоянию". Вслед за либералами он заговорил о "противоречии" между свободой и справедливостью.

Маркузе воспринял новые социальные движения с энтузиазмом. Да и студентам пришлись по нраву его мысли о том, что рабочий класс в значительной мере интегрировался в капиталистическую систему и место революционного субъекта теперь вакантно. Многие из них сами претендовали на эту роль. Не все из революционных бунтарей тех лет читали Маркузе. Но он сделался кумиром и символом их бунта, идейным отцом новых левых.

В 1969 г. Маркузе выступил с "Эссе об освобождении". В нем он, подытожив свои прежние мысли, обосновал идею радикального переворота во всех сферах человеческого существования, включая биологию человека и сферу потребностей. Воспитанные обществом искусственные, рабские потребности и их удовлетворение воспроизводят жизнь в рабстве. Необходимы иные потребности и влечения, иные реакции тела и духа. Детонатором переворота станут аутсайдеры, люди, у которых Система не успели или не смогла выработать потребность в рабском удовлетворении. Революция соединит две тенденции, направленные против позднебуржуазного общества - революцию социальную и революцию сексуальную. Последняя раскрепостит "принцип удовольствия", свободные эротические влечения и уничтожит табу и запреты. Тем самым рухнет фундамент репрессивной культуры и цивилизации. Великий Отказ от норм, принципов, табу и правил поведения, основанных на господстве, откроет дорогу социальной революции, распространится от аутсайдеров на все более широкие социальные круги.

Для того, чтобы достичь этого, необходимо прорвать "континуум угнетения", уклониться от влияния репрессивной культуры, подобно сюрреалистам, освободить свою творческую фантазию, которая живет по принципам наслаждения, помнит о времени его торжества и стремится вернуться к нему. Это позволит совершить революцию восприятия , восстание против репрессивного разума на основе эстетики свободы и новой чувственности.

Первоначальную форму Отказа Маркузе видел в некой герилье аутсайдеров как модели истинно человеческих отношений гармонии между личностью и обществом, между коллективными и индивидуальными потребностями, на основе естественной солидарности, тождества витальных влечений к свободе.

Поражение студенческого бунта и новых левых Маркузе воспринял как контрреволюцию. В 1972 г. в книге "Контрреволюция и бунт" он пытается извлечь уроки из поражения. С одной стороны, он продолжает настаивать на эмансипации индивидуальных чувственно-эстетических способностей и природных влечений как способа ликвидации репрессивной социальной машины. Радикальная трансформация внутренней и внешней природы человека остается для Маркузе составной и неотъемлемой частью радикального преобразования общества. Но теперь он в значительной мере пересматривает свое прежнее отношение к идее "контр-общества", "контр-культуры" и тотального Отказа. Теперь он называет их "материалистической версией абсолютного идеализма", полным взаиморастворением субъекта и объекта. "Именно эти контр-действия, контр-ценности, как объявленная война, изолируют радикальное движение от масс", - пишет он. Недостаточно новой чувственности, неужна эмансипация сознания, новое сознание. В условиях контрреволюции антиинтеллектуализм становится услугой истэблишменту. Необходимо просвещать массы, перевести стихийный протест в организованное социальное действие. "Капитал действительно порождает своего могильщика, но на этот раз это уже не "проклятые" и не "отверженные". Время огульного отрицания либеральных методов борьбы уже прошло или еще не наступило". Маркузе начал обращать все большее внимание на новые социальные движения, особенно экологические. Это нашло отражение в ряде его последних статей и выступлений."

Полный текст- http://samlib.ru/m/m...frankfurt.shtml

#20 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 878 сообщений

Отправлено 29 Сентябрь 2014 - 11:16

Следующее направление - "Геваризм". При чем понятие относится не исключительно к фигуре Эрнесто Че Гевары, а вообще к части латиноамериканских марксистов.

Вниманию представляется статья Бориса Гольденберга "Фидель Кастро, Режи Дебре, Эрнесто Че Гевара":

"Понятие «кастроизм», которое также можно заменить словом «фиделизм», выражает концепцию, которая восходит своими истоками к Фиделю Кастро и приобрела в Латинской Америке большое значение. Она служит также теоретической основой партизанской борьбы. Однако в противоположность таким понятиям, как ленинизм или маоизм, её невозможно точно определить, ибо, во-первых, Кастро не является теоретиком и, во-вторых, между взглядами, которых он придерживался, скажем, до 1956 года и начиная примерно с 1961 года, существует различие гораздо большее, чем различие между взглядами молодого Ленина или Мао Цзэдуна тридцатых годов и воззрениями, которых придерживались оба политических деятеля и теоретика пару десятилетий спустя. Кастроизму присуща изменчивость, и его трудно поймать в сеть точных понятий даже в том случае, если мы ограничимся той формой, которую он принял в шестидесятые годы и которая просматривается сквозь призму речей самого Кастро, речей и статей Дебре. Один из самых осведомленных и вдумчивых интерпретаторов кубинской революции Теодор Дрейпер в своей вышедшей в 1965 году книге на эту тему писал:

«В историческом плане кастроизм является прежде всего путеводителем в поисках движения, движением в поисках власти и властью в поисках идеологии».

Это довольно-таки меткая, хотя и несколько утрированная, формулировка сущности всего феномена, который, однако, как таковой может быть воспринят только исторически, но не может быть определен теоретически. Все же следует попытаться выразить этот феномен в понятиях, то есть выделить основные представления о нём, которые независимо от личности самого Кастро стали исторической потенцией. Ибо, говоря словами того же Дрейпера:

«Историю кастроизма можно отличить от истории Фиделя Кастро. Движение не могло бы существовать без этого человека, но и не может быть сведено всего лишь к его личности. Оно существует в различных вариациях и формах по всей Латинской Америке, и его влияние сказывается также в Европе, Африке и в других местах».

Для начала кастроизм можно было бы дефинировать как разновидность коммунизма, которая в отличие от троцкизма, сталинизма, титоизма, маоизма и т. д. не обязана своим происхождением Коммунистическому Интернационалу, а возникла независимо от него и несет на себе явную печать латиноамериканского происхождения. Его можно было бы, коротко говоря, рассматривать как перевод марксизма-ленинизма на испанский язык Латинской Америки, перевод, при котором оригинал оказался изрядно модифицированным. Его особенности проявляются в общей политической направленности, в стиле, в основополагающей метаполитической идеологии, но прежде всего в его стратегическо-тактических концепциях, которым следовало бы дать название «герилеризм» (от испанского слова querrilla, означающего «партизанская воина», «партизанский отряд»).

По своей общей политической направленности кастроизм как продукт идеологии латиноамериканской интеллигенции характеризуется прежде всего тем, что можно определить как «волюнтаризм» или «субъективизм». Воля отдельных решительных революционеров или их небольших групп важнее реального положения вещей; действия революционного субъекта имеют большее значение, чем объективная ситуация; революционная активность важнее, чем самая законченная теория. Его стиль отмечен печатью прямолинейного контрастирования по принципу «чёрное-белое», присущего страстному манихеизму, исключающего какие-либо промежуточные оттенки, противопоставляющего подлинных революционеров, которые борются за интересы угнетённых масс, преступным империалистам и их прислужникам и одновременно отрицающего все те клише, которые вот уже на протяжении почти пяти десятилетий характеризуют заимствованную у русских манеру выражения ортодоксальных коммунистов. И здесь уместно процитировать один абзац из речи, произнесенной Кастро в 1967 году. Из него достаточно отчетливо явствует, как Фидель оценивает именно эту ортодоксально-коммунистическую манеру выражения:

«Повторением клише, слов и словечек, которые люди слышат в течение последних трёх с половиной десятилетий, никого нельзя завоевать! Иногда так называемые марксистские документы создают впечатление, будто их авторы в поисках образцовой модели заглядывают в архив. Модель 14, модель 15, модель 12, все похожие одна на другую, все с одинаковым набором слов, все на языке, который не в состоянии выразить реальные ситуации. И находятся люди, которые утверждают, что это и есть марксизм! Чем же он тогда отличается от катехизиса, литании, от молитвы?… Коммунистическое движение породило такой стиль, который в некоторых отношениях походит на церковный. Мы убеждены в необходимости изменить этот характер стиля!».

Метаполитические представления кастроизма

Что касается так называемых метаполитических представлений, то в них обнаруживаются три элемента: во-первых, антиимпериалистический национализм, который во многом тяготеет не к Марксу, а к апостолу кубинской свободы — Хосе Марти; во-вторых, столь типичный для Латинской Америки «каудилизм», понятие, которое лишь очень приближённо может быть передано как «принцип вождизма» и о котором Кастро в письме, относящемся к 1954 г., то есть к домарксистскому периоду эволюции его взглядов, писал: «Обязательными предпосылками любой организации являются идеология, дисциплина и руководство. Все три предпосылки важны, но руководству принадлежит решающая роль».

В 1961 г. Че Гевара причислил как раз личность Фиделя Кастро как вождя революции к особым факторам, которые обеспечили победу кубинской революции. Он писал:

«Первым и, возможно, самым важным и своеобразным фактором является та теллурическая сила, имя которой — Фидель Кастро. Он обладает качествами великого вождя, которые в сочетании с его отвагой, с его энергией и с его редкостной способностью всякий раз вновь и вновь распознавать волю народа подняли его на то почётное место, которое он ныне занимает».

Каудилизм, который одинаково тесно связан и с требованиями партизанской борьбы, и с латиноамериканской традицией, характеризует также всё развитие Кубы начиная с 1959 г. В течение десяти лет здесь, говоря словами Макса Вебера, велась борьба против профанирования милости богов, борьба, направленная против институирования революции и способствовавшая тому, что до сих пор ещё не проведен учредительный съезд коммунистической партии (он был проведён только в 1975 г. — Webmaster) и, более того, страна до сегодняшнего дня управляется лично самим Кастро.

К числу факторов, именуемых «метаполитическими», относится, наконец, идеология, которую можно определить как тоталитарный или как героический гуманизм.

В первые месяцы 1959 г. некоторые идеологи организованного Кастро Движения 26 июля предприняли попытку переориентировать революцию на принципы никогда никем чётко не формулировавшегося гуманизма, который призван был отмежевать её в первую очередь по отношению к коммунизму. Сам Фидель заявлял в то время, что революционный гуманизм должен — в отличие от капитализма, который дает людям свободу без хлеба, и от коммунизма, дающего им хлеб без свободы, — обеспечить кубинцам и свободу и хлеб.

Из демократического гуманизма тех дней, ориентировавшегося на удовлетворение запросов человека, каким он был, с течением времени родился совершенно другой гуманизм — гуманизм, нацеленный на то, чтобы коренным образом изменить — в том числе и с помощью принуждения — человеческую природу, подавить любые проявления индивидуализма, любое стремление к материальным благам и создать нового — коллективного и героического — человека тоталитарной демократии. С особой ясностью эта точка зрения нашла своё выражение в длинном письме, направленном Геварой в начале 1965 г. редактору уругвайского еженедельника «Марча» и появившемся затем в виде брошюры под названием «Человек и социализм на Кубе». Именно из этого письма приведём несколько коротких цитат, чтобы пояснить нашу мысль. Автор пишет:

«Чтобы осуществить коммунизм одновременно с его материальной базой, нужно создать нового человека».

Об этом новом человеке у Гевары сказано:

«Речь идет не о том, сколько килограммов мяса доступны человеку, не о том, как часто он ходит на пляж купаться, и не о количестве импортированных удобств, которые он в состоянии приобрести за свой заработок. Надлежит создать индивида, который был бы совершеннее, внутренне богаче и намного ответственнее».

Здесь, несомненно, чувствуется и влияние молодого Маркса, который жаждал покончить с отчуждением человека, и идеал партизанского борца, реализовавшийся до сих пор только в героических боевых условиях.

Гевара пишет:

«Речь идет о том, чтобы найти формулу, которая позволила бы сохранить этот героический настрой в повседневной жизни. Это одна из решающих наших идеологических задач».

Такое перевоспитание человека является задачей и обязанностью авангарда, и оно может быть осуществлено только с помощью постоянного давления на массы. Говоря словами Гевары, «авангард в идеологическом отношении находится впереди масс. Массы знают о новых ценностях, но их знания недостаточны. В то время как в авангарде происходят качественные изменения, делающие его способным при выполнении своих задач брать на себя жертвы, другие менее сознательны и должны подвергаться воздействию стимулами и принуждением, достигающими определенной интенсивности. Это есть диктатура пролетариата, осуществляемая также и над победившими классами».

Видимо, ясно, почему этот гуманизм характеризуется не только как героический, но и как тоталитарный гуманизм.

Точно так же является неоспоримым, что речь в приведенном пассаже идет об идеологии интеллигентов, которые выдают свою собственную диктатуру за диктатуру пролетариата. Невольно приходит на ум фраза, брошенная однажды Сен-Жюстом: «Людей нужно мучить, чтобы сделать из них богов».

Теперь перейдем к стратегии и тактике кастроизма, которые были названы герилеризмом. Он возник только в годы после победы кубинской революции, и его можно свести к трём тезисам, из которых два первых содержатся уже в опубликованной в 1960 г. небольшой брошюре Гевары:

«Не всегда нужно ждать, пока созреют все условия для революции: повстанческий центр может сам их создать».

При этом следует заметить, что под «повстанческим центром» Гевара понимает небольшую партизанскую группу. Второй тезис формулируется следующим образом:

«В слаборазвитых странах Американского континента вооружённую борьбу нужно вести главным образом в сельской местности».

Здесь деревня со всей очевидностью противопоставляется городу.

Эти два тезиса дополняются третьим со следующей формулировкой:

«Борющаяся в горах и джунглях партизанская группа, а не сидящая в городе партия образует военно-политический авангард потенциально социалистической, антиимпериалистической и антиолигархической революции».

Теперь наступил момент выяснить точный смысл процитированных тезисов для того, чтобы понять, в чем своеобразие кастроизма и в чем его принципиальное расхождение с ортодоксальными ленинскими положениями.

Как делать революцию

Для ортодоксального коммунизма, включая троцкизм, вооружённая борьба за власть предполагает наличие объективной революционной ситуации. Восстание опирается на массы, являющиеся его носителем, и его место не в начале, а в конце революционного процесса.

Для кастроистов — всё наоборот. В их представлении революция начинается с вооружённой борьбы в виде партизанской войны, которую ведет малочисленная элита и которая лишь в дальнейшем перерастает в массовую борьбу. Она может и должна начаться, даже если с марксистской точки, зрения нет и речи о наличии объективной революционной ситуации. В 1960 г. Гевара, правда, заявил, что партизанская борьба предполагает, что пути мирной борьбы уже заблокированы. Он писал тогда:

«Там, где правительство приходит к власти в результате какого-либо, пусть даже фальсифицированного, референдума и имеется по крайней мере видимость конституционной легальности, нельзя начинать партизанскую борьбу, так как ещё не исчерпаны возможности мирной политической борьбы».

Вскоре, однако, эта точка зрения была пересмотрена. В его появившейся в 1963 г. работе «Партизанская война» подчёркивается, что любая форма буржуазного господства является диктатурой, причем демократия старается обходиться максимумом обмана и минимумом применения насилия. Именно поэтому, указывает Че, необходимо срывать с нее маску, и притом посредством предпринятой против неё вооружённой борьбы. Дословно было заявлено:

«Когда её вынуждают показать себя без маски, то есть в своём истинном виде как насильственную диктатуру реакционных классов, то тем самым оказывается содействие её разоблачению, и это обостряет борьбу до такой крайности, что не может быть больше речи ни о каком возврате назад».

Эта волюнтаристско-субъективистская общая концепция воспринимается и оспаривается ортодоксальными коммунистами, в том числе, между прочим, и коммунистами пропекинской ориентации, как «авантюристический мелкобуржуазный путчизм».

Деревня и город

Было бы неправильно предполагать, что деревню кастроисты рассматривают как решающий театр военных действий прежде всего потому, что сами себя считают аграрными революционерами. И Дрейпер правильно пишет:

«Гевара не партизанскую войну выводит из существа аграрной революции, а аграрную революцию из партизанской войны. Центральным понятием является понятие партизанской войны, а роль крестьянства вытекает, так сказать, из технических и прагматических соображений».

Есть три причины, по которым кастроисты считают деревню — в противовес городу — решающим фактором. На первом месте стоят геополитические и географические соображения. Геополитически тезис обосновывается тем, что власть противника концентрируется именно в городах, в то время как расположенная вдали от городских центров, большей частью недостаточно освоенная и зачастую трудно доступная сельская местность лишь в недостаточней степени может контролироваться полицией и армией. То, какое значение придается географическим условиям в более узком смысле, быть может, отчетливее всего явствует из высказываний Кастро, сделанных им в беседе с одним дружественно настроенным по отношению к нему уругвайским журналистом. Утвердительно высказавшись о возможности создания партизанских групп во многих странах, в том числе и в Западной Германии, он тут же оговорился, что в Уругвае, напротив, это невозможно, и свою точку зрения мотивировал так:

«Твоя страна не располагает требуемыми для вооружённой борьбы географическими условиями. У вас нет гор, дремучих лесов. Там партизанской группе негде развернуться».

На втором месте находятся, так сказать, «педагогические» причины. Только в суровых условиях длительной борьбы в джунглях и горах, где начисто отсутствует всякий городской комфорт, сможет сформироваться характер революционера. С особой отчетливостью эта мысль прослеживается в появившейся в начале 1967 г. и ставшей между тем знаменитой работе Режи Дебре «Революция в революции», в которой говорится:

«Каждый человек, в том числе и товарищ, который проводит свою жизнь в городе, является, сам того не подозревая, буржуа по сравнению с партизаном… Городской житель живет как потребитель. Горы пролетаризируют горожан и крестьян, в то время как город может обуржуазить даже пролетария».

Это весьма примечательные слова, которые одновременно показывают, как субъективизм и волюнтаризм превращают в моральные категории даже объективные классово-социологические понятия.

На третьем месте всякий раз фигурирует в качестве причины то обстоятельство, что в большинстве стран Латинской Америки сельское население в количественном отношении преобладает и в то же время именно оно прозябает в самой большой нищете, оставаясь поэтому также в особой степени потенциально революционным. И тем не менее для партизан речь идет отнюдь не о том, чтобы бороться за непосредственные требования крестьян, чтобы мобилизовывать их на борьбу за эти требования. Во-первых, крестьяне в своём большинстве апатичны и стремятся к таким несоциалистическим, мелкобуржуазным целям, как личное землевладение. Во-вторых, кастроистская элита испытывает глубокое презрение к так называемым «стихийным» устремлениям масс, которые как таковые никогда не выходят за рамки существующей системы и в целом склонны удовлетворяться реформами. В-третьих, осуществлённая в одной из завоеванных партизанами местностей аграрная революция подверглась бы разгрому армией уже потому, что крестьяне, привязанные к своей земле, не превращаются в бродячих партизан и представляют для репрессивных сил порядка статичную и изолированную цель. Партизаны — это кочующая революционная элита, действующая скрытно, всё время меняющая своё месторасположение, элита, извне привносящая в сельское население революционное сознание и включающая это население в свои ряды лишь постольку, поскольку оно изъявляет готовность к превращению из мелкобуржуазных крестьян в революционных партизан. Вся эта концепция противоречит как марксизму, так и ленинизму Мао Цзэдуна, который утверждает, что революция должна переноситься из деревни в города.

Во-первых, с точки зрения ленинизма городской пролетариат — главный объект внимания и заинтересованности, более того, он вообще представляет собой единственный революционный класс и единственную революционную силу. Во-вторых, революция вырастает из борьбы возглавляемых коммунистами масс за удовлетворение повседневных насущных требований. В-третьих, необходимо предпринять попытку развязать в деревне крестьянскую войну. Где не имеется для этого общенациональных условий, крестьяне районов, где налицо революционные настроения, должны создавать «организации самозащиты», ведущие оборонительную борьбу и превращающиеся в партизанские подразделения лишь тогда, когда эти районы самозащиты, подвергающиеся атакам со стороны армии, не могут дольше продолжать оборонительную борьбу. Но и в этом случае партизанская война не обязательно должна становиться основной формой борьбы в масштабах всей страны, а может быть увязана с другими формами борьбы, в том числе и мирными, например профсоюзными или политическими. Это была и есть политическая линия, которой придерживаются, например, коммунисты Колумбии, где возникли крестьянские коммунистические партизанские группы.

Такой же, по существу, была и точка зрения, которой придерживался троцкист Гуго Бланко в начале шестидесятых годов в Перу, где он положил начало вооружённым крестьянским синдикатам, которые объединили тысячи крестьянских семей и самостоятельно вели свою борьбу, причем сам Бланко играл только роль советника.

Нельзя не отметить, однако, что сформулированные здесь основные тезисы кастроизма, и особенно последний, приводят данную концепцию в противоречие со всеми разновидностями ленинизма, поскольку предполагают подмену партии партизанским подразделением.

Герилья для партии или партия для герильи

И сторонники ленинизма, и кастроисты относятся к стихийности в высшей степени критически — именно в этом заключалось решающее отличие между концепциями Ленина и Розы Люксембург. Рабочий класс, как утверждал Ленин ещё в 1902 г., стихийно предрасположен к откровенному экономизму, к борьбе за сугубо экономические требования. В силу своей стихийности он может, как писал тогда Ленин, подняться только до уровня «тредъюнионистской», то есть профсоюзной сознательности. Революционная же сознательность может быть внесена в его ряды только извне, и сделать это может лишь марксистски образованная, строго дисциплинированная элита, ядро которой составляют профессиональные революционеры. Кастроисты в не меньшей степени настроены элитарно, но с той лишь разницей, что они, с одной стороны, с большим скепсисом относятся к городскому рабочему классу и пролетариату, чем к крестьянству и сельскому пролетариату, а с другой — значительно меньше ценят длительный опыт и теорию.

Тяготеющая к городу и дислоцирующаяся в городе традиционная коммунистическая партия с её участием в избирательной и профсоюзной борьбе, с её политикой союзов по отношению к буржуазным слоям населения и организациям представляется кастроистам, несмотря на всю теоретическую квалификацию, которую могут иметь её кадры, неподходящим инструментом революции. Главное, что утверждает партизан в качестве революционного авангарда, не опыт их или теоретическая подкованность и даже не идеологическая чистота, а их готовность к борьбе и жертвам. Один из видных представителей кастроизма Гейде Сантамария (советский переводчик гонит; речь о женщине, Айде Сантамарии — прим. Маоизм.Ру) зашёл настолько далеко, что заявил в 1967 г.:

«Партизанский отряд — это авангард, даже если он состоит из людей с различными идеологиями».

Само собой разумеется, что партизанский отряд в силу самой своей сущности должен строиться на принципе вождизма. И его нельзя считать военным филиалом засевшей в городе партии — даже тогда, когда городской терроризм является частью революционной борьбы и временами может играть большую роль по сравнению с деятельностью партизан в сельской местности. Со всей необходимой ясностью Кастро заявил 10 августа 1967 г.:

«Опыт партизанской борьбы на континенте многому нас научил; он показал нам, насколько ужасно заблуждение и насколько абсурдно мнение, будто партизанским движением можно руководить из города».

Сравнение стратегических концепций

Прежде чем говорить о корнях кастроизма, позволим себе очень сжато и сильно упрощенно противопоставить его стратегическую концепцию той концепции, которой придерживаются ортодоксальные коммунисты и прежде всего те из них, которые следуют линии Москвы.

По убеждению коммунистов, которых принято именовать ортодоксальными, Латинская Америка представляет собой лишь второстепенный театр военных действий мировой пролетарской революции, судьба которой решается в индустриально высокоразвитых странах и остается в руках Советского Союза. Революции в Латинской Америке первоначально будут носить демократический, антифеодальный и антиимпериалистический характер и лишь в дальнейшем будут перерастать — с помощью мировой социалистической системы — в социалистические революции. Для осуществления такой демократической, антифеодальной и антиимпериалистической революции в каждой латиноамериканской стране должен сложиться широкий фронт из представителен рабочих, крестьян, мелкой буржуазии, интеллигенции, а также так называемой «национальной буржуазии». Чтобы не отпугнуть эвентуальных союзников, крайне необходимых для успеха движения, на первый план выдвигаются требования демократических реформ и акцентируется возможность мирного пути к социализму в тех странах, в которых нет диктатур. Центр революции находится в городах. Её важнейшим социальным носителем и её социальным авангардом является пролетариат. Революция может победить только под руководством опытной, состоящей в первую очередь из пролетариев, марксистски образованной, построенной на принципах демократического централизма коммунистической партии. Победоносная революция, которая может принять также насильственные формы, предполагает наличие объективной революционной ситуации, которой в настоящее время не имеется ни в одной из стран Латинской Америки. Ввязываться в вооружённую борьбу за власть, прежде чем созреют условия, — значит становиться на путь авантюризма.

С точки зрения кастроистов, позиция которых в этом отношении совпадает с позицией маоистов, «третий мир», напротив, являет собой основной театр военных действий мировой революции. Эта революция ни в коем случае не должна быть подчинена интересам Советского Союза, тем более что оная великая держава явно стремится подчинить интересы освободительного движения угнетенных народов своей направленной на сосуществование с Соединенными Штатами политике, а развитие революционной борьбы в «третьем мире» — потребительским требованиям своего собственного населения. Латиноамериканская революция с самого начала несет на себе националистические и одновременно социалистические, выходящие за рамки капитализма черты. «Национальная буржуазия» как класс является контрреволюционной силой и поэтому не может быть союзником. Революция почти во всех странах будет свершаться насильственным путем. Её важнейшей ареной борьбы является деревня, а важнейшим социальным базисом — сельское население, мобилизуемое революционными меньшинствами, состоящими прежде всего из интеллигентов и организационно объединёнными в партизанские отряды. Почти во всех странах субконтинента уже существует объективная революционная ситуация. Ждать, пока эта ситуация созреет сама по себе, независимо от активности партизанских очагов, — значит содействовать превращению процесса её созревания в процесс разложения и гниения и тем самым предавать революцию. Поначалу небольшие, конспиративно действующие, оторванные от масс партизанские очаги составляют военно-политический авангард революции, принадлежность к которому предопределяется не теоретическими познаниями, а участием в вооруженной борьбе.

Происхождение кастроизма

Кастроизм вырос на почве, во-первых, латиноамериканской традиции, во-вторых, обобщения опыта кубинской революции и, в-третьих, анализа развития Латинской Америки начиная с 1960 г.

О корнях кастроизма в испанских и латиноамериканский традициях говорить больше не стоит — в конце концов слово «герилья» испанского происхождения и выражаемая им практика известна в Латинской Америке с давних времен. Слово «революция» на этом континенте всё ещё пишется с большой буквы. Волюнтаризм и каудилизм также относятся к существенным факторам психосоциальной действительности той части света, которой как раз не присущи коллективная дисциплина, объективность и безличная лояльность. Наконец, националистический антиимпериализм стал своего рода эрзац-религией латиноамериканской интеллигенции.

Кубинская революция, казалось, подтвердила, что не требуется активной и интенсивной массовой борьбы, чтобы сбросить неугодный режим и осуществить глубокие социальные преобразования. В годы, когда Кастро с горсткой своих друзей вёл борьбу в горах Сьерра-Маэстра, кубинские массы — как городские рабочие, так и крестьяне — оставались в основном пассивными, хотя постоянно возраставшая часть народа, прежде всего высшие и средние слои, симпатизировала бунтарям и помогала им в тем большей степени, что бунтари из Движения 26 июля вели борьбу не под знаменем социалистической революции, а под знаменем восстановления представительной демократии. Официальные коммунисты страны, которые уже в 1953 г. обвиняли Кастро, предпринявшего свое наступление на казармы Монкада в Сантьяго-де-Куба, в авантюризме, вплоть до 1958 г. считали победу партизан невозможной и лишь за немногие месяцы до падения Батисты установили контакты с Движением 26 июля. Хотя борьбу против диктатуры вела лишь небольшая группа партизан, нежизнеспособный, непопулярный и разъедаемый коррупцией государственный аппарат диктатуры, которому к тому же и североамериканское правительство отказало в какой-либо помощи, быстро развалился. Кастро стал фактическим, бурно приветствуемым массами самодержцем на острове. Под его поистине дарованным богом руководством демократическая революция исключительно, быстрыми темпами и без какого-либо серьезного сопротивления стала затем перерастать в социалистическую. При этом массы играли лишь роль аплодирующего хора, хотя, впрочем, уже вскоре образовалась — прежде всего в рядах городского рабочего класса — оппозиция.

Как писал летом 1961 г. один симпатизирующий Кастро североамериканский автор, это объявленное пролетарским государство было создано интеллектуалами вопреки сопротивлению привилегированной части рабочего класса, тех рабочих, которые не желали отказываться от своего права на союзы и забастовки, а также от многочисленных привилегий, которыми они пользовались. Рабочим-энергетикам, открыто демонстрировавшим в 1960 г. против революционного правительства, Кастро бросил упрёк, что они за чечевичную похлебку материальных подачек продали право первородства рабочего класса — право на управление страной.

Хотя кубинская революция носила печать исключительности, её мифически искаженный опыт был всё же обобщен. Она должна была служить моделью для латиноамериканских революций, причем кубинские горы Сьерра-Маэстра с лёгкой руки самого Кастро были поставлены на одну доску с Андами.

Концепция герилеризма формировалась также под влиянием событий, последовавших за победой Кастро, и, в частности, на неё оказали воздействие четыре пережитых сторонниками Кастро разочарования. Это были: разочарование теми социальными слоями, которые, как казалось, были призваны осуществить революцию на континенте; разочарование действиями Советского Союза, который отказался всерьез поддержать континентальную революцию; разочарование в коммунистических партиях континента, которые не справились со своей так называемой авангардной ролью; наконец, разочарование методами борьбы, которые применялись истинными и мнимыми революционерами.

Латиноамериканская революция, которая в 1960 г. казалась Кастро и его друзьям до осязаемости близкой, топталась на месте: прошло десять лет, а революционеры так и не смогли ни в одной стране южнее Рио-Гранде взять власть в свои руки. На деле положение можно было скорее интерпретировать так, что в некоторых странах как раз контрреволюционные силы укрепили свои позиции, в то время как в других наступил хаос.

Вопреки утверждениям кастроистов, что нищета масс достигла невыносимых размеров и в результате весь субконтинент созрел для революции, крестьяне оставались почти повсеместно пассивными, а городские рабочие хотя и выступали под революционными лозунгами и проводили забастовку за забастовкой, но тем не менее производили впечатление, что они значительно больше заботятся о непосредственном улучшении своего материального положения, чем о решающей схватке с империализмом и капитализмом — «национальная буржуазия», к которой Кастро вначале относился с симпатией. а затем стал относиться со всё возрастающим скептицизмом, выглядела неспособной и даже не желающей выступать против империалистов и олигархии, особенно с тех пор, как кубинский опыт показал ей, к чему она пришла бы, если вновь отнеслась с доверием к уверениям ниспосланного небом вождя в приверженности демократии.

Да и отверженное население, тот наносный человеческий песок, который накапливается в постоянно растущих кварталах нищеты латиноамериканских городов, разочаровало тех, кто видел в нем резервную армию революции. Ему недоставало социальной и политической спаянности, оно представляло собой сборище более или менее деклассированных, покинувших деревню индивидов, которым нищенское существование в городах в сравнении с их деревенским прошлым кажется восхождением на более высокую социальную ступень и которые делают ставку не на собственную акцию, а на помощь со стороны патерналистских политиков. Только молодые интеллигенты, число которых увеличивалось, а профессиональные перспективы становились все более мрачными, оказывались бунтарями, симпатизирующими кастроизму.

Кастроизм на международной арене

Эвакуация советских ракет с Кубы привела в конце 1962 г. к первому серьезному осложнению в русско-кубинских отношениях и стала источником постоянной разочарованности кастроистов в революционной роли Советского Союза, хотя в течение 1963-1964 гг. расхождения были временно сглажены. Довольно-таки скоро выяснилось, что советские взгляды в отношении Латинской Америки не совпадали с кубинскими. Руководство советского коммунизма проявляло больше заинтересованности в мирном сосуществовании с Соединенными Штатами и в улучшении отношений с правительствами латиноамериканских стран, чем в форсировании социалистической революции южнее Рио-Гранде.

Ещё хуже складывались отношения Кастро с официальными коммунистическими партиями Латинской Америки, ориентировавшимися на Москву. Вскоре после ракетного кризиса Кастро уже совершенно открыто жаловался на отсутствие активной солидарности со стороны всех этих партий, за исключением только венесуэльской, ибо последняя в то время принимала активное участие в вооруженной борьбе против своего правительства, тогда как другие партии продолжали демонстрировать приверженность так называемому мирному пути завоевания власти.

Последняя попытка достичь компромисса в масштабе континента была предпринята в конце 1964 г., когда в Гаване собрались представители всех коммунистических партий Латинской Америки, за исключением прокитайских и троцкистских групп, игравших тогда совершенно незначительную роль. Но попытка окончилась неудачей. Разногласия между кастроистами и официальными коммунистами нарастали и в конечном счете приняли в высшей степени резкую форму, когда венесуэльская, а несколько позднее и гватемальская партии отошли от партизанской борьбы в своих странах. Кастро назвал официальных коммунистов псевдореволюционерами и в своей речи от 26 июля 1966 г. зашёл настолько далеко, что заявил: «Если вы меня спросите, кто является главной опорой империализма в Латинской Америке, то я отвечу вам: не олигархия, не армия и не североамериканские кожаные куртки, а псевдореволюционеры!».

Возрастающее отчуждение между Москвой и идущими в её фарватере партиями, с одной стороны, и Кастро — с другой, не столкнуло, однако, кубинцев в китайский лагерь. Во-первых, хотя бы уже потому, что возникшие до 1967 г. небольшие прокитайские партии не играли сколько-нибудь заметной роли, практически нигде не прибегали к оружию и, несмотря на всю революционную фразеологию, вряд ли отличались в своей политике от промосковских партий. Во-вторых, на Кубе не имел успеха невиданный по масштабам культ личности Мао Цзэдуна, ибо Кастро и его друзья считали его смешным. В-третьих, переход в китайский лагерь привел бы к окончательному разрыву с Москвой и тем самым к смертельному кризису кубинской экономики. И, наконец, в-четвёртых, Кастро хотел образовать новый — свой собственный — центр мировой революции, который должен был по возможности оставаться независимым от двух других. Ставить эту последнюю цель у Кастро тем больше оснований, что пока что правота на его стороне, поскольку революционные альтернативы, конкурирующие с герилеризмом, оказались неэффективными. Курс на создание народного фронта, на так называемую массовую борьбу, на мирный путь завоевания власти почти повсюду потерпел неудачу. Коммунистическая партия Аргентины — старейшая и по численному составу крупнейшая Компартия Америки (она появилась на свет уже в январе 1918 г. под названием «Интернациональная Социалистическая Партия» и поныне причисляет себя к основателям Коммунистического Интернационала) — получила в 1957 г. на последних свободных выборах, в которых она смогла принять участие, едва ли больше 2.5% голосов. В последующее десятилетие её влияние стало скорее меньшим, чем большим. Последние из контролируемых ею профсоюзных объединений вышли из-под её руководства, и она оказалась совершенно не в силах противостоять перевороту, осуществленному военными в 1966 г. В Мексике, где уже в сентябре 1919 г. была основана партия, принявшая название коммунистической, положение было таково, что эта партия вплоть до 1967 г. оставалась лишь сектой, которая только в течение непродолжительного времени — что было более чем два десятилетия назад — имела некоторый приток членов. Небольшой по численности и маловлиятельной осталась также Коммунистическая Партия Колумбии, хотя она в годы, получившие характерное название «периода виоленцы» (то есть «периода насилия») (имеется в виду «Ла Виоленсия» — прим. Маоизм.Ру) и ознаменованные перманентной гражданской войной, стала крупной партией, подчинила своему влиянию партизанские группы, но тем не менее всё же высказалась в пользу массовой политической борьбы. Наконец, когда-то сильная Бразильская Коммунистическая Партия потерпела в 1964 г. почти катастрофическое поражение, когда военные положили конец администрации президента Гуларта, с которой коммунисты тесно взаимодействовали. Только в Чили перспективы для коммунистов выглядели благоприятнее, но и в этой стране, где к власти пришли христианские демократы, не было оснований рассчитывать на скорую победу коммунистических сил. В том, что революционеры не могли возлагать надежд на военные путчи, равно как и в том, что ограниченные городами террористические акции недостаточны как средства завоевания власти, убеждал опыт изолированных выступлений двух гарнизонов, имевших место в 1962 г. в Венесуэле. Наконец, крестьянские «организации самозащиты» в Колумбии и крестьянские синдикаты в Перу тоже показали, что в них не заложено никаких практических предпосылок для революции.

Следовательно, нет ничего удивительного в том, что герилеризм стал популярным и что как раз молодые интеллигенты увидели в нем единственное пригодное средство для осуществления признаваемой ими неизбежною и необходимою насильственной трансформации латиноамериканской действительности. Разумеется, большие надежды, возлагавшиеся на этот метод, тоже оказались пока что обманутыми. Ни в одной стране, в которой он был применен, кастроисты не смогли записать в свой актив каких-либо серьезных успехов; напротив, всякий раз итогом их усилий было одно — ухудшение положения в этих странах в экономическом, социальном и политическом отношениях. В Гватемале, Колумбии и Венесуэле партизаны сегодня гораздо более далеки от завоевания власти, чем ещё несколько лет назад. В Перу они были в 1965 г. основательно потрепаны, и такая же судьба была уготована в 1967 г. Геваре в Боливии, когда он за попытку создать новый Вьетнам заплатил собственной жизнью.

Ныне сторонники герилеризма заявляют, что было ошибкой надеяться на быстрые успехи, и говорят уже о победе революции в более отдаленном будущем, исчисляемом рядом лет, если не десятилетий. Реальность подобных прогнозов не поддается никакой эмпирической критике. Но даже если предсказания относительно революции окажутся опровергнутыми, то это все равно не будет ещё означать, что перед Латинской Америкой открыта перспектива мирного развития по пути реформ."
http://library.maoism.ru/guevarism.htm

#21 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 878 сообщений

Отправлено 30 Сентябрь 2014 - 10:31

Небезинтересная фигура в истории марксизма- Антонио Негри, известный прежде всего по книге "Империя".

Несколько статей о данном теоретике:

1)Алексей Пензин "«Революционное чудовище»: понятие множества в философии Антонио Негри".

"1. ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА ОДНОЙ БИОГРАФИИ

Однo время могло показаться, что западный марксизм как философия, оперирующая на современном концептуальном уровне и создающая образцы высокой теории, способные вдохновлять как широкие слои левых активистов, так и академических интеллектуалов, проигрывает свои позиции. Школа фундаментального философского возвращения к Марксу, созданная во Франции Луи Альтюссером, в 70-е гг. испытала кризис и фактически распалась, а ее отдельные представители, такие как Жак Рансьер, начали самостоятельную карьеру, лишь косвенно связанную с марксистским теоретическим полем. В Германии Юрген Хабермас, последний крупный представитель Франкфуртской школы, перешел на умеренно-либеральные позиции, создав теорию общественной эволюции, которая смещает анализ капитализма в сторону мягкой критики общественных патологий, чье излечение благодушно видится делом «коммуникативного разума», неуклонно раздвигающего сферу демократической общественности. В англоязычном мире академический марксизм сблизился с cultural studies, став одной из методологий анализа массовой культуры и образовав вместе с ассимилированными элементами французского постструктурализма род междисциплинарной «критической теории» (critical theory), которая весьма далека от представлений Макса Хоркхаймера 30-х гг. прошлого века. Отдельные теоретики, такие как Ф. Джеймисон, П. Андерсон, Т. Иглтон, заняли скорее оборонительную позицию, исследуя традицию Western Marxism от Лукача до Адорно, защищая это наследие от атак постструктуралистов и «диалектически» вовлекая современную немарксистскую теорию в конкретный анализ культурных и общественных реалий позднего капитализма. Как отмечает Перри Андерсон, кризис западного марксизма находится в сложной связи с упадком левого движения после 60-х гг., что создало условия для почти непреодолимого разделения западной «левой» на академическую теорию, тяготеющую к критике позднебуржуазной культуры, и практическую стратегию антикапиталистического движения.

На этом фоне появление, начиная с конца 70-х гг., основных работ Антонио (Тони) Негри, конструирующего новые концепты и сильные абстракции, можно рассматривать как обновление философской составляющей марксизма. Сама биография Негри воссоздает потерянное уже у франкфуртских марксистов единсгво мысли и политического действия, заставляя вспомнить о другом известном итальянском марксисте, Антонио Грамши. «Негри никогда не хотел быть просто теоретиком; его теория, его интерпретации неотделимы от некоторого типа практической классовой борьбы» (Ж. Делёз). Жизнь Негри с ее жесткой политической фактурой не может быть вынесена за скобки ради академической респектабельности его сложных теоретических работ; ее динамика позволяет уловить их мощную витально-патетическую составляющую.

В 70-е гг. Негри был связан с движением итальянской разновидности автономистского марксизма, «operaismo». Основным моментом практики и теоретизирования операистов был отказ от принципа внешней организации, ставка на силу самих эксплуатируемых в непосредственном столкновении с какапиталомм, исключающем посредничество любой «авангардной партийной структуры. Уже в этих практических установках автономистов на имманентность борьбы можно увидеть прообраз позднейших теоретических анализов Негри. В ранней книге «Маркс после Маркса» (1979) Негри предпринимает опыт сильной интерпретации фрагмента «Grundrisse», который идейно предшествует концепции «Капитала». Основное смещение, проводимое Негри, состоит в перетолковании политэкономических категорий этой работы в политическом ключе: это акцент на властных отношениях капиталистического доминирования и форме субъективности труда - той самой мощи сопротивления трудящихся, что прокламирует operaismo. Выведенная Марксом известная закономерность - тенденция к понижению нормы прибыли - непосредственно «говорит о восстании живого труда против власти прибыли». Когда капиталист в течение рабочего дня стремится уменьшить количество необходимого труда (требуемого для воспроизводства рабочей силы), поднимая тем самым уровень эксплуатации, он сталкивается с «силой, которая все менее охотно ему подчиняется, демонстрируя все меньшую способность к сжатию». Столкнувшись с этим пределом и вынужденная учитывать сопротивление пролетариата, эксплуатация становится более косвенной и экстенсивной, «всеобъемлющим социальным отношением», распространяясь за пределы фабрики и начиная пронизывать все социальное пространство. Определение общественных потребностей, качество развлечений, организация семейных отношений, образы достойной жизни - все это включается в стоимость рабочей силы, а значит, и в круговорот эксплуатации. Для подкрепления своей аргументации Негри использует известную уже Марксу оппозицию формального/реального подчинения труда капиталу; он говорит о том, что формальное подчинение (юридически-рыночный механизм купли-продажи рабочей силы) уступает место реальному подчинению, командному контролю капитала, который пронизывает всю ткань социальности, просачиваясь в мельчайшие аспекты повседневной жизни. При переходе от жесткого дисциплинарного фордизма к инспирированной теорией Кейнса практике регулятивного воздействия государства на экономику и общество капитал социализируется («social capital») и тем самым становится формой власти, что исторически совпадает с позднекапиталистической фазой welfare state, когда капитал берет на себя функцию общественного воспроизводства.

Пересечения теории социализированной эксплуатации Негри и анализа «микрофизики власти», который в то же десятилетие разворачивал М. Фуко, очевидны. Основное методологическое правило Фуко - анализировать власть как имманентность - переносится на анализ капитала. Как мы попытаемся показать далее, если этот ранний текст Негри двигается параллельно логике Фуко, хотя и находится в ином концептуальном пространстве, то в «Империи» с фукианскими допущениями анализа власти производится операция, которая, вопреки декларациям, очень напоминает диалектическую.

2. СПИНОЗА ПРОТИВ ГЕГЕЛЯ

Онтологическая форма субъективности живого труда, сопротивляющегося доминированию капитала, ее суверенная сила, становится одной из основных проблем теоретической работы Негри. Философским ключом к исследованию субъективности современного труда для Негри становится «подрывная» интерпретация Спинозы, осуществленная в книге «Дикая аномалия». В марксистской мысли значение Спинозы обосновал Луи Альтюссер, считавший его - а не Гегеля - философским предшественником Маркса. Для Альтюссера «философия Спинозы была беспрецедентной теоретической революцией в истории философии, возможно, величайшей философской революцией во все времена». Концепция «структурной причинности» способа производства у Альтюссера стала секуляризированной версией тезиса Спинозы о боге как о causa immanens, имманентной причине: общественная структура целиком существует в своих «эффектах»; в эту конфигурацию невозможно ввести род дуалистического противопоставления с его дальнейшей диалектизацией. Спиноза становится опорной фигурой для антигегелевского марксизма, в русле которого двигается Негри. Сильное влияние на возникновение спинозистского ренессанса - второго после открытия Спинозы в эпоху романтизма -оказал Жиль Делёз, посвятивший этому мыслителю две книги. Делёз разворачивает многоплановую тему имманентизма Спинозы, а также различение понятий могущества, мощи (potentia) и власти (potestas), важное для Негри. Делёз виталистски описывает имманентность как царство избыточной жизни, сингулярных сил, уклоняющихся от любых форм реактивного диалектического опосредования: «...жизнь, которая живет, не отталкиваясь от потребностей, не основываясь на средствах и целях, но которая берет свое начало в творчестве, в продуктивности, в мощи, опираясь на причины и аффекты».

Отталкиваясь от прочтения Спинозы Альтюссером и Делёзом, Негри усиливает, концептуализирует три важных для него момента.

1. Утверждение имманентности как возможности мышления и практики, альтернативных всеобщему диалектическому опосредованию, которое является идеологией становления структур национального суверенитета, носящих «трансцендентный» характер. Для Негри Спиноза - «чудовищная аномалия». В век зарождения буржуазной идеологии и государства Спиноза открывает альтернативный способ мышления и практики, недиалектический путь общественной организации и освобождения, который противостоит вектору Гоббс-Руссо-Гегель. Концепция Спинозы - «дикая» концепция, отвергающая любой предустановленный порядок, любую внешнюю организацию и утверждающая бытие, непрерывно и непосредственно преобразуемое конститутивным процессом в имманентном поле сил.

2. Здесь у Негри впервые появляется термин «множество», который Спиноза использует в «Богословско-политическом трактате» и неоконченном «Политическом трактате» (multitude, расплывчато передаваемое в русском переводе Спинозы как «народные массы»). В тексте трактатов multitude не получает подробной концептуальной разработки, Спиноза упоминает лишь о «могуществе множеств» (potentia multitudinis). «Дикий» спинозизм создает возможность для радикально демократического видения общественного строя, конституируемого коллективной практикой и желанием как выражением имманентной жизни. Симптоматичным в классической философии было отторжение концептуального мотива multitude, особенно у Гоббса с его понятием «народа». Как замечает итальянский теоретик Паоло Вирно (Paolo Virno), Гоббс ненавидел терминологию Спинозы. Он определял множество как опасное политическое единство, сопротивляющееся власти и никогда не входящее в сколько-нибудь устойчивые соглашения с нею. «Когда происходит восстание против государства, - писал он, - подданные суть множество, которое противостоит народу».

3. В своем прочтении Спинозы Негри также заимствует различие могущества (силы, способности) и власти (potentia/potestas), уже в современном развороте противопоставляя власти социализированной эксплуатации силу включенных в производство субъективностей. Эта «учредительная власть» multitude - коллективная способность создавать и трансформировать социальные и политические структуры, манифестированная в эпоху революций Нового времени, - отличается от «pouvoir constituent», представления о народном суверенитете, вошедшего позднее в правовой дискурс благодаря Руссо.

Спиноза представляет для Гегеля проблему, и Негри прослеживает ее развертывание в своем комментарии к гегелевской интерпретации субстанции, модуса и времени. Модусы субстанции у Спинозы даны непосредственно, что, по Гегелю, исключает негативность как основу любой определенности. В таком случае мир модусов - это мир абстрактных неопределенностей, в котором отсутствует различие. Модусы растворяются в своеобразной «диспропорции». Эта неопределенность мира модусов подспудно становится некой целостностью конститутивных неопределенностей самого бытия. Иначе говоря, само бытие у Спинозы, заключает Негри, оказывается неопределенным и никогда не может быть снято, приведено в диалектическое движение. Спинозианское время также не контролируется диалектикой. Это время неопределенной (indefinite) длительности - «усилие, которым каждая вещь стремится сохранить себя в своем бытии». В структуру этого усилия невозможно включить конечное время, поскольку пределы существования вещи заданы исключительно внешней причиной: их нет в ее сущности. Единичные вещи, похоже, предстают как силы, продуцирующие (удерживающие) неопределенные длительности настоящего, которые уклоняются от внешней им гегелевской «меры», образуя поле «безмерного», не репрезентируемого в трансцендентном поле.

3. ИММАНЕНЦИЯ И СУВЕРЕНИТЕТ

Этот онтологический анализ выступает как инструмент исследования (пост)современного процесса капиталистического производства. Согласно классической логике, если товарный обмен эквивалентен, невозможно понять, как растет стоимость. Из чего следует, что анализ должен быть перенесен в сферу производства, где рабочая сила также выступает как товар. Рабочая сила производит больше, чем она стоит капиталисту, и прибавочная стоимость определяется количеством времени, превышающим время производства стоимости, эквивалентной заработной плате. Для того чтобы определить это количественно, необходима общая временная единица, которой может быть измерена рабочая сила, т.е. простая единица абстрактного труда. Различные пропорции, благодаря которым конкретный труд приводится к труду простому, определяются внеэкономическим - общественным - процессом, проистекающим за спиной у работников. Здесь начинается концептуальная интервенция Негри, который говорит о том, что Маркс пытается редуцировать сложные материальные, качественные элементы, являющиеся частью жизни современных трудящихся (борьба, антагонизм, аффекты, изобретения, трансформации как часть современного интеллектуально-насыщенного труда), к внешним ей, этой жизни, статичным единицам. Подобные определения, возможно, были применимы к конвейерному труду. Но теперь, когда, по мысли Негри, реальное подчинение вытеснило формальное и изменился сам характер труда (коммуникация, аффекты, знание, интеллект как элементы производительных сил), у фабрики нет «внешнего» как некой однородной временной шкалы. Время труда несводимо к опосредованному гегелевскому процессу - это система неопределенных длительностей, не контролируемых обычной мерой. Скажем, «дедлайн» сдачи некоего проекта - интеллектуального продукта - задается неопределенной длительностью, производимой сложной композицией сил. Все эквиваленции и стоимости теряют основание, становясь эффектом произвола, или простого насилия. В мире, онтология которого стала скорее спинозистской, чем гегелевской, труд и форма его субъективности, множество, разворачиваются в пространстве «безмерного».

Итак, в традиционной схеме «производительные силы -производственные отношения» акцент ставился на отношениях, приходящих извне - отношениях трансцендентных, вступавших в диалектическую связь с производительными силами. Производственные отношения продолжают неявно мыслиться в новоевропейской логике и идеологии как форма всеобщего, как унифицирующая репрезентация, скрывая при этом план множества продуктивных единичностей труда. Точнее, Негри прибегает здесь к принятому в современной теории термину «сингулярность». В отличие от диалектического схематизма, где единичное соотнесено со всеобщим через процесс медиации, сингулярное выведено из этого соотношения, оно автономно. Это высвобождение сингулярностей из формы всеобщей тотализующей репрезентации (народ, нация, класс, масса - об этом далее) одновременно высвобождает продуктивность сингулярностей, образующих сложный ансамбль постоянно пребывающих в становлении «диких», не прирученных механизмами легитимной репрезентации производительных сил.

В более абстрактном плане анализ спинозизма является опорой для анализа онтологических эпох Нового времени, которые характеризуются особыми отношениями между политикой и метафизикой. Начиная с эпохи Ренессанса «революционный план имманенции» установился как плоскость, на которой «реализуются силы сингулярного, где истина нового человечества определена исторически, технически и идеологически. Благодаря самому факту того, что не может быть более никакого внешнего опосредования, сингулярное предстает в виде множества». Революция имманенции в этой эпической схеме заканчивается «Термидором». Просвещение оказывается эпохой реакции, временем сооружения другой машины - «трансцендентального аппарата», «способного дисциплинировать множество формально свободных субъектов, подчинить себе идею имманентного, не воспроизводя абсолютного дуализма средневековой культуры». Начиная с Декарта возникают все более утонченные схемы посредничества и репрезентации (философский бог, который не лжет), восстанавливающие трансцендентность в ослабленной форме. В политике этому соответствует формирование концепций естественного права и суверенитета, а также трансформация множеств в унифицированную репрезентацию «народа» в национальном государстве. Здесь интересна следующая параллель. В интерпретации Карла Шмитта, увязывающего историческую последовательность теологических представлений и конструирование концепций суверенитета, переход к принципу народного суверенитета означал «устранение всех теистических и трансцендентных представлений и образование новой идеи легитимности». Негри, для которого ссылки на «право-консервативного» мыслителя Шмитта являются деликатным моментом, обязан ему, как и многие другие современные теоретики, идеей соотнесения планов имманентного/трансцендентного, как форм обобщенной онто-теологии, с развитием форм суверенитета и политической репрезентации. Скрытая контроверза Негри-Шмитт состоит в том, что Шмитт, по крайней мере в отношении XIX в., полагает полное торжество «философии имманентности»; Негри же считает, что и в конструкции национального, постмонархического государства сохраняется «контрреволюционное» господство трансцендентного. Можно было бы сказать, что Шмитту необходимо возвращение трансценденции - в форме чистого решения суверена-диктатора, аналогом которого выступает «чудо» божественного вмешательства. Для Негри спинозистская «абсолютная демократия» (концепт из незавершенного «Политического трактата») может быть достигнута лишь в имманентной самоорганизации множества -ансамбле, очищенном от репрезентации и сопровождающих ее структур. Ее возможность коренится в самом труде, в его коллективном характере (co-operation), где, по выражению Негри, и проявляется сама «творческая сила бытия».

4. КОНЦЕПТУАЛЬНАЯ СТРУКТУРА

Негри определяет множество как «понятие имманенции», как «ансамбль сингулярностей». В политической мысли онтологическая реальность множества была объектом двойного идеологического смещения. «Множества» - рассматриваемые в теориях естественного права как опасные проявления хаоса или войны, которые должны быть приведены к гражданскому состоянию, - либо инкорпорируются в понятие народа как трансцендентного конституционного суверена национальных государств, либо растворяются в негативно оцениваемом представлении о «массах», массовом обществе, механически собранном из индивидов, задействованных в серийном производстве. В этом смысле массы являются коррелятом капитала, как народ - частью системы трансцендентного суверенитета, которая натурализируется идеологией, приписывающей народу и его этническому модусу - нации - некие естественные качества. Народ репрезентирует единство, множества находятся вне репрезентации; народ образует социальное тело, тогда как множество - скорее «плоть жизни», ее могущество. Массы традиционно описываются как иррациональные силы, опасные в силу своей манипулируемости, множества же являются активным, организованным социальным агентом. Понятие множества устраняет шантаж «страха масс», «тирании большинства», с помощью которого нас принуждают к принятию рабства. «В противоположность этому теория множества требует, чтобы субъекты говорили от своего имени, ее предмет - нерепрезентируемые сингулярности, а не индивиды-собственники. Множество является классовым концептом, поскольку сингулярности продуктивны и включены в структуры трудовой организации. С темпоральной точки зрения, они эксплуатируются в процессе производства через «диспозитив меры», с пространственной - в общем социальном поле как поле кооперации. Но множество отличается и от понятия общественного класса. Капитализм Нового времени разделяет множество на классы по критериям распределения богатства, выстраивающимся вдоль линий разделения общественного труда. Сам концепт рабочего класса ограничен как с позиций производства, включая только индустриальных рабочих, так и с позиций общественной кооперации, охватывая лишь небольшую группу общественных работников - то, что раньше называлось «рабочей аристократией». Закон стоимости распространяется на рабочий класс как собственников рабочей силы: поскольку трудящиеся выступают индивидами-собственниками, а не сингулярностями, их труд измерим. Негри считает, что современное понятие пролетариата необходимо изменить, включив в него не только рабочий класс, но и «всех тех, кто находится в подчиненном положении, подвергается эксплуатации и трудится под властью капитала».

Множества обнаруживаются как концептуальная возможность в силу двойного «онтологического» поворота, в ходе которого диспозитив меры превратился в проблему (постсовременная эксплуатация множеств не поддается измерению), а труд становится все более интеллектуальным и «аматериальным», аффективным, коммуникативным. Множество определяется с точки зрения спинозистской «мощи» (potentia): это пробуждающийся в эпоху постсовременности «революционный монстр», Гаргантюа и Пантагрюэль, показавшие радость и полноту имманентной жизни. «Сегодня нам нужны новые гиганты и новые монстры, - слагает свой гимн Негри, - которые могут соединить природу и историю, труд и политику, искусство и изобретение, чтобы показать новые силы, данные человеку с появлением всеобщего интеллекта, гегемонии нематериального труда, показать новые абстрактные энергии и практики множеств». Определение множества как «плоти жизни» позволяет Негри ввести в концепцию множества понятие «плоти» М. Мерло-Понти. Мерло-Понти определяет плоть как античный философский «элемент», или «стихию», бытия. Первичная материя множества - это плоть, т.е. общая субстанция активной жизни, в которой тело и интеллект совпадают и друг от друга неотделимы; однако, в отличие от Мерло-Понти, это не некая статичная феноменологическая данность - она определяется как производство. Единство множества - не трансцендентно-диалектическое, это единство коллективной практики жизни. Материалистически множество определяется также, как имя ансамбля физических тел. Но и каждое тело также является множеством: «Пересекая множество, скрещивая множество с множеством, тела смешиваются, мутируют, гибридизируются; они подобны морским волнам, пребывая в вечном движении и изменении». Этот смысловой элемент направлен против новоевропейской «метафизики индивидуальности» -тело не может быть одно. Отрицая множество, конституирующee тело, эта метафизика отрицает множество как множество тел которые захвачены пространством эксплуатации, где их калечат, истощают, разрушают.

Негри развивает онтологию множества как онтологию общности (the common). Опыт общности, исключающий эксплуатацию и насилие приказа, представляется основанием и предпосылкой любого проявления человеческой продуктивности. Общность как своего рода субстанция дана через следующие модусы: «языковое бытие», «бытие как производство субъективности», «биополитическое бытие». Язык - это первичная среда учреждения общности: «Когда живой труд и язык встречаются и определяют себя в качестве онтологической машины, воплощается тот опыт, который основывает общность». В своей реконструкции материализма Негри отказывается от трансцендирующего «понятия», обращаясь к номиналистической традиции: когда знак относится к одной вещи, это имя, когда ко многим одновременно - это «общее имя» (common name) для множества сингулярностей. Производя общие имена - через событие именования в конкретном времени и телесно-материальном контексте (kairos), - производят и общие вещи, умножая бытие сингулярностей. Язык как праксис не является просто формой выражения; это форма производства, модус бытия как общности. В общности языка разворачивается производство субъективности, т.е. потребностей, аффектов, мыслей, желаний и действий. «Биополитический» модус означает воспроизводство общности как таковой, воссоединение множества языковых актов и производства жизни. Освобождение возможно только в результате Развития множества как общности, его самоутверждения как социального тела сингулярностей. Онтологии общности Негри близко понимание «сообщества» Ж.-Л. Нанси, который говорит об «автаркии имманентности» в качестве его условия и о сингулярностях, его образующих. Однако для Нанси проблематична «основа коммунистического идеала», состоящего в том, что «человеческие существа определяется как производители, и в фундаментальном плане - как производители своей собственной сущности в форме труда или работы». С точки зрения Негри можно было бы сказать, что «имманентность», по сути, и означает производство, или конституирующую силу, без чего «праздные», слабые сингулярности могут стать лишь объектом господства, если уже не являются скрытым его выражением.

5. МНОЖЕСТВО И ИМПЕРИЯ

«Империя» А. Негри и М. Хардта (2000) является сейчас активно читаемой поп-книгой, определенно выходящей за рамки сугубо академической теории, учитывая ее стремление стать еще и политическим событием, т.е. практическим действием. Авторы восхищаются тандемом Делёз-Гваттари, участники которого рассматривали свои книги 70-х как «машины», «наборы инструментов», производящие этический эффект экзистенциального вовлечения в «не-фашистскую жизнь» (М. Фуко). При этом Негри - сложный, эшелонированный мыслитель (предпосылки его мысли мы постарались по возможности реконструировать), а книга, написанная им совместно с Хардтом, с ее обилием ссылок и незатухающей полемикой, выступает настоящей междисциплинарной энциклопедией современных теорий. «Империя» предлагает, безусловно, очень дерзкий «большой нарратив» - horrible dictu, чуть ли не «первый великий теоретический синтез нового тысячелетия», как размашисто прорекламировал ее Ф. Джеймисон, да и сам ее резонанс в эпоху постструктуралистской микроскопии, отмечает Негри, весьма симптоматичен. Текст выполнен как многоуровневая панорама анализов разной степени сложности: от политико-метафизической «революции имманентного» в новоевропейской истории до открытия множества; от биополитического производства до марксистского анализа империализма, мирового рынка, постколониальных исследований и негритыода; от истории идей международного права до разбора Американской конституции. Мы в основном проследим общую линию этой книги, касающуюся понятия множества.

Авторы предлагают провоцирующее «общее имя» для нашего исторического момента. «Империя» обозначает новую форму глобального суверенитета со своими органами власти, порядками иерархий и политической стратегией «вмешательства во имя универсальных ценностей». При этом национальный суверенитет не исчезает - скорее государства скрытым образом меняют свои функции, встраиваясь в разные уровни власти мировой «имперской машины». Она образует ряд страт: на высшем уровне располагается государство-гегемон США, "семерка" развитых держав; на среднем - транснациональные корпорации и большинство национальных государств; на нижнем - различные институты, представляющие глобальное гражданское общество (ООН, масс-медиа, неправительственные международные организации гуманитарного толка).

Как мы уже отмечали, Негри следует в русле анализа «микрофизики» и «биополитики» власти, предложенных в 70-е гг. М. Фуко и дополненных концепцией «общества контроля» Ж. Делёза. Утверждается лишь, что у Фуко отсутствует анализ политэкономических подструктур, и постсовременный капитализм обозначается как «биополитическое производство» Дальнейший ход связан с почти диалектической фигурой, что не очень вяжется с имманентистской методологией Негри-Хардта. Если Фуко, по сути, отрицал значимость «системы Суверен-Закон», этой «юридическо-дискурсивной» надстройки современного государства, лишь маскирующей капиллярную ткань микро-дисциплины и контроля со стороны некой позитивной власти, поддерживающей и производящей не что иное, как жизнь, - то Негри, напротив, считает, что за нынешней очевидностью биополитики скрывается некая новая форма суверенитета, смутные контуры которой обрисовываются подобно грозовым тучам над нашими головами. Впрочем, эта метафора не вполне точна. Имперский суверенитет абсолютно имманентен, он не «над» нами, а среди нас - в отличие от суверенитета национального государства, который охватывает все более нарастающий кризис. Национальные государства, прежде всего США, сами подчиняются имперскому порядку. Этот тезис также напоминает фукианскую ревизию Маркса, когда Фуко говорил о том, что господствующий класс подчиняется биополитической власти в первую очередь.

Наиболее очевидным проявлением имперской власти на данный момент является «гуманитарная интервенция», постоянно сдвигающая границы Империи. Сначала на проблемной территории национального суверенитета в игру вступает передовой отряд «морального вмешательства»: всевозможные неправительственные организации и международные СМИ вроде CNN, которые занимаются символическим производством «врага Империи» - он конструируется как сила, подрывающая универсальные ценности. Экономически логика вмешательства заключается в навязывании рынка, который подчинен финансовой системе Империи (МВФ, клубы кредиторов). Затем может возникнуть ситуация прямого военного вмешательства: война объявляется от имени всего «свободного мира», т.е. новый суверенитет не локализован в национальном государстве (например, в США - они лишь занимают привилегированное положение), и право на объявление войны является классическим признаком манифестации суверенитета.

Именно поэтому, кажется, авторы выбрали имя «Империя» для обозначения глобальной ситуации. Уже у древнеримского историка Полибия империя понималась как политическая субстанция, непрерывно расширяющая свои границы. Однако в отличие от древнего, постсовременный имперский суверенитет не локализован в некой трансцендентном центре, он дискретен и виртуален, хотя эффекты его действия вполне реальны, более того - у него нет внешней границы. Его инфраструктура - имманентное «биополитическое производство» позднего капитализма, которое не нуждается в устаревшей логике трансцендентного суверенитета государя или народа, ибо полагается на средства всепроникающего контроля; капитал полностью реализует потенциал своих отношений с государством. Общество контроля и виртуальный наднациональный суверенитет образуют политическую конструкцию постсовременности. Административными технологиями Империи являются: включение (в противовес старому исключению), дифференциация (в противоположность прежней дисциплинарной унификации) и управление (как постоянная обратная связь). Империя включает всех независимо от расы, национальности, происхождения. С другой стороны, она постоянно производит мелкие различия, вариации, которыми стремится заменить прежние ключевые антагонизмы.

Множества в этой системе занимают центральное место -они непосредственно противостоят Империи. В отличие от прежних политических порядков, они не находятся в диалектическом противоборстве: и множества, и Империя расположены в глобальном плане имманенции. В структуре производства капитал и рабочая сила также неопосредованы - они находятся в прямой конфронтации друг с другом. Современный труд все более интеллектуализируется, орудием работника становится его собственный мозг. Капитал оказывается чистым «паразитом», поскольку он не вмешивается в процесс труда, не инвестирует в орудия производства, а лишь захватывает произведенную стоимость[37]. Империя зависима от множеств, она образуется как реакция на их высвобождение в революциях XX в.: это «перевернутый образ множеств» - она так же имманентна и гетерогенна.

С этими базовыми условиями Негри и Хардт связывают перспективу освобождения. Множества самодостаточны, автономны, им не нужно искать внешние средства для того, чтобы стать политическим субъектом; Империя, построенная по тому же принципу имманентности и различия, не может полностью удержать и связать их могущество. Восстановление жизни, некогда открытой имманентности, авторы называют «гуманизмом после смерти человека», отказом от трансцендентного образа Человека, который также встроен в аппарат захвата, контролируя наши возможности. Трансформации, связанные с угасанием трансцендентного образа человека, Негри называет «антропологическим исходом» (exodus), не исключая и отказа от прежних телесных форм, которые ассоциируются со старыми формами власти и подавления. Масштабные миграционные потоки современного мира тоже служат разновидностью «исхода» и манифестацией пробуждающейся силы подвижных в своей основе множеств. В этой связи Негри и Хардт говорят о необходимости формирования «материальной мифологии разума» как мифологии «Града Земного» - противостоящей старому августинианскому «Граду Божьему», - символической и образной артикуляции, выражающей онтологию множества, организующей ее силу и дающей ей телеологию."

6. МЕРЦАЮЩИЕ КОНЦЕПТЫ, ОПАСНЫЕ СИЛЫ

Идея «мифологии» в левом политическом поле не нова - мы можем указать на ее происхождение. Вспомним о принципах итальянского автономизма, интуиции которого разделяет Негри. Автономизм наследует анархизму и анархо-синдикализму - в том виде, в котором он сформировался в XIX - начале XX в. Бакунин и Сорель исходили из имманентной жизни рабочих, из специфики их собственных средств борьбы, их прямого действия: стачки, саботаж. Если партия - трансценденция пролетариата – строит рациональные структуры репрезентации классовых интересов и целей борьбы, то Сорель настаивает на необходимости «великого мифа» (вера во всеобщую стачку, эсхатология всеобщей катастрофы), который воодушевляет трудящиеся массы на великое моральное решение и революционное насилие. Миф о великой стачке рождается не усилиями интеллектуалов - он имманентен рабочим, выражая их автономную витальную силу. Текст «Империи» проникнут воодушевляющим сорелевским визионизмом: великий миф о борьбе с имперскими армиями, «Star Wars» левой политической философии.
При всей плотности философского и исторического контекста, который Негри выстраивает вокруг «множества», последнее, пожалуй, пока остается скорее «мерцающим» концептом, или, как говорят Негри-Хардт, «проектом», «операциональным понятием». Ведь множество рассматривается не только как хорошо сделанный спекулятивный концепт, но и как некий инструмент анализа и изменения реальности позднего капитализма. Однако мы не можем, выглянув в окно, сказать: «Вот они, множества». Мы увидим, например, неорганизованную толпу, или буржуа, или «представителей среднего класса» со всеми знаками их социальной принадлежности. Если Маркс уже мог пользоваться образами буржуа и пролетария, которые были сконструированы в художественной литературе XIX в. -всеми презираемой филистерской фигуры, с одной стороны, и униженного человеческого состояния, предмета сочувствия, с другой, - то мы не можем сказать того же о множестве (в отличие от массы, для который кинематограф XX в., по замечанию Беньямина, стал своеобразным зеркалом).

Интересной манифестацией множеств может оказаться флэш-моб - одно из недавних явлений, получивших большой резонанс в силу своей новизны. Это движение началось с книги Говарда Рейнгольда «Умная толпа», где автор обосновывает значение новых технологий для организации сообществ. Рейнгольд называет новые эффекты мгновенного организованного появления толпы «роением» (swarming). Участники флэш-моба (но также, например, и участники альтерглобалистских сражений в Сиэтле), используя современные средства коммуникации, выступают как организованный социальный агент; это не иррациональная масса или толпа, а эфемерные собрания «сингулярностей», которые наслаждаются силой новых эффектов организации и сотрудничества, используя их для достижения своих политических целей. В этом смысле флэш-моббовское коммьюнити и действия «умной толпы» вполне соответствуют определениям множества и могут рассматриваться как один из симптомов исторического пробуждения этого «революционного монстра»; но точно так же и как его пародийное воплощение, указывающие на известную способность власти перехватывать сопротивляющиеся силы.

Занимаясь переделкой понятий, критической работой по освобождению их от следов трансценденции, Негри неким обратным ходом мифологизирует современную общественную материю, утверждая значимость ее отдельных элементов (сетевая организация и интеллектуальная насыщенность одного из сегментов труда, политическая практика интервенции и т.д.). Концепты Империи и множества, выполняя свои теоретические функции, одновременно предстают нарративными персонажами научно-фантастического эпоса. Возможно, для того чтобы стать фигурой политики, множеству и в самом деле не хватает символической репрезентации, его «великий миф» пока остается не более чем интеллектуальной конструкцией. Но не следует забывать и о том, что анархо-синдикалистский мифологический пафос, на философском уровне выражающийся в прославлении имманенции и могущества жизни, находится в опасной близости к «темной стороне силы», если говорить незамысловатым языком персонажей «Звездных войн». Например, стоит помнить о том, что Муссолини в начале своего пути был не кем иным, как анархо-синдикалистом.

* * *

Вспомним напоследок об автономистском политическом ангажементе Негри. Важно отметить, что постструктурализм влияние которого очевидно в его текстах, «работает» не простс в силу некой общей «актуальности». Политически он крайне близок автономистстким принципам. Как признается сам Негри в беседе с Данило Золо, он «омыл свое платье в Сене, скрестив свой операистский марксизм с французской постструктуралистской перспективой».

Для Негри центральным стало осознание того, что операизм не был провинциальным феноменом. Именно через этот канал марксизм оказался интегрирован в постструктуралистские аналитические методологии изнутри, а не внешним образом - через реапроприацию влияния самого постструктурализма, скажем, на американский контекст. Как саркастически замечает Негри, было так радостно осознавать, что «классовая борьба, mutatis mutandis, управляла [постструктуралистской] мыслью!»

Из этого можно сделать весьма эвристические выводы. Если Альтюссер, вводя Спинозу в марксистский контекст в период доминирования структурализма, делает марксизм вновь интересным для поклонников «означающих» и «означаемых», то Негри проделывает то же самое уже в другом интеллектуальном климате, извлекая спинозианский витализм (potentia) и идею multitudo, близкие постструктуралистским концептуальным мотивам «сил», «множественности» и «сингулярности». Инициированные постструктурализмом анафемы Марксу, звучавшие в начале 70-х (в основном от теоретиков второго эшелона): Маркс репрессивен, тоталитарен, слишком «макроскопичен» перед лицом вдруг открывшейся микроскопии и всеобщей работы различения, - выглядят как пародийное психоаналитическое «отрицание». Уже в 90-е происходит возвращение вытесненного: Ж. Делёз задумывает книгу «Величие Маркса», Ж. Деррида выпускает «Spectres de Marx» и другие тексты. Но должны ли мы думать, здесь и сейчас, что только этот устойчивый остаток, переживший критику - имманентность жизни, производительных сил и борьба за их автономию, раскрываемые в книге Негри, - является главным в «Марксе после Маркса»? Не оказывается ли то «слепое пятно», которое просвечивает сквозь ткань различия, дном нового глаза, открывающего нам Маркса, — и это открытие возможно без всякого проникновения через «черный вход», без всяких кавычек, в которых хоронили это имя?"
http://socialistica..../p/penzin_1.htm

Продолжение следует

#22 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 878 сообщений

Отправлено 30 Сентябрь 2014 - 10:32

2)Статья Самир Амин «Империя» и «Множество»:

"От переводчика. Книга Майкла Хардта и Антонио Негри «Империя», этот прогремевший несколько лет назад манифест идейной капитуляции и политического ренегатства, этот «белый флаг» в области теории, неоднократно освещалась на страницах Лефт.ру. Достаточно лишь вспомнить статьи Антона Баумгартена, Джона Беллами Фостера, Джеймса Петраса, Атилио Борона и Кайзера Созе. Тем временем, у Хардта и Негри вышла новая работа под названием «Множество». Если «Империя» была посвящена доказательству тезиса о «постимпериалистическом» характере нашей эпохи и бессмысленности антиимпериализма, то «Множество» прямо оппонирует другому теоретическому положению марксизма, учению о классовой борьбе. Критике этих двух книг и стоящей за ними политической традиции американского либерализма и посвящена эта статья выдающегося египетского социолога-марксиста Самира Амина.

Мне же хотелось бы отметить ту неразрывную связь, которая существует между непониманием сущности империализма и неспособностью к адекватному классовому анализу. И чтобы убедиться в этом, можно посмотреть не только на Хардта и Негри, но и на не менее печальной пример значительной части нашей левой, так и не сумевшей совместить эти элементы марксистского понимания социальной реальности.

Постимпериалистическая Империя или новая экспансия империализма?

Майкл Хардт и Антонио Негри выбрали для нынешней глобальной системы название «Империя». Выбор этого термина связан с их стремлением отделить его главные характеристики от того, что определяет сущность «империализма». Империализм в этом определении сведен к чисто политическому измерению, то есть к распространению формальной власти государства за его границы, и империализм таким образом смешивается с колониализмом. Отсюда следует, что колониализм больше не существует, равно как и империализм. Эта ложная посылка соответствует американскому идеологическому дискурсу, согласно которому, Соединенные Штаты, в отличие от европейских государств, никогда не принимали форму колониальной империи для своей выгоды, и не могли быть «империалистическими» (впрочем, Буш напоминает нам, что времена меняются). Традиция исторического материализма предлагает совершенно другой анализ современного мира, сосредотачивающийся на определении условий для накопления капитала, в особенности, в его господствующих секторах. Расширенный на глобальный уровень, этот анализ дает нам возможность раскрыть механизмы возникновения поляризации богатства и власти и создать политическую экономию империализма.

Хардт и Негри намеренно игнорируют все работы, написанные в этом русле, не только марксистами, но и другими школами политической экономии. Вместо этого, они используют легализм Мориса Дюверже или вульгарную политологию в духе англо-саксонского эмпиризма. Их «империализм» становится общей характеристикой, которой в разные эпохи и в разных регионах были наделены различные «империи», такие, как Римская, Оттоманская, Британская, Французская колониальная, Австро-Венгерская, Российская и Советская. Неизбежный крах этих империй связан с «общими причинами». Это гораздо ближе к поверхностной журналистике, чем к серьезному пониманию истории. И вновь, они потворствуют нынешней моде (после «падения Берлинской стены»).

Несомненно, что эволюция капитализма и мировой системы в ХХ веке была связана с качественными изменениями во всех сферах. Но совсем другое – подчиняться господствующей идеологии, согласно которой «научная и технологическая» революция приведет, сама по себе, к созданию новых форм экономического и политического управления планетой, которые «перерастут» современные, связанные с защитой «национальных интересов», что, более того, будет «позитивно». Эта идеология основывается на серьезных упрощениях. Господствующие сектора капитала действительно действуют в транснациональном пространстве мирового капитализма, но контроль над этими секторами остается в руках финансовых групп с четкой национальной привязкой (то есть, базирующихся в США или Великобритании или Германии, а не просто «Европе», не существующей на этом уровне). Более того, экономическое воспроизводство системы, сегодня, как и вчера, немыслимо без параллельного осуществления «политики», ее корректирующей. Капиталистическая экономика нигде не существует без государства, кроме как в идеологической и пустой вульгате либерализма. До сих пор не существует транснационального, «мирового» государства. Настоящие проблемы, ускользающие от господствующего дискурса глобализации, связаны с противоречием между логикой глобализированного накопления господствующими секторами капитализма центра («олигополиями») и «политикой» системы.

Система Хардта и Негри, названная привлекательно звучащим термином «Империя», исходит из наивного видения глобализации, предлагаемого господствующим дискурсом. Согласно этому видению, транснационализация уничтожила империализм и сопутствующие ему конфликты, заменив его системой, в которой центр находится нигде и везде одновременно. Противопоставление центра и периферии, определяющее отношения империализма, удалось «перерасти». Здесь Хардт и Негри используют банальности, согласно которым есть «Первый мир» богатства в Третьем мире и «Третий мир» бедности – в Первом, так что нет причин для противопоставления Первого и Третьего миров, как таковых. Конечно, богатство и бедность присутствуют в Индии, как и в США, поскольку мы до сих пор живем в классовых обществах, интегрированных в мировой капитализм. Значит ли это, что социальные формации Индии и США одинаковы? Значит ли это, что не имеет значения активная роль в изменении мира, которую играют одни, и пассивная роль других, которые могут только «приспосабливаться» к требованиям глобализированной системы? В действительности, это различие сейчас более важно, чем когда-либо. В ранней фазе современной истории (1945 – 1980-е гг.) отношения между империалистическими и подчиненными странами складывались таким образом, что на повестке дня стояло «развитие» периферий, оставляющее им возможность участия в активном преобразовании мира. Сегодня эти отношения драматическим образом изменились в пользу господствующего капитала. «Развитие» исчезло из языка, будучи заменено «преобразованием». Иными словами, нынешняя мировая система («Империя»), является империалистической не в меньшей, а в большей мере, чем ее предшественница!

Хардт и Негри поняли бы это, если бы приняли во внимание, что пишут представители господствующего капитала. Немыслимо, но этого они так и не сделали. Однако, значительная часть американского истэблишмента (демократы и республиканцы) не скрывают целей своих планов: монополизировать доступ к природным ресурсам планеты, чтобы продолжать свой расточительный образ жизни, даже во вред остальным народам; предотвратить появление любой крупной или средней силы, которая смогла бы сопротивляться порядкам, навязываемым Вашингтоном; достигнуть этих целей путем военного контроля планеты.

Хардт и Негри просто приняли на веру современный дискурс, согласно которому «национализм» и «коммунизм» потерпели сокрушительное поражение, возвращение глобализированного либерализма – это объективный процесс, а «неэффективные» элементы системы, если они и есть, должны быть исправлены изнутри нее, а не через сопротивление системе. Поэтому нетрудно понять причины, по которым Негри стал на службу атлантистской Европе и призвал поддержать ультра-либеральный проект конституции, на который повлиял Вашингтон. Но настоящая история «национализма» и «коммунизма» не имеет ничего общего с тем, что говорит либеральная пропаганда. Социальные трансформации, вдохновленные национализмом и коммунизмом за тридцать лет государства всеобщего благоденствия западных социальных демократий, в странах реально существующего социализма и в опыте радикального националистического популизма в Третьем мире заставили капитал приспосабливаться к социальным требованиям, проистекающим из его собственного господства и отбрасывающим назад амбиции империализма. Эти трансформации были значительными и, главным образом, позитивными, несмотря на недостаточно радикальный характер данных проектов. (Временное) возвращение либерализма, ставшее возможным из-за эрозии и краха этих проектов, - это не «шаг назад», это тупик.

Настоящие вопросы о современном мире можно поставить только отбросив либеральный дискурс Хардта и Негри. На эти вопросы возникают важные и, конечно, несходные ответы, в том числе и с точки зрения обновленного исторического материализма, который Хардт и Негри игнорируют. Я дам небольшой набросок предположений, которые я сформулировал по этому вопросу. В прошлом, империализм представлял собой постоянный конфликт между различными империалистическими государствами. Растущая централизация олигополистического капитала привела к становлению «коллективного» империализма триады (США, Европа и Япония). С этой точки зрения, господствующие сектора капитала имеют общие интересы по управлению своими прибылями в новой империалистической системе. Но объединенное политическое управление этой системы противоречит множественности государств. Противоречия внутри триады связаны не с различием интересов господствующих олигополистических капиталов, но с различием интересов, представляемых государствами. Я бы суммировал это противоречие так: экономика объединяет партнеров по экономической системе, политика разделяет государства.

Множество – создание демократии или воспроизводство гегемонии капитала?

Либеральная идеология, специфическая для капитализма, ставит индивида на первый план. Не важно, что во время своего исторического возникновения, данный индивид обязан был быть образованным человеком с собственностью, буржуа, способным, как следствие, свободно использовать Разум. Это был безусловный прорыв к освобождению. Как движение за пределы капитала, социализм не может рассматриваться как возвращение к прошлому, отрицание индивида. Буржуазная демократия, несмотря на ее ограниченность рамками капитализма, не «формальна», а реальна, даже с учетом ее незавершенности. Социализм будет демократическим, или его не будет вообще. Но эту фразу необходимо дополнить: прогресс демократии не состоится, если не поставить капитализм под сомнение. Демократия и социальный прогресс неразделимы. Реально существующие социализмы прошлого не принимали это во внимание, думая, что они могут достигнуть прогресса без демократии, или с такой же демократией, как в самом капитализме. Но также необходимо добавить, что огромное множество защитников демократии сегодня не более требовательны, думая, что демократия возможна без социального прогресса, не ставя под сомнение принципы капитализма. Переросли ли Хардт и Негри этих защитников либеральной демократии?

Индивидуалистская основа либеральной идеологии рассматривает индивида как субъекта истории. Это утверждение ложно как для ранних систем (которые, как утверждает Просвещение, не знали индивида), так и для истории капитализма, системы, основанной на конфликте между классами, которые и являются настоящими субъектами в этой главе истории. Но индивид сможет стать субъектом истории в социалистическом будущем.

Хардт и Негри считают, что мы уже достигли того исторического перелома, когда классы (вместе с государствами и народами), больше не являются субъектами истории. Вместо этого, им становится индивид. Этот перелом приводит к формированию того, что они называют «множеством», определяемым как «тотальность продуктивных и творческих субъективностей».

Почему и как происходит этот перелом? Тексты Хардта и Негри становятся очень путаными, когда дело доходит до этих вопросов. Они говорят о переходе к «когнитивному капитализму» или появлении «нематериального производства», новом «сетевом» обществе и «детерриториализации». Они ссылаются на утверждения Фуко о переходе от дисциплинарного общества к обществу контроля. Все, что было сказано за последние тридцать лет, хорошо или плохо, как бы спорно или неясно не звучало, и как бы плоско и банально ни было, брошено Хардтом и Негри в топку будущего. Смешение нынешних интеллектуальных мод не приводит к убедительности. Одинаковость этих утверждений с работами Мануэля Кастельса о «сетевом обществе» или идеями Джереми Рифкина, Роберта Рейха и других американских популяризаторов заставляет поставить вопрос: что же нового и важного в этой мешанине идей?

Я предлагаю свою гипотезу для объяснения изобретения указанных «множеств». Наше время – это время поражения сильных движений, определивших облик ХХ века, - рабочего, социалистического и национально-освободительного. Потеря перспективы, наступающая за каждым поражением, ведет к эфемерному волнению и изобилию околотеоретических предложений, которые одновременно и легитимируют это беспокойство, и дают надежду, что оно и является «эффективным» средством для «преобразования мира» (даже без наличия такого желания). Можно дать только примерные новые формулировки, которые были бы непротиворечивы и эффективны, скорее предлагая дистанцироваться от прошлого, а не предлагали бы «повторить» его и включали бы в себя новые реалии, созданные социальной эволюцией во всех ее измерениях. Такой вклад, одновременно, спорный и разнообразный, конечно, существует. Хардта и Негри я сюда не включаю.

Предположения, выдвигаемые Хардтом и Негри, даже по своим формулировкам, свидетельствуют о тупике, в котором они оказались. Первое их предположение касается демократии, которая в первые в истории может стать реально возможной в глобальном масштабе. Более того, множество выступаетт в качестве силы, «творящей» демократию. Это удивительно наивная позиция. Движемся ли мы в этом направлении? Если не рассматривать поверхностные проявления (выборы), которые попросту служат укреплению либеральных сил (в частности, Вашингтона), демократия – необходимая и возможная – находится в кризисе. Она теряет свою легитимность перед лицом религиозного и этнического фундаментализма (я не могу рассматривать этнократические режимы бывшей Югославии как развитие демократии!). Когда выборы приводят к устранению одной клики (например, связанной с Россией) и заменяют ее на другую (финансируемую ЦРУ!) – это создание демократии или манипулируемый фарс? Разве развертывание империалистического проекта не ущемляет базовые демократические права в Соединенных Штатах? Разве либеральный консенсус в Европе, вокруг которого объединились основные силы правых и левых, не приводит к делегитимизации выборов? Хардт и Негри отвечают на эти вопросы молчанием.

Второе предположение касается «многообразия множеств». Но формы и содержание, определяющие (различные) компоненты множеств специфичны лишь настолько, насколько таковы силы, создающие или уничтожающие это многообразие. Основные противоречия проходят мимо книг Хардта и Негри. Например, нынешняя глобализация, согласно их работам, должна устранить «различия» между центрами и перифериями (иначе, глобализация будет и дальше оставаться империалистической). Реальный мир движется в совершенно противоположном направлении, выпячивая различия и выстраивая глобальный апартеид. Различия между локальными компонентам системы, о которых пишут Хардт и Негри (фактически, касаясь лишь обществ Северной Америки и Западной Европы), сами по себе имеют «различную» природу: есть, как в США, этнические или параэтнические «сообщества», есть неоднородные в религиозном или языковом плане регионы, есть, наконец (!), классы, которые стоило бы заново определить на основе трансформации социальных реалий! Даже когда все эти различия выстроены в месте, ничего больше не сказано. Как они связаны друг с другом в производстве, воспроизводстве и трансформации социальных систем? Невозможно ответить на эти фундаментальные вопросы, не принимая во внимание то, что я называю «политическими культурами». На этом поле некоторые люди тоже сделали серьезный вклад. Конечно, он может быть спорным, но его нельзя игнорировать. Хардт и Негри не добавили в подтверждение своих идей ничего.

Утверждение, что индивид – это субъект истории, а множество – созидающая сила демократического проекта, - это «идеалистическая» выдумка. Оно допускает, что в мире идей может состояться переворот без трансформации реальных социальных отношений. Я не настаиваю, что идеи – это всегда пассивное отражение реальности. Я разработал противоположную точку зрения, настаивающую на признании автономности «этапов». Идеи могут опережать свое время. В данном случае вопрос касается не этих общих предпосылок. Он касается модных ныне постмодернистских идей (включая и идеи самих Хардта и Негри). Опережают ли они свое время? Или это лишь наивное, путанное и противоречивое отражение реальности момента, момента поражения, от которого еще не удалось отойти? В этих условиях «множества» могут стать основополагающей реальностью нерешительного и расчлененного «многообразия». Они могут выглядеть как «реальная сила» (например, сильное большинство на выборах). Но это не более, чем эфемерная и обреченная на уход со сцены противоречивая структура, как это всегда бывает в истории. В ближайшие годы страница «множеств» будет перевернута, как стало с операизмом в 1970-х гг. и по тем же самым причинам: фиксации на частном и эфемерном, как отмечает Атилио Борон в книге «Империя и империализм» (Zed Books, 2005).

Политическая культура, стоящая за спиной Хардта и Негри – это американский либерализм. Эта политическая культура рассматривает Американскую революцию и конституцию, принятую в то время, как определяющую точку, с которой начинается современная эра. Ханна Арендт, источник вдохновения для Хардта и Негри, писала, что эта революция открыла эру «безграничного похода за политической свободой». Сегодня, возникновение множеств, созидающей силы демократии, «впервые возможной в мировом масштабе», означает (позитивную) победу «американизации мира».

Присяга на верность американскому либерализму, естественно, совмещается с пренебрежением к историческим путям других народов, в частности, «старой Европы», как сформулировала Ханна Арендт, когда противопоставила Американскую революцию «ограниченной борьбе против бедности и неравенства», к которой она сводит Французскую революцию. В эпоху Холодной войны были очернены все великие революции современности (Французская, Русская и Китайская). Согласно американской либеральной риторике, они с самого начала несли на себе первородный грех «тоталитаризма», и это утверждение стало наконечником копья контрреволюции после Второй Мировой войны. То, что выжила «американская модель», чьи революция и конституция не ставили под сомнение необходимость капиталистического развития, обусловило отречение от исторического наследия революций, сделавших это (начиная с якобинской радикализации Французской революции). Осуждение Французской революции (Франсуа Фурэ), банальный антисоветизм и обвинения в адрес маоизма стали одними из главных основ этой революции в политической культуре.

И вновь Хардт и Негри молчат. Они систематически игнорируют всю критическую литературу (значительная часть которой, между тем, написана в США) об Американской революции, которая уже давно показала, что конституция США была создана для исключения возможности народных волнений. В этом плане она действительно преуспела, став предметом зависти европейских реакционеров, которым этого так и не удалось (Жискар д’Эстен сказал, что ультра-либеральный проект европейской конституции был «столь же хорош», как американская конституция!).

«Стремления» множеств, представленные как сила, творящая будущее, сводятся совсем к немногому: свободе, в особенности, в отношении миграции, и праву на социально гарантированный доход. В своем безусловном стремлении не выходить за рамки американского либерализма, проект игнорирует все, что может рассматриваться как наследие рабочего и социалистического движения, в частности, равенство полностью отрицается политической культурой Соединенных Штатов. Сложно поверить в потенциал преобразований, который несет возникающее глобальное (и европейское) гражданство, когда существующая политика лишает гражданство его действенности.

Создание настоящей альтернативы современной системе глобализированного либерального капитализма нуждается в других требованиях, в частности, признании огромного множества потребностей и устремлений народных классов мира. На самом деле, Хардт и Негри очень слабо представляют себе общества периферии (85 % населения Земли). Их никогда не интересовали дебаты о тактике и стратегии построения демократической и прогрессивной альтернативы, которая была бы эффективной в конкретных и специфических условиях разных стран и регионов. Позволит ли «демократия», продвигаемая вмешательством США, выйти за пределы фарса выборов, подобных украинским, например? Можно ли сводить права «бедных», то есть народов планеты, к праву на «эмиграцию» на богатый Запад? Социально гарантированный доход – вполне обоснованное требование. Но можно ли быть столь наивным, чтобы верить, что его принятие уничтожит капиталистические отношения, позволяющие капиталу нанимать труд (и, как следствие, эксплуатировать и угнетать его)?

Сведение субъектов истории к «индивидам» и совокупностям таких индивидов в рамках «множества» подменяет собой действительные вопросы, касающиеся реконструкции субъектов истории, адекватных вызовам нашей эпохи. Можно назвать много важных работ, противопоставив их молчанию Хардта и Негри. Несомненно, исторические социализмы и коммунизмы стремились свести главный субъект современной истории к «рабочему классу». Более того, этот упрек можно предъявить и «рабочизму» Негри. Напротив, я предлагаю анализ субъекта истории как совокупности различных социальных блоков, способных, в рамках последовательных фаз народной борьбы, преобразовывать общественные отношения в пользу угнетенных классов и народов.

В настоящее время, принять вызов – значит говорить о создании демократических, народных и национальных гегемонистических блоков, способных преодолеть силу, представленную как империалистическими, так и компрадорскими гегемонистическими блоками. Создание таких блоков происходит в конкретных условиях, которые очень сильно отличаются в разных странах, как что общей модели (в духе «множеств» или еще каком-либо) не существует. С этой точки зрения, сочетание демократических достижений и социального прогресса будет частью длительного перехода к мировому социализму, вместе с утверждением автономии народов, наций и государств, которая даст возможность заменить многосторонней глобализацией одностроннюю глобализацию, навязываемую господствующим капиталом (которую приветствует «Империя»!) и, таким образом, постепенно уничтожить империалистическую систему. Продолжение полемики по этим реальным вопросам намного важнее, чем обсуждение того, чем могли бы быть «множества».
Равнозначна ли вызову политическая культура «Империи» и «Множества»?

Мода наших дней - «культурализм», видение человечества, основанное на существовании неизменяемых культур, в частности, религиозных и этнических. Развитие «коммунитаризма» и призыв вспомнить «мультикультурализм» - продукты этого видения истории. Традиция исторического материализма предполагает совсем другой подход, который пытается совместить различные формы современной классовой борьбы с формами и условиями положения различных народов в рамках системы глобализированного капитализма. Анализ, учитывающий эти вопросы, дает возможность понять различные исторические пути, пройденные разными народами, и определить специфику противоречий, существующих внутри этих обществ и в глобальном масштабе. Этот анализ строится вокруг того, что я называю формированием политических культур разных народов современного мира.

Вопрос, который я здесь поднимаю, касается и политической культуры, к которой относятся работы Хардта и Негри. Идут ли они в русле историко-материалистической традиции или культурализма? В моей книге «Либеральный вирус» (Monthly Review Press, 2004) я предположил два пути формирования политических культур: «европейский» и «американский». Я лишь кратко подытожу мои аргументы.

Формирование политической культуры европейского континента – это продукт последовательных определяющих моментов: Просвещения и изобретения «современности»; Французской Революции; развития рабочего и социалистического движения и возникновения марксизма; Русской Революции. Эта последовательность «левых» прорывов, конечно, не означает, что они определяют сегодняшнее политическое управление в Европе. Но они сформировали на континенте контраст правого и левого. Триумф контрреволюции привел к реставрациям (после Французской и Русской Революций), отходу от секуляризма, компромисам с аристократией и церковью и вызовам либеральной демократии. Он привел к широкой поддержке империалистических проектов господствующего капитала и, в результате этого, к мобилизации шовинистических националистических идеологий, которые переживали свой наибольший расцвет в 1914 г.

Последовательность моментов, определивших политическую культуру США, совершенно иная. Это: утверждение в Новой Англии анти-Просвещенческих протестантских сект; контроль над Американской Революцией со стороны колониальной буржуазии, в частности, ее господствующей рабовладельческой фракции; альянс народа с этой буржуазией, основанный на экспансии, приведшей к геноциду индейцев; последовательные волны иммиграций, которые привели к фрустрации вызревания социалистического политического сознания и заменивших его «коммунитаризмом». Эта последовательность событий отмечена постоянным доминированием правых, что сделало США идеальной страной для развертывания капитализма.

Сегодня одна из главных битв, которые определят будущее человечества, - это борьба вокруг «американизации» Европы. Ее цель – разрушение европейского политического и культурного наследия и замещение его господствующим в США. В этом состоит ультрареакционная точка зрения господствующих политических сил сегодняшней Европы и она нашла свое блестящее выражение в проекте европейской конституции. Вторая битва – это битва между «Севером» господствующего капитала и «Югом», 85 % человечества, ставшими жертвами империалистического проекта Триады. Хардт и Негри игнорируют ставки в этих решающих битвах.

Их болезненная хвала американской «демократии» сильно контрастирует с критическими работами об американском обществе, которые отрицаются из-за их антиамериканизма (По отношению к кому? Американскому истэблишменту?). Я процитирую здесь только книгу «Правая или неправая Америка: анатомия американского национализма» (Oxford University Press, 2004) Анатоля Ливена, чьи выводы во многом совпадают с моими, несмотря на наши различные идеологические и научные исходные позиции. Ливен привязывает американскую демократическую традицию (реальности, которой никто не отрицает) с обскурантистскими истоками страны, которые продолжились и воспроизводились в последующих волнах иммиграции. Американское общество в этом плане больше напоминает Пакистан, чем Великобританию. Далее, политическая культура США – это продукт завоевания Запада (что приводит к рассмотрению других народов как «краснокожих», которые имеют право на жизнь только в том случае, если они не являются помехой для США). Новый империалистический проект американского правящего класса предполагает дублирование агрессивного национализма, который становится господствующей идеологией, вызывая сравнение с Европой 1914 г., а не с современной Европой. В каждом аспекте, США не «впереди» «старой Европы», а на столетие позади. Вот почему американскую модель приветствуют правые и, к сожалению, некоторые сегменты левой, включая Хардта и Негри, побежденных империализмом.

В этих двух тезисах, «Империи» («империализм устарел») и «Множества» («индивид стал субъектом истории»), Хардт и Негри демонстрируют свою покорность. Для них нет альтернативы замещения тупика нынешней фазы капиталистического развития. С ним можно бороться только интегрировавшись в него. Это – идеология нашего периода поражения, периода, который до сих пор не преодолен. Это идеология социал-демократии, побежденной либерализмом, европейцев, побежденных атлантизмом. Ренессанс левой, достойной этого имени, способной вдохновить и осуществить прогресс ради блага людей, требует радикального разрыва с этой идеологией.

Перевод Юрия Дергунова"
http://left.ru/2006/5/amin139.phtml

Критика Негри- Атилио А. Борон "Империя и марксистская теория империализма"- http://left.ru/2004/10/boron109.html

#23 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 878 сообщений

Отправлено 01 Октябрь 2014 - 12:00

Еще одно своеобразное направление - "теория зависимого развития".

Глава "Концепции зависимости, или зависимого развития" из книги Ю.Семенова "Философия истории":

"2.9.1. Предыстория — концепции империализма

Современный мир как единое целое, в котором группа развитых европейских держав господствует на всеми остальными социоисторическими организмами, впервые предстал в теориях империализма, созданных в начале XX в.

Первой была работа Джона Аткинсона Гобсона (1858—1940) «Империализм. Исследование» (1902; русск. перевод: Харьков, 1918; Л., 1927). В книге рисуется картина территориальной экспансии европейских держав, а также США, и установления их господства над всем остальным миром. Под маской осуществления цивилизаторской миссии идет ограбление колониальных и зависимых стран. Автор допускает, что в конечном результате возникнет объединение западных государств, которое целиком будет жить за счет народов остального мира. Таким образом, Дж. Гобсон предугадал появление того, что впоследствии получило названия ультраимпериализма и что стало реальностью в наши дни.

Вместе с такого рода союзом возникнет «чудовищная опасность паразитизма Запада». «Этот паразитизм, — пишет Дж. Гобсон, - породит группа промышленно-развитых народов, чьи высшие классы, собрав богатую дань с Азии и Африки, будут держать под своей властью огромные массы покорных им наймитов, не занятых уже в земледелии и промышленности, а исполняющих личные услуги и второстепенную работу в производственных предприятиях, подчиненных контролю новой финансовой аристократии». Этот паразитарный империализм, который воспроизвел бы многие черты позднейшей Римской империи, будет всячески маскировать свою сущность. «Но природу, — пишет Дж. Гобсон, — не обманешь; законы ее действуют всюду, они обрекают паразита на атрофию, на вымирание и полнейшее исчезновение, — этих законов не избежать ни народам, ни отдельным организмам».

Теория империализма была в последующем разработана Рудольфом Гильфердингом (1877 — 1941) в книге «Финансовый капитал» (1910; послед. русск. изд: М., 1959), Николаем Ивановичем Бухариным (1888 —1938) в работе «Мировое хозяйство и империализм» (1915; послед. изд. в книге: Бухарин Н.И. Проблемы теории и практики социализма. М., 1989; значит. расшир. изд.: М., 1918; М.-Л., 1925 и др.) и Владимиром Ильичем Лениным (1870—1924) в труде «Империализм, как высшая стадия капитализма» (1916; изд. в 1917; Полн. собр. соч. Т. 27).

«Как доказано в этой книжке, — писал В.И. Ленин, — капитализм выделил теперь горстку (менее одной десятой доли населения страны, при самом «щедром» и преувеличенном расчете менее одной пятой) особенно богатых и могущественных государств, которые грабят — простой «стрижкой купонов» — весь мир». И еще: «...Империализм есть эксплуатация сотен миллионов зависимых наций малым числом богатейших наций».

Об эксплуатации кучкой западных стран всего остального мира много говорила Роза Люксембург (1871 — 1919) в своих работах «Накопление капитала» (1913; послед. русск. изд.: М., 1934) и «Введение в политическую экономию» (1912 — 1913; 1925; послед. русск. изд.: М., 1960).

«Таким образом, — писала она, характеризуя последние века мировой истории, — одна часть света за другой, а в каждой части света одна страна за другой, одна раса за другой попадают под господство капитала, но тем самым новые бессчетные миллионы людей подвергаются пролетаризации, порабощению, всем мукам необеспеченного существования, — одним словом, обнищанию. Образование капиталистического мирового хозяйства влечет за собой увеличение нужды, невыносимо тяжелого труда и все более растущей необеспеченности существования на всем земном шаре, которым соответствует накопление капитала в руках немногих. Капиталистическое мировое хозяйство все более означает подчинение всего человечества игу тяжелого труда, многочисленных лишений и страданий, при полном физическом и духовном вырождении, исключительно для целей капиталистического накопления».

Вообще, согласно взглядам Р. Люксембург, существование отсталых стран есть необходимое условия бытия капитализма как способа производства. С их исчезновением неминуемо исчезнет и капитализм.

Большое внимание выявление влияния колониальных и зависимых стран на развитие капитализма в странах Запада уделял в своих работах «Империализм» (1926), «Империализм и его критики» (1926) и «Империализм и кризисы» (М., 1930) немецкий социал-демократ Фриц Штернберг (1895 — 1963).


2.9.2. Концепции центра-периферии и периферийного капитализма (Р. Пребиш)

Концепции зависимости, или зависимого развития, были созданы первоначально на материалах Латинской Америки и лишь затем были распространены на весь «третий мир». Основы их были заложены выдающимся латиноамериканским экономистом Раулем Пребишем (1901 —1986). Р. Пребиш был не только профессором политэкономии, но и занимался практической работой. В 1925—1927 гг. он — заместитель директора Государственного департамента статистики Аргентины, в 1927—1930 гг. — директор Экономического института, в 1930—1933 гг. — помощник министра финансов, в в 1933—1935 гг. — экономический советник правительства, в 1935—1943 гг. — директор Центрального банка Аргентины. Именно в это время Р. Пребиш убедился в том, что неоклассические экономические концепции мало что дают, а чаще всего ничего не дают для понимания экономики как Аргентины, так всех вообще стран Латинской Америки.

С 1950 г. по 1963 г. Р. Пребиш был исполнительным секретарем Экономической комиссии ООН для Латинской Америки (испан. сокращ. — СЕПАЛ; русск. — ЭКЛА). Во время руководства СЕПАЛ (ЭКЛА) им была разработаны основы собственной экономической теории. Они были изложены в его труде «Экономическое развитие Латинской Америки и его главные проблемы» (1950). Основные постулаты этой концепции были приняты и развиты целой группой экономистов, работавших вместе с ним в СЕПАЛ. Это концептуальное направление получило название сепализма.

Главное в концепции Р. Пребиша состояло в том, что капиталистическая мировая экономика представляет собой единое целое, совершенно четко разграниченное на «центр», который включает в себя несколько высокоразвитых индустриальных держав («центров»), и «периферию», которую составляют в основном аграрные страны. Периферийные страны находятся в экономической зависимости от «центра» («центров»), что препятствует их развитие и обуславливает их отсталость. Важнейшая причина отсталости периферии — выкачивание центрами существенной части ее доходов.

С 1964 г. по 1969 г. Р. Пребиш — генеральный секретарь Конференции ООН по по торговле и развитию (ЮНКТАД). После завершения деятельности в центральном аппарате ООН он снова занялся теоретической разработкой экономических проблем Латинской Америки и «третьего мира» в целом. В 70-х годах им было создано несколько новых работ, которые были затем сведены в книгу «Периферийный капитализм: Кризис и трансформация» (1981; сокращ. русск. перевод: Периферийный капитализм: Есть ли ему альтернатива? М., 1992).

В этих работах в значительной степени под влиянием критики его первоначальной концепции со стороны более радикально настроенных исследователей (Т. Дус-Сантуса, P.M. Марини, Ф.Э. Кардозу и др.) она была обновлена и переросла в теорию «периферийного капитализма». Суть этой концепции в том, что периферийные страны, как и страны, составляющие центр, являются капиталистическими, но их капитализм качественно отличен от капитализма «центров». Он функционирует и развивается во многом по иным законам. Именно поэтому неоклассические экономические теории совершенно не пригодны для его анализа и понимания. Специфика периферийного капитализма определяет особый характер всего общества.

«Специфика периферии, — пишет Р. Пребиш, — проявляется во всем — в сфере техники и потребления, в производственной структуре, в уровне развития и демократизации, в системе землевладения и формирования излишка, в демографическом росте». Поэтому «рушится миф о том, что мы могли бы развиваться по образу и подобию центров». Развитие периферийного капитализма есть «воспроизводство обездоленности». «Система..., — подчеркивает автор, — исключает широкие массы населения, которые оказываются обреченными на прозябание на дне социальной структуры». Фактически периферийный капитализм представляет собой тупиковый вариант, не способный к сколько-нибудь существенному прогрессу. «Многолетние наблюдения за ходом событий, — подводит итоги Р. Пребиш, — убедили меня, что глубокие изъяны, свойственные латиноамериканскому капитализму, не могут быть преодолены в рамках существующей системы. Систему необходимо преобразовать».

Крупная фигура среди сепалистов — Селсу Фуртаду, который во время президентства Жоао Гуларта был министром экономического планирования Бразилии, а затем возглавлял департамент развития ЭКЛА. В своей книге «Развитие и недоразвитие» (1964) он характеризует экономику, возникшую в результате проникновения капитализма в регионы с некапиталистическим хозяйством, как гибридную, сочетающее капиталистической ядро с архаичной структурой.


2.9.3. Депендетизм (Т. Дус-Сантус, P.M. Марини)

Первоначальный вариант теории Р. Пребиша возник еще до краха линейно-стадиальных концепций модернизации. Другие концепции зависимости возникли во время кризиса последних — в 60-е годы.

Во второй половине этого десятилетия возникла и оформилась концепция, начало которой положил бразилец Теотониу Дус-Сантус (Дос Сантос), которому за революционную деятельность пришлось дважды бежать, спасаясь от расправы: первый раз в 1966 г. из Бразилии, где он был осужден военным трибуналом за «организацию мятежа», второй раз в 1974 г. из Чили после совершенного там генералом Аугусто Пиночетом военного переворота. Эта концепция получила название депендетизма (от исп. dependencia— зависимость).

Т. Дус-Сантус указывал, что истоки теории зависимости уходят к теории империализма, в частности к трудам В.И. Ленина. Но в новых условиях положения теории империализма должны быть расширены и переформулированы. Т. Дус-Сантус выступает с критикой теорий модернизации, которые он именует теориями развития (development). Главный их недостаток он видит в линейно-стадиальном их характере. «Историческое время, — пишет он, — не унилинеарно, и будущие общества не способы достигнуть стадий, к которым пришли общества в предшествующее время».

Но от идеи развития он при этом не отказывается. Он считает необходимым создание новых теорий развития, которые не сводили бы его к унилинейному переходу от обществ одного типа к обществам другого, которые рассматривала бы развитие в масштабах всего земного шара. Необходим учет взаимосвязей между конкретными обществами, а в нашу эпоху прежде всего существование зависимых обществ и зависимого развития.

Депендетисты упрекали сепалистов за то, что для них зависимость сводится к проблемам, возникающим в области внешней торговли периферийных стран, в то время как зависимость означает установление определенных пределов и возможностей развития зависимых обществ. «Мы видим, — писал Т. Дус-Сантус, — что зависимость — важнейшая черта социально-экономической системы слаборазвитых стран. Международное положение характеризуется растущей взаимосвязанностью национальных экономик в мировом масштабе при гегемонии одного или нескольких доминирующих центров, которые трансформируют это развития (зависимое — Ю.С.) в аккумулировании богатства и власти в свою пользу. В доминируемых странах такая ситуация имеет свой внутренний аспект. А этот внутренний аспект, между прочим, не выражается лишь проекцией внешних факторов. Обретается собственная манера -зависимый способ — участия в процессе развития мировой капиталистической экономики. Таким образом, зависимость есть специфический способ капиталистического производства в наших странах».

Так депендетисты вплотную подошли к идее, что в странах третьего мира существует иной капиталистический способ производства, чем в странах центра. Соответственно Т. Дус-Сантусом была поставлена задача исследования не просто особенностей эволюции зависимых стран, а создания «теории законов внутреннего развития» этих обществ. Эта идея была подвергнута резкой критике со стороны ряда марксистских ортодоксов, в частности руководителя коммунистической партии Уругвая Роднея Арисменди, заявившего, что концепция Дус-Сантуса не имеет ничего общего с марксизмом-ленинизмом. И так как подавляющее большинство депендетистов считало себя марксистами, то они, по крайне мере формально, отказались от этой идеи и стали говорить о специфической комбинации способов производства в Латинской Америке.

В процессе последующего развития этого направления один из депендетистов -бразилец Руй Мауро Марини создал концепцию «суперэксплуатации» трудящихся масс периферии в результате зависимости этих стран от центров.


2.9.4. Концепция зависимо-ассоциированного общества (Ф.Э. Кардозу, Э. Фалетто)

Несколько позднее депендетизма, но в тех же самых 60-х годах, возникла концепция зависимо-ассоциированного общества. Ее основные фигуры — Фернанду Энрике Кардозу (в 1994 — 2002 гг. — президент Бразилии) и чилиец Энцо Фалетто. Ф.Э. Кардозу первоначально примыкал к левореформистскому крылу сепалистов, возглавляемому С. Фуртаду. Затем он пришел к идее «субкапитализма» — деформированного капиталистического общества и затем зависимо-ассоциированного, или просто зависимого капитализма. Как и Т. Дус-Сантус, Ф. Кардозу связывал свою концепцию с теорией империализма, созданной Дж. Гобсоном и развитой В.И. Лениным. При этом он подчеркивал, что в нашу эпоху не только продолжают существовать старые, но возникли и новые формы зависимости периферийных экономик от центральных.

В его совместной с Э. Фалетто книге «Зависимость и развитие Латинской Америки. Опыт социологических интерпретаций» (1971; англ. перевод: 1978; русск. перевод: М., 2002) подвергается критике положение большинства теорий модернизации о том, что недоразвитые страны повторят путь, который уже прошли нынешние развитые государства. Для авторов совершенно очевидно, что «теоретические схемы, созданные на основе опыта формирования капитализма в современных развитых странах, мало полезны для понимания ситуации в странах Латинской Америки. Различны не только исторический момент, но и структурные условия развития и общества».

Недоразвитость латиноамериканских стран возникла в результате экспансии вначале торгового, а затем промышленного капитализма Запада и включения их в мировой рынок. «Историческая специфика ситуации недоразвития проистекает из отношений между «периферийными» и «центральными» обществами».

Но хотя авторы согласны с тем, что зависимые капиталистические экономики не идентичны центральными капиталистическими экономикам, они не ставят своей целью создать «теорию зависимого капитализма». Они полагают, что особых «законов движения» зависимой капиталистической экономики не существует. Нужно исследовать специфику действия общих законов капитализма в зависимых странах. Поэтому они предпочитают говорить не о «категории», или «теории» зависимости, а о «ситуации зависимости». В отличие от ряда сторонников теорий зависимости, которые полагали, что зависимость исключает экономический прогресс периферийных стран, Ф. Кардозу не считал зависимость и экономический прогресс взаимоисключающими явлениями.


2.9.5. Концепция капитализма субразвития (А. Агиляр)

Во второй половине 60-х годов в Мексике возникла еще одна школа экономистов и социологов, разрабатывавшая проблемы зависимости. Самая крупная фигура среди этих ученых — Алонсо Агиляр Монтоверде. Им была создана концепция капитализма субразвития. Говоря о Латинской Америке, он писал, что «капитализм не развивается здесь по классическому европейскому образцу. Наши страны никогда не знали «совершенства» в функционировании рынка, никогда не проявлялся здесь процесс, который провел бы их от классического сберегательства и свободной конкуренции к «экономическому процветанию» или «обществу благоденствия», как характеризуют иные авторы стадию, достигнутую крупными индустриальными государствами Запада». Говоря о «модификации» законов капитализма в латиноамериканском общества, А. Агиляр в то же время не принимает идею особого периферийно-капиталистического способа производства.


2.9.6. Латинская Америка как родина концепций зависимого развития и периферийного капитализма

Создание концепции зависимого развития и периферийного капитализма первоначально как теории развития стран Латинской Америки совершенно не случайно. Прежде всего это связано с тем, что почти все эти страны еще в первые десятилетия XIX в. перестали быть колониями. Формально они давно уже были политически независимыми, полностью суверенными государствами. Но на деле все они в течение более чем сотни лет были во многом существенно зависимыми от ряда держав Запада, прежде всего США. И концепции зависимости возникли как ответ на естественно возникавший вопрос о природе этой зависимости. Эта зависимость была прежде всего экономической, с неизбежностью порождавшей зависимость и политическую.

Создатели и приверженцы теорий империализма не могли не видеть различия между капитализмом западных стран и капитализмом в колониях, полуколониях и прочих зависимых странах. Но оно трактовалось ими в основном как различие между капитализмом развитым, созревшим, безраздельно господствующим в стране и капитализмом еще возникающим, формирующимся еще не подчинившим себе прочие общественно-экономические уклады. В отношении стран Азии и особенно Африки южнее Сахары это было во многом справедливо не только тогда, но и в более позднее время. Но только не в отношении стран Латинской Америки. Во всяком случае в середине XX в. латиноамериканский капитализм явно уже не был ранним. Он был там не формирующимся, а вполне сложившимся и при этом господствующим способом производства. Страны Латинской Америки были к тому времени безусловно капиталистическими социоисторическими организмами, но при этом иными, чем государства Запада. В Латинской Америке существовал сложившийся, зрелый капитализм, но существенно иной чем, на Западе. Именно это и обусловило создание латиноамериканскими экономистами концепции периферийного капитализма.

В Азии и особенно в Африке даже после Второй мировой войны главной проблемой были отношениям между метрополиями и колониями. И только тогда, когда страны этих двух частей света окончательно освободились от колониальной зависимости, для них на первый план вышли понятия центра и периферии мировой капиталистической системы. И тогда в концепциях зависимого развития окончательно оформилось понятие о центре. В концепции зависимого развития в ее применении к Латинской Америке под центром прежде всего понимались США. Когда эти концепции стали разрабатываться на материале всего «третьего мира» под центром стали понимать систему, включающую в себя страны Западной Европы, США и Канаду, а затем и Японию.


2.9.7. Разработка концепции зависимости западными экономистами

Не в столь явной форме концепции зависимого развития стали разрабатываться и на Западе. Началось это еще до 60-х годов. Одним из первых был уже упоминавшийся шведский экономист Г. Мюрдаль. В работе «Мировая экономика. Проблемы и перспективы» (1956; русск. перевод: М., 1958) он подчеркивал, что весь несоветский мир представляет собой интегрированное экономическое целое. И этот несоветский мир есть не что иное, как классовое общество в международном масштабе. Жители развитых стран образуют «высший класс». «В своей основе, — писал Г. Мюрдаль, -различие между странами имеют черты сходства с различиями между классами внутри нации, если иметь в виду классы, как они существовали до того, как началось их быстрое размывание в связи с процессом национальной интеграции в наших современных государствах благоденствия. В этом смысле большая часть остального человечества образует низший класс наций, а ряд наций находятся в положении промежуточного слоя людей. В сущности, учитывая уровень жизни людей в этих странах, можно сказать, что термин «пролетариат» был бы более уместен при таком сравнении в международном масштабе, чем когда-либо, или во всяком случае, чем теперь внутри любой из развитых стран. Великое пробуждение отсталых стран постепенно пробуждает среди их народов классовое сознание, без которого общественная группировка является аморфной и разъединенной».

Американский экономист Пол Баран (1910 — 1964), как и Г. Мюрдаль, не пользовался терминами «центр» и «периферия». Но он так же как, и Г. Мюрдаль, пришел к выводам, сходным с идеей Р. Пребиша. В своей работе «Политическая экономия роста» (1957; русск. перевод: К экономической теории общественного развития. М., 1960) он говорил, что система современного капитализма состоит из двух секторов, один из которых образуют высокоразвитые страны, а другой — слаборазвитые. Отсталость третьего мира — неизбежное следствие развития мировой капиталистической системы хозяйства. Высокоразвитые страны эксплуатируют слаборазвитые и тем препятствуют их развитию. «Именно в слаборазвитых странах, — писал П. Баран, — ярко бросается в глаза та главная и часто не принимаемая во внимание черта нашей эпохи, что капиталистическая система, бывшая некогда мощным двигателем экономического развития, превратилась в не менее внушительное препятствие на пути прогресса человечества».

И Г. Мюрдаль, и П. Баран, фактически разделяя идеи зависимости, сами так свои взгляды не характеризовали. И в какой-то степени такая позиция присуща многим западным экономистам. Так, например, англичанин В. Джордж в книге «Богатство, бедность и голод: Мировая перспектива» (1988) даже прямо открещивается от теорий зависимости. Но это не мешает ему излагать взгляды, лежащие в их русле. «В конечном счете, — пишет он, — последствия разнообразных сложных взаимоотношений между развитыми и развивающимися странам являются фактором, усугубляющим существующее в мире неравенство. Этими взаимоотношениями, а не внутренними причинами объясняется в первую очередь бедность «третьего мира».


2.9.8. Концепции альтернативного развития, опоры на собственные силы и нового международного экономического порядка

Разработка концепций зависимого развития в иных, кроме Латинской Америки, частях «третьего мира» началась позднее. Для ученых и практиков Азии и Африки не было нужды доказывать существование зависимости их стран от центра. Это было уже показано латиноамериканцами, которые довольно детально раскрыли и механизмы этой зависимости. Поэтому азиатские и африканские специалисты занимались главным образом вопросом о том, какими способами избавиться от этой зависимости, какую политику нужно проводить, чтобы обеспечить прогресс своих стран, что сказалось и в названиях вырабатываемых ими концепций.

Одной из них была концепция альтернативного развития, которую разрабатывали индиец Р. Котхари, бангладешец А. Рахман, индонезиец Соеджатмоко, ланкиец П. Вигнараджа, египтянин И.С. Абдулла и многие другие другие исследователи, в том числе и из Латинской Америки (Э. Отейсу).

Другой была концепция опоры на собственные силы, которая была четко сформулирована на III конференции неприсоединившихся государств в Лусаке (1970). Между двумя названными концепциями нет принципиальной разницы. Поэтому многие из тех, что примыкали к первой, затем участвовали в разработке второй. Ее обосновывали и развивали ученые из Бангладеша (А. Рахман, В. Хак), Индии (А.К. Багчи, Н. Мехта), Шри-Ланка (П. Вигнараджа), африканский экономист Дж. Омо-Фадака.

Наконец, можно упомянуть концепцию нового международного экономического порядка, которая в общих чертах была сформулирована на IV конференции глав государств и правительств неприсоединившихся стран в Алжире (1973).

Среди исследователей проблем зависимости, представляющих страны Азии и Африки, особо выделяется директор Африканского института ООН по экономическому развитию и планированию в Дакаре (Сенегал) Самир Амин, который в последующем стал сторонником мир-системного подхода. Его перу принадлежит множество статей и книг, среди которых можно отметить монографии «Накопление в мировом масштабе. Критика теории недоразвитости» (1970; 1974) и «Неравное развитие. Очерк социальных формаций периферийного капитализма» (1973; 1976).


2.9.9. Критика концепций зависимости апологетами капитализма

Современные апологеты капитализма всегда стремились опровергнуть концепции зависимости. Билл Уоррен в книге «Империализм: Пионер капитализма» (1980) назвал теории зависимости «национальной мифологией» и заявил, что под воздействием западного капитализма происходит стремительное развитие ранее отсталых стран. Питер Бергер в книге «Капиталистическая революция. 50 тезисов о процветании, равенстве и свободе» (1986; русск. перевод: М., 1994), всячески передергивая факты и цифры, пытался доказать, что несмотря на отдельные недостатки, страны «третьего мира» и живут не так уж плохо, а главное — успешно развиваются.

Нет никакой необходимости специально опровергать этих авторов. Достаточно сослаться хотя бы на книгу профессора Нью-Йоркского университета Микаэля П. Тодаро «Экономическое развитие» (5thedn., 1993; русск. перевод: М., 1997), которая вот уже два десятилетия используется в качестве учебного пособия по экономике третьего мира во многих странах мира. Содержащиеся в ней данные говорят сами за себя.

В качестве опровержения концепции зависимости П. Бергер ссылается на пример экономического развития четырех «азиатских тигров»: Южной Кореи, Тайваня, Гонконга и Сингапура. Также поступает и Петр Штомпка в книге «Социология социальных изменений» (1993; русск. перевод: М., 1996). Само по себе это не довод: и сторонники концепции зависимости не исключают, что отдельные страны могут вырваться из отсталости. Но в конце 1997 г. начался финансовый кризис, который до основания потряс экономику не только четырех «азиатских тигров», но и т.н. «новых индустриальных стран» Азии: Таиланда, Малайзии, Индонезии. Похоже, что сбывается предсказание С. Амина, который еще в 1991 г. писал, что в общей «перспективе «новые индустриальные страны», представляют собой не полупериферию, стоящую на пути превращения в новые центры, а подлинную периферию завтрашнего дня»."
http://scepsis.ru/li...1085.html#2.9.9


Кстати небезинтересная статья одного из приверженцев данной теории Пол Баран "Ответственность интеллектуала"- http://www.scepsis.r...ry/id_2606.html

#24 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 878 сообщений

Отправлено 02 Октябрь 2014 - 11:59

"Аналитический марксизм" и его представители, в частности Эрик Олин Райт.

1)Выдержка из главы "Классы после классиков" книги Радаев В.В., Шкаратан О.И. "Социальная стратификация":

"Аналитический марксизм (Джон Ремер и др.) Характерная особенность аналитического марксизма — более позднего течения, выплеснувшегося на дискуссионную арену в 80-е годы, — проявилась в готовности его приверженцев, отказавшихся от цитирования сакральных «классических» текстов, вновь и вновь перекапывать слой методологических предпосылок, причем делая этот процесс достоянием общественности.

Одним из отцов-основателей этого теоретического направления стал Джон Ремер. В методологическом плане Ремер призывает к излечению от телеологической болезни марксизма и вообще освобождению от всякой диалектики — этой, по его выражению, «йоги марксизма», метода «ленивых телеологических рассуждений», (По этому же пути идет и такой испытанный теоретик как Ю. Эльстер). Аналитический марксизм, помимо прочего, пытается примирить марксистские доводы с предпосылками неоклассической теории, создать «марксизм рационального выбора» (« Rational Choice Marxism ») (за что впоследствии заслуживает упреки в «неорикардианстве»), «Аналитики», в первую очередь в лице Ремера, всерьез взялись за творческую переработку понятия эксплуатации, (От понятия этого многим марксистам, действительно, отказаться трудно, Некоторая расплывчатость компенсируется в нем богатством этических коннотаций со всеми намеками на несправедливость и угнетение).

Ремер предлагает свою общую теорию эксплуатации. Он оставляет в покое теорию стоимости и прибавочной стоимости и, почерпнув ряд понятий из арсенала теории игр, вводит в оборот «правила изъятия» (« rules of withdrawal »). «Сухой остаток» его рассуждений таков: эксплуатация одних групп другими происходит в том случае, если при условии выхода из данной экономической системы кто-то относительно выиграл бы, а кто-то проиграл. Наличие эксплуатации как основы классовых отношений, таким образом, определяется самой возможностью лучшего удела.

«Если члены группы (коалиции) могут выиграть от «выхода», то они являются эксплуатируемыми» 18 .

Конечно, нельзя не заметить, что в предлагаемых «играх в покидание» капитализма или социализма слишком много условности. Да и распределение доходов, выбираемое в качестве опоры, дает критерий довольно-таки поверхностный. В результате понимание эксплуатации растягивается до рамок чуть ли не всякого потенциально устранимого неравенства, расширяя и возможности конструирования новых классов.

В частности, Ремер пополняет арсенал понятиями «квалификационной» и «статусной» эксплуатации.

Пример творческой утилизации « withdrawal rules » дает впоследствии и Ф. Ван Парийс. Он выводит так называемую трудовую (« job ») эксплуатацию, осуществляемую работающими по отношению ко всем безработным, которые, безусловно, выиграли бы при условии уравнительного распределения работы, Не исключается и возможность формирования класса безработных как «класса-для-себя».

Свой вклад в «аналитический марксизм» висели Г. Коэн, П. Бреннер и ряд других исследователей. Но наиболее ярким его представителем, без сомнения, стал американец Э. Райт.

К новым классовым схемам (Эрик Олин Райт) Э. Райт берет на себя нелегкий труд вернуть «классу» значение центральной объясняющей категории. Для этого он поворачивается к теоретическим истокам и обозначает шесть основных ограничений (предпосылок), присущих всякой марксистской концепции классовой структуры, а именно:

-Классовая структура устанавливает пределы образованию классов, классовому сознанию и классовой борьбе.

-Классовая структура образует сущностные качественные линии социальной демаркации внутри исторических траекторий социальных изменений.

-Концепция класса есть концепция, трактующая отношения (« relational concept »).

-Определяющие классовый строй социальные отношения скорее внутренне антагонистичны, нежели носят симметричный характер.

-Объективной базой этих антагонистических интересов выступает эксплуатация.

-Фундаментальную основу эксплуатации следует искать в общественных отношениях производства. (С нашим описанием фактических предпосылок классовой теории марксизма в начале данной главы читатель эти шесть тезисов может сравнить сам).


В противовес традиционному марксизму, обычно занимавшемуся построением довольно абстрактных макроструктурных теорий, Райт объявляет своею задачей создание концепции классовой структуры на микроуровне при достаточно невысоком уровне абстракции (нечто вроде «теории среднего уровня»). Он также пытается отстаивать позитивистские позиции в противовес более типичным для марксизма взглядам на «практическую» природу знания ( practical knowledge ), заряженного духом борьбы и социальных преобразований 21 .

С оружием позитивизма он бесстрашно ступает на самое скользкое для марксистов место — объяснение и вписывание в теоретические конструкции довольно-таки «неудобных» средних слоев. Для этого вырабатывается его исходная концепция «противоречивых классовых расположений» ( contradictory class locations ). Если традиционный марксизм обычно придерживается принципа: «одно место в структуре — один класс», Райт помещает целый ряд «средних» групп сразу в две-три позиции (см. схему 1).

Изображение



«Для концепции, понимающей классы как отношения ( relational concept ), — указывает Райт, — положение классов суть их «позиции-внутриотношений» 22 .

Позиции групп А, Б и В, очерченные на схеме 1 пунктирными линиями, фиксируют искомые « contradictory class locations », коим должны соответствовать, но идейному замыслу, и специфические классовые стратегии.

В качестве теоретической подкладки Райт поначалу использует теории собственности и господства ( domination - centered concept ). Однако вскоре он видоизменяет свои позиции. При попытках операционализации понятия «автономии» Райт приходит к выводу, что оно слишком уж (не по-марксистски) «градационно». Нежелание заразиться веберовским духом от теории господства послужило дополнительным толчком для перехода от концепции «противоречивых классовых расположений» к концепции «многомерной эксплуатации».

Здесь Райт начинает модифицировать теорию Дж. Ромера и фиксирует три вида эксплуатации — эксплуатацию, основанную, соответственно, на собственности на средства производства, на организационной иерархии и на владении квалификационными дипломами ( credentials ).

Первая, по его мнению, более характерна для капитализма, вторая — для стэйтизма (госсоциализма), а третья — для (реального) социализма.

Последние два вида эксплуатации, возникающие из монопольного обладания современными менеджерами и экспертами организационными и квалификационными ресурсами ( organizational and skill assets ), п o мнению Райта, овеществляются в части их оплаты труда, носящей откровенно рентный характер. (Перед нами, таким образом, творческая замена старомарксистской теории «производительного и непроизводительного труда».) Заметим, что в отличие от Ромера, отводящего по одной форме эксплуатации на каждый способ производства, Райт предполагает при капитализме их одновременное сосуществование. При этом, объясняя до- и посткапиталистические системы, он вовсе игнорирует ромеровскую статусную эксплуатацию (и, возможно, зря). На этой обновленной базе Райт строит свою таблицу из 12 классов (см. схему 2).

Изображение


Затем Райт исследует связь положений всех этих классов с уровнем их доходов и структурой сознания, измеряемой через ряд полярных политических установок ( attitudes ). Причем, при всех различиях по странам и континентам, он эту связь находит.

И все же, несмотря на заслуживающую искреннего уважения попытку Э. Райта синтезировать марксистскую теорию эксплуатации и господства с эмпирическим анализом классовой структуры, его теоретические рассуждения (во многом заимствованные у Дж. Ремера) «зависают» несколько в стороне, а серьезный эмпирический анализ сползает в плоскость не столь притязательного градационного подхода.

Марксисты (Г. Карчеди и др.) также намекают Райту, что используемые им концепции носят распределительный и внеисторический характер, растут из «чужого» тела неорикардианской теории факторов производства.

Наконец, все более явным становится заимствование Райтом в пылу полемической борьбы веберовской проблематики и методологии. Это и переход на уровень индивидуального сознания, и важность формальной квалификации ( credentials ) для процессов классообразования, и проскальзывающие высказывания о роли карьерных траекторий как динамического аспекта классовых позиций. Множество точек соприкосновения сыграло, очевидно, не последнюю роль в провоцировании ожесточенной дискуссии Райта с неовеберианцами. К их наиболее заметным работам мы и намереваемся перейти."
http://sbiblio.com/b...ialnaja/02.aspx

2)Краткая статья из "Вики" и цитата:

Эрик Олин Райт (англ. Erik Olin Wright, родился в 1947, Беркли, Калифорния) — американский социолог, представитель аналитического марксизма. Исследователь социальной стратификации.
Его работа в основном с изучением социальных классов, и, в частности, с целью обеспечения обновления и разработке марксистской концепции класса, с тем чтобы марксистской и марксистско-исследователей, так использовать 'Класс', чтобы объяснить и прогнозирования народа материальные интересы, жил опытом, жилищные условия, доходы, организационные возможности и готовность участвовать в коллективных действиях, политических склонностей и т. д. Кроме того, он пытался разработать класса категории, что позволит исследователям сравнить и противопоставить классу структур и динамики различных передовых капиталистических и "пост-капиталистического общества.

Райт подчеркнул значение:

Контроля и исключения из доступа к экономико-производственных ресурсов.
Расположение в пределах производственных отношений.
Ёмкость рынка валютных отношений.
Дифференциальных контролировать доходы, получаемые от использования производственных ресурсов.
Дифференциальный контроль над работами усилия в определении 'Класс', но в то же старается учитывать положение экспертов, специалистов, менеджера и контролирующих работников, принимая вдохновение от Вебера счетов класса и класса анализа.

По мнению Райта, работников востребованных и после вознаграждение-inelastically поставляемый квалификации (из-за нехватки природных или социально построены и введенные ограничения на поставку газа, такие, как лицензирование, барьеры для вступления в учебные программы и т. д.) в "привилегированном [излишков] ассигнования на место эксплуатации отношений ", поскольку, хотя они и не капиталисты, они являются более ценными для собственника средств производства, чем менее квалифицированные работники, и его труднее контролировать и оценивать с точки зрения трудовой деятельности. Собственника (ов) на средства производства или его работодателя в целом, поэтому для их оплаты 'дефицита' или квалификации / удостоверение 'сдают (повышая тем самым их компенсации выше фактических затрат на производство и воспроизводя их труда, энергии) и Попытка 'купить' их лояльность, предоставляя им долей собственности, наделение их полномочиями над своим коллегам работники и / или позволит им более или менее самостоятельно определить темпы и направление их работы. Таким образом, эксперт, исполнительный директор, менеджер и эксперт работников, как правило, ближе к интересам 'босса', чем другие работники.
http://ru.wikipedia..../Эрик_Олин_Райт

Цитата:

«По своей сути марксизм не является теорией классовой структуры. Прежде всего это теория классовой борьбы и социальных изменений. Анализ классовой структуры — это не конечная цель марксистской теории, а лишь точка отсчета. Необходимость анализа классовой структуры вызвана к жизни тем, что структура классовых отношений — поле, на котором развертывается классовая борьба и происходят социальные изменения. Целью изучения классовой структуры является осознание того, что способствует изменениям и что их ограничивает. Главная цель настоящей работы — очертить контуры длящихся среди марксистов дебатов по поводу правильного способа определения современных капиталистических классов».
http://scepsis.ru/authors/id_183.html

Самого Райта можно почитать и поподробнее:
Работа "Марксистские концепции классовой структуры"- http://scepsis.ru/library/id_608.html

Сообщение отредактировал alexandrion12: 02 Октябрь 2014 - 11:59


#25 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 878 сообщений

Отправлено 03 Октябрь 2014 - 12:09

Течение получившее название "Ратекоммунизм" и его предствитель Антон Паннекук.

1)Пауль Маттик "Антон Паннекук".

"Жизнь Антона Паннеука тесно связана с самой историей современного рабочего движения; он испытал его подъем как движения социального протеста, его превращение в движение за социальные реформы и его затмение как независимоклассового движения в современного мире. Но Паннекук испытал и его революционный потенциал в ходе стихийных взрывов, которые время от времени прерывали вечное течение социальной эволюции. Он вошел в рабочее движение как марксист и умер марксистом, глубоко веря: если будущее есть, оно будет социалистическим.

Как и многие видные голландские социалисты, Паннекук происходил из среднего класса. Он заинтересовался социализмом, по собственному замечанию, движимый научной склонностью, достаточной сильной, чтобы охватить как общество, так и природу. Марксизм был для него распространением науки на социальные проблемы и гуманизацией общества. Его огромный интерес к социальным наукам был абсолютно совместим с его интересу к естественным наукам; он стал не только одним из ведущих теоретиков радикального рабочего движения, но и всемирно признанным астрономом и математиком.

Это комплексное отношение к естественным и социальным наукам и философии определило характер большинства работ Паннекука. Одна из его самых ранних публикаций "Марксизм и дарвинизм" освещала взаимосвязь между обеими теориями, одна из его последних работ "Антропогенез" была посвящена происхождению человека. "Научное значение как марксизма, так и дарвинизма, - писал он, - состоит в том, что они следуют теории эволюции - одна в сфере органического мира, другая в сфере общества". Наиболее важным в трудах Дарвина было признание того, что "при определенных условиях некоторые виды живых существ неизбежно развиваются в другие виды живых существ". Это был "механизм", "естественный закон", объяснявший процесс эволюции. То, что Дарвин отождествлял этот "естественный закон" с борьбой за существование, аналогичной капиталистической конкуренции, не компрометирует его теорию, а капиталистическая конкуренция не становится от этого "естественным законом".

Маркс сформулировал положение о движущей силе социального развития. "Исторический материализм" направлен на общество и утверждает, что мир состоит как из природы, так и из общества. Человек должен есть, чтобы жить. Но законы социального развития - это не "законы природы". И, конечно же, все "законы" - как природы, так и общества - не абсолютны. Но, как показывает опыт, они достаточно прочны, чтобы считаться "абсолютными" для целей человеческой практики. Они ни в коей мере не ставят под вопрос безоговорочную свободу воли и свободу выбора, они касаются наблюдаемых правил и регуляторов, которые позволяют найти объяснения, чтобы рационализировать человеческую деятельность.

Как и Маркс, Паннекук полагал, что "производство материальных условий жизни формирует основные структуры общества и определяет политические отношения и социальные конфликты". Именно путем классовой борьбы осуществляются решающие социальные перемены, и ведут они от более низкому к более высокому производственному уровню социального производства. Социализм будет означать будущее развитие общественных производительных сил, которые в настоящее время сдерживаются господствующими классовыми отношениями. И это может быть совершено только трудящимися, способными объяснить необходимость бесклассового общества.

В известной нам истории этапы существования человека и общества распознаются по изменениям орудий и форм производства, которые меняют производительность общественного труда. "Начала" этого процесса теряются в предыстории, но можно предположить, что они коренятся в борьбе человека за существование в неблагоприятной природной среде, вынуждавшей его развить в себе способности к труду и социальной организации. С тех пор, как Фридрих Энгельс написал "Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека", вопросу об орудиях и эволюции человека была посвящена обширная литература.

В "Антропогенезе" Паннекук возвращается к проблеме, поставленной в его ранней работе "Марксизм и дарвинизм". Поскольку существуют "механизмы" социального развития и эволюции природы, должен существовать "механизм", объясняющий возвышение человека в животном мире. Общественность, взаимопомощь и даже использование "орудий" характерны и для других видов существ; специфическим для человека являются язык, разум, изготовление орудий. Именно это последнее, вероятно, вызвало одновременное развитие языка и разума. Поскольку использование орудий ставится между организмом и внешним миром, между стимулом и действием, оно побуждает к действию и, следовательно, к мышлению, к тому, чтобы идти окольным путем от чувственного восприятия через орудие к объекту.

Умение говорить было бы невозможно без человеческого мышления. Человеческий мозг способен к абстрактному и концептуальному мышлению. Духовная жизнь как людей, так и животных начинается с ощущений, которые соединяются в образы, человеческий мозг различает между восприятием и действием с помощью мышления, поскольку орудие посредничает между человеком и тем, чего он намерен добиться. Разрыв между восприятием и действием и запоминание прошлых восприятий делает возможными сознание и мышление, которые устанавливают взаимосвязь между восприятиями и формулируют теории, применимые для практического действия. Естественные науки свидетельствуют о тесной связи между орудиями и мышлением. Поскольку орудие является отдельным, неживым объектом, который может быть заменен другим, лучшим и поддающимся более разностороннему использованию, он обеспечивает особое и быстрое развитие человека. В свою очередь, их использование обеспечивает развитие умственных способностей человека. Труд - это создатель и "существо" человека, какому презрению и отчуждению не подвергался рабочий. Труд и изготовление орудий выделяет человека из животного мира в том, что касается социальных действий в соответствии с потребностями его жизни.

Переход от животных к человеку должен был бывать очень длительным процессом. Но переход от первобытного человека к современному был сравнительно быстрым. Первобытного человека отличает от современного не различные способности мозга, а различия в использовании этих способностей. Когда общественное производство стагнирует, стагнирует общество, производительность труда развивается медленно, социальные перемены также происходят с задержкой. В современном обществе общественное производство развивается быстрее, создавая новые и разрушая старые классовые отношения. Не природная борьба за существование, а социальная борьба за ту или иную концепцию общественной организации определяет общественное развитие.

Социализм с самого начала был и теорией и практикой. Он не ограничивается теми, кто надеется помочь переходу от капитализма к социализму. Социализм направлен на бесклассовое общество, прекращение социальной борьбы; он привлекает умных людей из всех слоев общества и тем самым демонстрирует заранее возможность своего осуществления. Молодым студентом естественных наук, специализирующимся по астрономии, Паннекук вступил в Социал-демократическую рабочую партию (СДРП) и присоединился к ее левому крылу, вместе с Германом Гортером и Генриеттой Роланд-Хольст.

Этой партии предшествовал Социал-демократический союз , который под влиянием Домелы Ньювенхюйса порвал со Вторым Интернационалом. Его главным делом бывал антимилитаризм, и Ньювенхюйс выступал за использование всеобщей стачки для предотвращения войны. Он не получил поддержки большинства для этого предложения и довольно рано обнаружил тенденцию к классовому сотрудничеству внутри Интернационала. Он выступил против исключения анархистов из Интернационала, а его опыт депутата парламента привел его к тому, чтобы отвергнуть парламентаризм как орудие социального освобождения. "Анархо-социалистическая" тенденция, представленная Ньювенхюйсом, расколола организацию, и возникла новая социалистическая партия, более близкая к "модели" германской социал-демократии. Однако радикальная идеология старой партии сохранилась в традициях голландского социалистического движения.

Традиционный радикализм нашел свое выражение в партийном ежемесячнике "Ньюве тийд", особенно в статьях Гортера и Паннекука, которые повели борьбу с растущим оппортунизмом партийных лидеров. В 1909 г. левая группа вокруг Гортера была исключена и создала новую организацию - Социал-демократическую партию. Тем временем Паннекук отправился в Германию. Он преподавал в партийной школе Социал-демократической партии Германии, писал статьи для ее теоретических изданий и многих других газет, особенно для "Бремер Бюргерцайтунг". Он отождествлял себя с новой организацией Гортера, которая, годы спустя, под руководством Ревестейна, Вийнкоопа и Кетона стала Компартией, олриентированной на Москву..

Оппозиция Паннекука против реформизма и социал-демократического "ревизионизма" продолжала традицию "либертарного социализма" Ньювенхюйса, но это была марксистская оппозиция против "официального марксизма" в его "ортодоксальной" и "ревизионистской" формах. В "ортодоксальном" виде марксизм служил идеологическим прикрытием для немарксистской теории и практики. Но защита марксизма Паннекуком была не доктринальной; более, чем кто-либо он понимал, что марксизм - это не догма, а метод мышления о социальных вопросах в актуальном процессе социального преобразования. Некоторые аспекты марксистской теории были превзойдены развитием самого марксизма. Некоторые из его тезисов, сформулированных при определенных условиях, потеряли свою действенность, когда эти условия изменились.

Первая мировая война заставила Паннекука вернуться в Голландию. До войны он активно работал в Бремене вместе с Радеком, Паулем Фрёлихом и Йоганном Книфом. Бременская группа левых радикалов, интернациональных коммунистов, позднее слилась с Союзом Спартака, образовав Компартию Германии. Лидерами антивоенных групп в Германии стали Карл Либкнехт, Роза Люксембург и Франц Меринг; антивоенные чувства в Голландии концентрировались вокруг Германа Гортера, Антона Паннекука и Генриетты Роланд-Хольст. В Циммервальде и Кинтале к этим группам в осуждении империалистической войны и выступлении за пролетарское действие за скорый мир или революцию присоединились Ленин и его сторонники. Как голландские, так и германские радикалы поддержали российскую революцию 1917 г., считая ее вероятным началом мирового революционного движения - несмотря на глубинные расхождения между ними и ленинистами.

Находясь в тюрьме, Роза Люксембург выражала опасения относительно авторитарных тенденций большевизма. Она опасалась за социалистическое содержание российской революции, если она не найдет поддержки в пролетарской революции на Западе. Ее позиция критической поддержки большевистского режима разделялась Гортером и Паннекуком. Тем не менее, они продолжали работать в новой Компартии и над созданием нового Интернационала. Но они считали, что этот Интернационал должен стать действительно новым не только по названию, но и по своим взглядам, с точки зрения социалистической цели и пути к ней.

Социал-демократическая концепция социализма - это государственный социализм, устанавливаемый путем парламентско-демократических процедур. Всеобщее избирательное право и тред-юнионизм были инструментами осуществления мирного перехода от капитализма к социализму. Ленин и большевики не верили в мирную трансформацию и выступали за революционное свержение капитализма. Но их концепция социализма оставалась той же, что и у социал-демократии, а парламентаризм и тред-юнионизм оставались в числе инструментов достижения цели.

Однако царизм был свергнут не демократическим процессом и не профсоюзной работой. Организацией революции стали стихийно возникшие рабочие и солдатские Советы, которые, однако, позднее открыли дорогу большевистской диктатуре. Ленин был готов использовать Советское движение, но был готов и к использованию любой иной формы действий, включая партийный милитаризм и тред-юнионизм, чтобы добиться своей цели - диктаторской власти своей партии, замаскированной под "диктатуру пролетариата". Добившись этой цели в России, он попытался консолидировать режим с помощью революционных движений в Западной Европе, а при их неудаче - с помощью приобретения достаточного влияния в западном рабочем движении, чтобы, по крайней мере, получить его косвенную поддержку. Из-за непосредственных стремлений большевистского режима и политических идей его лидеров Коминтерн стал не началом нового рабочего движения, а скорее попыткой завоевать контроль над старым движением и использовать его для укрепления большевистского режима в России.

Социал-патриотизм западных рабочих организаций и их политика классового сотрудничества на протяжении войны убедили революционных рабочих Западной Европы в том, что эти организации невозможно использовать в революционных целях. Они стали органами, привязанными к капиталистической системе, и их следовало разрушить вместе с капитализмом. Будучи неизбежными и необходимыми для раннего развития социализма и борьбы за немедленные цели, парламентаризм и тред-юнионизм больше не могли быть инструментами классовой борьбы. Когда возникал глубокий социальный конфликт, они становились на сторону капитала. Для Паннекука это не было проблемой дурного руководства, решаемой путем его замены на лучшее; это был вопрос изменения общественных условий, в которых парламентаризм и тред-юнионизм больше не играли освободительной роли. Кризис капитализма в результате войны поставил вопрос о революции, и старое рабочее движение не могло быть превращено в революционную силу: при социализме нет места для тред-юнионов или формальной буржуазной демократии.

Когда во время войны рабочие вели борьбу за немедленные требования, они делали это вопреки профсоюзам, как это было во время массовых стачек в Голландии, Германии, Австрии и Шотландии. Они организовывали свои действия через фабричные комитеты, фабричных старост или рабочие Советы, независимо от существовавших профсоюзов. В каждой действительно революционной ситуации, в России в 1905 и 1917 гг., в Германии и в Австрии в 1918 г. рабочие и солдатские Советы возникали стихийно и пытались организовать экономическую и политическую жизнь, распространяя систему Советов на общенациональный уровень. Правление рабочих Советов и есть диктатура пролетариата; Советы избирались по производственному признаку, все социальные слои, не связанные с производством, не были представлены в них. Сами по себе они могли и не вести к социализму, и, действительно, рабочие Советы в Германии сами отказались от своего существования, поддержав Национальное собрание. Однако, самоопределение пролетариата нуждалось в социальной организации, которая передавала бы распоряжение производством и распределением в руки самих рабочих.

В этом движении Советов Паннекук видел начало нового революционного рабочего движения, которое, в то же самое время, было началом социалистической реорганизации общества. Это движение могло вырасти и укрепиться только в оппозиции старому рабочему движению. Его принципы привлекали наиболее активную часть борющегося пролетариата, к большому огорчению Ленина, который не мыслил себе движения вне контроля партии или государства и активно выхолостил Советы в России. Ленин не желал согласиться на международное коммунистическое движение не под абсолютным контролем его собственной партии. Вначале путем интриг, а затем и открыто после 1920 г. большевики старались увести коммунистическое движение с его антипарламетарного и антипрофсоюзного курса под тем предлогом, что необходимо не потерять контакт с массами, остающимися в старых организациях. Ленинская "Детская болезнь "левизны"..." была направлена, в первую очередь, против Гортера и Паннекука как представителей коммунистического движения за Советы.

На Гейдельбергской конференции 1919 г. Компартия Германии раскололась на ленинистское меньшинство и большинство, верное изначальным партийным принципам антипарламентаризма и антитредюнионизма. Но появился и еще один вопрос, вызвавший раскол, а именно о диктатуре партии или диктатуре класса. Неленинистские коммунисты приняли название "Коммунистическая рабочая партия Германии" (КРПГ), в качестве аналогичной организации в Голландии была позднее образована партия оппозиционных коммунистов - сторонников Советов, к ней присоединился и Паннекук. Коммунисты Советов присутствовали на Втором конгрессе Третьего Интернационала в качестве симпатизирующей организации. Условия вхождения в Интернационал - полное подчинение различных национальных организаций воле российской партии - полностью отделило новое движение за Советы от Коминтерна.

Действия Коминтерна против "ультралевых" были первым прямым российским вмешательством в жизнь коммунистических организаций в других странах. Линия на контроль оставалась неизменной и подчинила все мировое коммунистическое движение особым целям России и большевистского государства. Хотя, как и предсказывали Паннекук и Гортер, движению под гегемонией России не удалось ни "завоевать" западные профсоюзы, ни установить господство над старыми социалистическими организациями, сделав своих сторонников их лидерами, оно разрушило независимость и радикальный характер нового возникавшего коммунистического рабочего движения. Опираясь на огромный престиж успешной политической революции со своей стороны и на поражение германской революции, оно смогло добиться для принципов ленинизма поддержки большинства в коммунистическом движении. Идеи и движение коммунизма рабочих Советов постепенно слабели и практически исчезли с установлением фашистских террористических режимов и приходом второй мировой войны.

Борьба Ленина против "ультралевых" была первым проявлением "контрреволюционных" тенденций большевизма. Борьба Паннекука и Гортера против ленинистского извращения нового рабочего движения стала началом пролетарского антибольшевизма. А именно таким только и может быть последовательный антибольшевизм. Буржуазный "антибольшевизм" - это ходячая идеология империалистической капиталистической конкуренции, которая колеблется в зависимости от изменений соотношения сил между государствами. К примеру, Веймарская республика, с одной стороны, боролась с большевизмом, а, с другой, заключала тайные сделки с Красной армией и открытые коммерческие сделки с большевизмом, чтобы укрепить свои собственные политические и экономические позиции в рамках процесса международной конкуренции. За этим последовали пакт Гитлера - Сталина и вторжение в Россию. Вчерашние западные союзники стали врагами по холодной войне. Мы упомянули только наиболее явные примеры "непоследовательности", в действительности же все это - капиталистическая "политика", определяемая ничем иным, кроме принципов прибыли и власти.

Антибольшевизм должен предполагать антикапитализм, поскольку большевистский государственный капитализм - всего лишь иная разновидность капитализма. В 1920 г. это, разумеется, еще не было столь очевидно, как сейчас. Понадобился эксперимент с российским большевизмом, чтобы показать, как нельзя осуществлять социализм. Передача контроля над средствами производства от частных владельцев государству и централистское, антагонистическое управление производством и распределением сохраняет отношения труда и капитала и разрыв между эксплуататорами и эксплуатируемыми, управляющими и управляемыми. В своем развитии он всего лишь ведет к более современной форме капитализма, при которой капитал непосредственно - а не опосредованно, как прежде - становится коллективной собственностью политически по-прежнему правящего класса. В этом направлении идут все капиталистические системы, и это сводит капиталистический "антибольшевизм" к обычной империалистической борьбе за контроль над миром.

Оглядываясь назад, очевидно, что расхождения между Паннекуком и Лениным не могли быть решены путем аргументов. Но в 1920 г. еще сохранялись надежды на то, что западный рабочий класс пойдет независимым курсом - не к видоизмененному капитализму, а к его ликвидации. Отвечая на ленинскую "Детскую болезнь "левизны" в коммунизме", Гортер попытался убедить большевиков в "ошибочности" их пути, делая упор на различия в социально-экономических условиях между Россией и Западом и на то, что "тактика", приведшая большевиков к власти в России, не может применяться в пролетарской революции на Западе. Дальнейшее развитие большевизма показало, что "буржуазные" элементы ленинизма проистекали не из "неверной теории", а были следствием самого характера российской революции, которая была возможной и осуществилась как государственно-капиталистическая революция, опиравшаяся на псевдомарксистскую идеологию.

В многочисленных статьях в антибольшевистских коммунистических журналах до самой своей кончины Паннекук разъяснял характер большевизма и российской революции. Как и раньше, критикуя социал-демократию, так и теперь Паннекук не обвинял большевиков в "предательстве" принципов рабочего класса. Он подчеркивал, что российская революция, являясь значительным эпизодом в развитии рабочего движения, добивалась только системы производства, которой мог быть так называемый государственный социализм или государственный капитализм, что одно и то же. Она не в большей мере предала свои цели, чем профсоюзы "предали" тред-юнионизм. Не может быть другого тред-юнионизма, нежели тот, который существует; также и государственный капитализм не может быть чем-то иным, нежели есть.

Однако российская революция сражалась под флагом марксизма, и большевистское государство почти всеми считается марксистским режимом. Марксизм, а затем марксизм-ленинизм-сталинизм оставался идеологией российского государственного капитализма. Чтобы показать, что в действительности означает "марксизм" ленинизма, Паннекук предпринял критическое исследование его философской основы, опубликовав его в 1938 г. под названием "Ленин как философ".

Философские идеи Ленина были выражены в его работе "Материализм и эмпириокритицизм", вышедшей в 1908 г. по-русски и переведенной на немецкий и английский в 1927 г. Около 1904 г. некоторые российские социалисты, в особенности Богданов, стали проявлять интерес к современной западной естественной философии, в первую очередь, к идеям Эрнста Маха, и попытались соединить ее с марксизмом. Они приобрели некоторые влияние в российской соцпартии, и Ленин попытался разрушить его, атаковав источник их философии.

Хотя и не в философском смысле, Маркс называл свою систему мышления материализмом. Она была направлена на материальную основу всего человеческого существования и изменения и выросла из отрицания как философского материализма Фейербаха, так и философского идеализма Гегеля. Для буржуазного материализма природа была объективно данной реальностью и человек подчинялся естественным законам. Эта прямая конфронтация между индивидом и внешней природой и неспособность рассматривать общество и общественный труд как невидимый аспект всей реальности отличали материализм среднего класса от исторического материализма.

Ранние буржуазные материалисты или сторонники естественной философии полагали, что через чувственный опыт и отделенную от него мыслительную деятельность можно достичь абсолютного, действительного знания физической реальности-мышления, чтобы понять материю. В попытке осуществить материалистическое представление об объективном мире применительно к процессу самого познания, Мах и позитивисты пришли к отрицанию объективной реальности материи, поскольку физические концепции должны исходить из чувственного опыта и, следовательно, сохранять свою субъективность. Это сильно беспокоило Ленина, поскольку для него сознание было всего лишь отражением объективной истины, то есть истины о материи. Во влиянии Маха на социалистические круги он видел подрыв марксового материализма. Субъективный элемент в теории познания Маха становился, в представлении Ленина, идеалистическим извращением и намеренной попыткой оживить религиозный обскурантизм.

То, что критический прогресс науки интерпретировался идеалистами в пользу религии, - разумеется, соответствует истине. Некоторые марксисты начали защищать материализм некогда революционной буржуазии против нового идеализма и новой науки как проявлений утвердившегося капиталистического класса. Ленину же это казалось особенно важным, поскольку российское революционное движение, оставаясь в рамках буржуазной революции, вела идеологическую борьбу с использованием более широких научных и философских аргументов, нежели раннее западная буржуазия.

Сопоставляя ленинские нападки на "эмпириокритицизм" с их реальным научным содержанием, Паннекук обнаружил не только то, что Ленин дал неверное, искаженное объяснение идей Маха и Авенариуса, но и его неспособность критиковать их работу с марксистской точки зрения. Ленин нападал на Маха не с точки зрения исторического материализма, а с позиции прежнего, научно менее развитого буржуазного материализма. В использовании материализма среднего класса для защиты "марксизма" Паннекук видел еще одно указание на полу буржуазный, полупролетарский характер большевизма и российской революции. Оно шло в одном ряду с государственно-капиталистической концепцией "социализма", авторитарным отношением к спонтанности и организации, устаревшим и нереальным принципом национального самоопределения и с убежденностью Ленина в том, что только интеллигенция из среднего класса может развить революционное сознание и призвана руководить массами. Соединение буржуазного материализма и революционного марксизма, характерное для философии Ленина, проявилось в победившем большевизме как сочетание неокапиталистической практики с социалистической идеологией.

Однако российская революция была прогрессивным явлением огромного значения, сравнимым с французской революцией. Она продемонстрировала также, что капиталистическая система производства не ограничивается отношениями частной собственности, которые господствовали в период свободной конкуренции. Со спадом революционной волны в конце первой мировой войны капитализм восстановился, несмотря на состояние кризиса, с помощью увеличения государственного вмешательства в экономику. У более слабых капиталистических наций оно приняло форму фашизма и привело к активизации империалистической политики, которая в итоге привела ко второй мировой войне. В еще большей мере, чем первая, вторая мировая война показала, что существующее рабочее движение не является классовым - оно часть современного капитализма.

В оккупированной Голландии в период второй мировой войны Паннекук начал писать свой труд о рабочих Советах, который он завершил в 1947 г. Эта работа стала итогом его жизненного опыта в теории и практики международного рабочего движения, изучения развития и трансформации капитализма во многих странах и в целом. Эта история капитализма и борьбы против капитализма завершается триумфом и оживлением изменившегося капитализма после второй мировой войны и полным подчинением интересов рабочего класса целям конкуренции между двумя соперничающими капиталистическими системами в их подготовке к новой мировой войне. На Западе существующее рабочее движение надеется всего лишь на замену монополий государственным капитализмом. Так называемое мировое коммунистическое движение надеется на мировую революцию по модели российской революции. Во всех случаях социализм отождествляется с "общественной" собственностью, при которой государство является хозяином производства, а рабочие остаются подчинены правящему классу.

Крушение старого капитализма было и крушением старого рабочего движения. То, что это движение объявило социализмом, превратилось в самую грубую форму капитализма. Но в отличие от правящего класса, быстро приспособившегося к изменившимся условиям, рабочий класс, сохранив приверженность традиционным идеям и действиям, оказывается в беспомощной и по-видимому безнадежной ситуации. И поскольку экономические изменения лишь постепенно меняют идеи, может пройти ощутимое время, прежде чем появится новое рабочее движение, соответствующее новым условиям. Задача рабочих остается той же самой: ликвидация капиталистического способа производства и осуществление социализма. А это возможно только если рабочие самоорганизуются и организуют общество таким образом, чтобы обеспечить планируемое социалистическое производство и распределение, определяемые самими производителями. Когда такое рабочее движение возникнет, оно признает свое происхождение в идеях коммунизма рабочих Советов и одного из их наиболее последовательных пропагандистов - Антона Паннекука."
http://www.left-dis.nl/r/panne.htm

2)Оливейра "Критика Панекука"

"Некоторые люди из нашей среды, опираясь на концепции и анализы «радикальных» марксистских течений (коммунистов рабочих Советов, ситуационистов и др.) либо во имя сравнительно формальной чистоты принципов, выступают против анархо-синдикализма. В особенности, речь идет о тех, кто под влиянием марксистских концепций считают анархо-синдикализм делом исторического прошлого.

В настоящей статье мы попробуем проанализировать марксистские позиции в отношении синдикального вопроса вообще и анархо-синдикализма в частности. Марксистские антисиндикалистские течения берут начало в теориях знаменитого голландского ученого и марксиста Антона Паннекука. Учитывая революционный характер его деятельности, включая его позицию против войны 1914-1918 гг., анализ и критические теории Антона Паннекука имеют положительные аспекты. Его критика государственного «социализма», ленинистской диктатуры, реформистских профсоюзов, так называемых социалистических и коммунистических политических партий - таковы некоторые из аспектов, которые совпадают с нашими взглядами. Хотя работы Антона Паннекука действительно привели многих людей к разрыву с авторитарными концепциями и практикой, и в них четко прослеживается либертарная тенденция, мы не можем не учитывать ограниченность марксистского течения «рабочих Советов» и его отличия от анархистского движения, которые проистекают из различий в философских концепциях и взглядах на историю.

Паннекук считал не только «рабочие» политические партии, но и любые профсоюзы неминуемо реформистскими организациями и, как следствие, неспособными осуществить социальную революцию. Он проделал интересный анализ интеграции «рабочих» партий и их профсоюзных придатков в капиталистическую систему. Но, несмотря на то, что он показал со всей ясностью превращение этих политических и профсоюзных структур в организации, совершенно чуждые самим трудящимся, в контрреволюционную силу, Паннекук, следуя своему диалектическому видению истории, считал их естественными органами рабочего движения на определенной фазе истории или, точнее, органами классовой борьбы, которые пролетариат обязательно должен был создать на первоначальном этапе капиталистического развития. Социал-демократические политические партии и реформистские профсоюзы, Хотя и «непригодные для эпохи пролетарских революций», были для него исторически необходимыми и обязательными категориями рабочего движения. По его мнению, эти реформистские организации играли позитивную и необходимую роль в истории. С нашей точки зрения, ясно, что Паннекук, в соответствии со своим детерминистским видением истории, согласно которому воля людей не играет существенной роли, вынужден был принижать и даже отрицать революционную роль профсоюзных ассоциаций, вдохновлявшихся анархистскими концепциями, в социальной борьбе трудящихся. Его концепции рабочего движения показывают, что он не понимал настоящего значения той борьбы, которая в Первом Интернационале столкнула Бакунина с Карлом Марксом, - той, в которой схватились сторонники прямого действия, федерализма и борьбы исключительно на социально-экономической почве, и защитники централизма, опосредования рабочей борьбы и участия в политике. Считая политические «рабочие» партии и реформистские профсоюзы частью «старого рабочего движения», Паннекук усматривал в рабочих Советах, органах, созданных в ходе «диких стачек» и других «спонтанных» выступлениях, осуществляемых помимо профсоюзов, проявления нового рабочего движения, движения, характерного для новой эпохи, начавшейся, по его мнению, с Русской революции. Для Паннекука рабочие Советы, понимаемые просто как проявление единства класса в определенную историческую эпоху, - это органы не только революционной борьбы пролетариата, но и так называемой диктатуры пролетариата.

Считая ленинистские, так называемые коммунистические партии, с точки зрения пролетарской революции, по существу идентичными социал-демократическим, полагая также ненужным и даже вредным создание нового типа «пролетарских политических партий», Паннекук, однако же, выступал за работу по прояснению теоретических вопросов, выполняемую неформальными группами. Обнаружив, что «дикие» или спонтанные выступления трудящихся не обязательно являются революционными, видя, что «спонтанные» взрывы широкого повстанческого движения «пролетаризованных масс», движение бунта, не подчиненное политическими и «профсоюзными» бюрократами, не являются достаточными условиями для социальной революции, понимая важность идейной борьбы, Паннекук считал, что эти неформальные группы должны идти к рабочим и говорить с ними. По нашему мнению, само это выражение уже говорит за себя. Оно свидетельствует о том, что Паннекук следовал той же реакционной философской концепции, которую защищал Ленин в «Что делать?» - о том, что теория и практика, дух и материя - это раздельно существующие реальности. Занимая совершенно различные позиции по различным вопросам, касающимся «пролетарской революции», оба придерживались антиматериалистической философской концепции и считали профсоюзное действие трудящихся неизбежно реформистской практикой. Основное различие между ними состояло в следующем: в то время, как Ленин, заявляя, что рабочие сами по себе неспособны придти к революционному и социалистическому сознанию, то есть переступить через уровень так называемого тред-юнионистского сознания, выступал за подчинение трудящихся партии «профессиональных революционеров» и установление диктатуры марксистской «интеллигенции», Паннекук, противопоставляя диктатуре партии рабочие Советы, приписывал «коммунистическим» интеллектуалам педагогическую роль, задачу просветить рабочих. Некоторые группы и отдельные лица из ультралевой среды, пытаясь преодолеть философскую ограниченность учителя, пришли к защите того, что они именуют вынужденным социальным движением. С точки зрения этих марксистов, развитие отчужденных производительных сил вынудит пролетариат, хочет он того сам или нет, разрушить капиталистические общественные отношения и установить коммунизм. Эти опьяненные детерминисты приписывают марксистским интеллектуалам, тем, кого они именуют революционерами, более скромную роль: объяснять или отражать в теории борьбу, которую вынуждены вести пролетарии. Все эти теоретические безумства марксизма со всей очевидностью не ставят под вопрос один из самых глубинных аспектов иерархического общества - разделение на так называемый физический и так называемый умственный труд. Такой подход служит этим интеллектуалам для того, чтобы оправдать их участие в деле - социальной революции - которое, как им кажется, не относится к ним с должным уважением, либо даже, в некоторых случаях, чтобы успокоить свою совесть.

Что касается той критики в адрес анархо-синдикализма, с которой выступают «сторонники рабочих Советов» и другие марксисты-«спонтанеисты», то здесь необходимо сказать следующее:

Одна из основных ошибок марксистов коренится в противопоставлении стихийных акций сознательным и организованным, в отношении к теоретической деятельности, пропаганде, повышению сознательности трудящихся и к организационной деятельности, как к сферам, отделенным от действия в собственном смысле слова, как к полю деятельности специалистов. Действительно, в марксистском лагере имеется целый сонм специалистов самого разного профиля: организаторов чужой борьбы, теоретиков чужой практики, профессиональных партизан и бюрократов и т.д. В области специалистов по теории мы можем обнаружить: ленинистов, которые, считая себя монополистами в деле революционной теории, пытаются любыми средствами увлечь за собой «рабочее стадо»; последователей Паннекука и Люксембург, пытающихся внести революционные идеи в рабочее движение; и даже ситуационистов Ги Дебора, которые претендуют на обладание самой современной революционной теорией и не собираются опускаться до уровня «пролетарских масс», ожидая, пока те не дорастут до их «высокого» теоретического уровня. Совершенно очевидно, что для них всех «теория пролетариата» есть нечто, вырастающее вне рамок социальной практики пролетаризованных классов.

Для нас, анархистов, действительное спонтанное движение трудящихся, будучи на самом деле результатом их собственной воли и отвечая на деле их реальным экономическим, социальным, культурным и иным интересам, не нуждается в какой-либо организации извне. Само его существование демонстрирует способность эксплуатируемых на самоорганизацию. По нашему, анархистов, мнению, трудящимся не нужно, чтобы их делал сознательным какой-нибудь благодетель народа; они сами приобретают сознание в ходе прямого действия и вследствие пропаганды, проистекающей из собственных рядов самого их практического и ассоциированного движения, в ходе их спонтанных выступлений и вследствие пропаганды, ведущейся различными органами прямого действия (революционными синдикатами, группами сторонников и т.д.). Те, кто участвуют в важной работе по теоретическому прояснению и пропаганде, являются непосредственно заинтересованной и активной частью революционной борьбы: они теоретически анализируют свою практику и осуществляют на практике свою теорию. Выходцы из привилегированных классов, будь они «интеллектуалами» или нет, участвуют в либертарном движении, не обладая никакими особыми положением или ролью. Это люди, которые порвали со своим исходным общественным положением и последовательно борются с социальным игом, давящим и на них и ненавидимым ими. Для нас, анархистов, действия, инициированные и организованные автономными ассоциациями трудящихся, стремящихся к конечной и глобальной цели социальной, эгалитарной и либертарной революции и основывающихся на принципах, защищавшихся в Первом Интернационале Бакуниным и другими, то есть организациями, которые не имеют никакой бюрократии, - такие действия столь же спонтанны, как и «дикие стачки», отстаиваемые сторонниками рабочих Советов. Более того, борьба анархо-синдикалистских организаций, безусловно, служит более эффективным и последовательным проявлением прямого действия, с революционной точки зрения, чем «дикие выступления», столь ценимые последователями Паннекука. Такие «дикие» выступления почти всегда являются изолированными акциями, которые не выходят за рамки борьбы за частичные цели реализации немедленных интересов той или иной категории трудящихся и не обладают организационными средствами, необходимыми для развертывания социальной войны (соответствующими органами самообороны, координации и солидарности, информации и пропаганды и т.д.). Выступления же анархо-синдикалистских организаций служат составной частью организованного движения, главными моментами общей ориентации которого является солидарное единство трудящихся всего мира и их самостоятельная мощь в задачах социальной революции.

Являясь ответом трудящихся на «предательство» профсоюзных бюрократов, упомянутые «дикие стачки» вспыхивают в периоды или в регионах слабости анархо-синдикалистского движения. Хотя их можно считать весьма положительным социальным явлением, практическим отрицанием опросредования борьбы рабочих со стороны профсоюзных бюрократов, их явно недостаточно. Доходит до смешного: некоторые люди, которые столь восхваляют так называемые дикие стачки, отрицают революционную роль, сыгранную анархо-синдикалистским движением. Но разве участники «диких стачек», вспыхивавших за последние десятилетия в высоко индустриализированных странах, продемонстрировали революционный дух, дух солидарности и борьбы, сравнимый с тем, который проявили, к примеру, трудящиеся НКТ, которые на протяжении нескольких десятилетий организовывали одну за другой всеобщие стачки и восстания? Или с тем, какой проявили трудящиеся португальской ВКТ, объявившие всеобщую стачку против фашизации профсоюзов? Давайте не будем смешными!

Если возникнет ситуация восстания, а среди эксплуатируемых классов не будет достаточного количества людей, организованных и способных осуществлять стоящие перед социальной революцией задачи разрушения и созидания, не будет организованного движения с богатым опытом борьбы, то восставшие «массы» неминуемо будут побеждены. Их или разгромит вооруженная контрреволюция, или они превратятся в орудие нового деспотизма, создания нового государства, которое может именоваться «народным», «пролетарским», а то и «национал-социалистическим». Рабочие советы и иные органы так называемой прямой демократии, формы ассоциации, появляющиеся в революционной ситуации, прежде всего тогда, когда нет действительно крупной анархо-синдикалистской организации, органы без четких идеологии и революционной цели, могут легко стать объектом инфильтрации и манипуляции со стороны политических партий. Такие выводы можно сделать, например, из изучения Русской революции, в которой Советы превратились сперва в «рабочие парламенты», а затем - в простой орнамент большевистской диктатуры. Нечто подобное произошло и в Португалии с широким социальным движением, поднявшимся после «25 апреля». Так называемые «низовые комиссии» (комиссии трудящихся и жителей) быстро превратились в простое прикрытие для действий политических партий. Чтобы лучше понять этот вопрос, важно сопоставить Русскую и Испанскую революции. В ходе первой из них трудящиеся, организованные в Советы и фабзавкомы, продемонстрировали неготовность действовать в области конструктивного революционного действия и очень быстро уступили место так называемой коммунистической партии, то есть были легко раздавлены одной из форм буржуазной контрреволюции. Во второй рабочие и крестьяне, объединенные в НКТ, ФАИ и движение Либертарной молодежи, не только выдерживали на протяжении 3 лет войну, развязанную гораздо более могущественной и многоликой мировой контрреволюцией, но и осуществили конструктивное революционное дело, какое до тех пор не было под силу ни одному народу. Установление либертарного коммунизма в целых регионах Испании, вплоть до ликвидации там денег, самоуправление в промышленности и другие меры являются наиболее грандиозным свершением в истории человечества. Именно опыт и подготовка, осуществлявшиеся трудящимися на протяжении десятилетий революционной борьбы в рамках либертарного движения, сделали возможными это колоссальное революционное дело. Если бы Испанская революция разворачивалась в благоприятной международной обстановке, хотя бы такой же, какая благоприятствовала Русской революции, она оказалась бы непобедимой.

Противопоставляя анархо-синдикалистской организации рабочие Советы, понимаемые как орган единства класса, сторонники рабочих Советов исповедуют абстрактную концепцию пролетарского класса, рассматривают каждого трудящегося прежде всего как члена его класса. Они предпочитают организацию, состоящую исключительно из членов одного класса, ассоциации людей, которые добровольно сплотились, чтобы вести борьбу за то, чтобы освободиться от своего положения наемных и управляемых рабов. Они подчеркивают большое значение классовой борьбы, но недооценивают действия людей. Они видят лишь классы, но не видят тех, кто их составляет: людей из плоти и крови. Это одна из фундаментальных ошибок всех марксистов. Реальная история мирового рабочего движения не укладывается в диалектические схемы марксистов - сторонников рабочих Советов. Теория, в соответствии с которой за неизбежно реформистской фазой борьбы, когда для рабочего движения характерны действия ориентированных на выборы политических партий и реформистских профсоюзов, диалектическим образом следует историческая фаза пролетарских революций и рабочих Советов, не имеет под собой никакой реальной основы и остается всего лишь гегельянской гипотезой. Во все исторические эпохи и периоды можно было обнаружить существование как реформистских, так и не бюрократизированных и революционных рабочих союзов. С нашей точки зрения, не только так называемые рабочие политические партии, но и бюрократические профцентры, даже если они, подобно некоторым церквям и националистическим партиям, объединили широкие массы трудящихся и руководят многими из их выступлений, не являются и никогда не являлись органами социальной борьбы, определяемой исключительно особыми интересами пролетаризируемых и эксплуатируемых классов. Следуя буржуазным концепциям и принципам, организованные и действующие на основе принципов представительной демократии и являясь формой опосредования пролетарской борьбы, профсоюзное движение, контролируемое социал-демократией и так называемыми коммунистическими партиями, равно как и христианские профсоюзы представляют из себя продукт проникновения буржуазных элементов в рабочее движение и принятия частью трудящихся идей и «ценностей» общества, в котором они «живут», родились и были воспитаны. Выступая как основа для поддержки политической борьбы отдельных секторов буржуазии, реформистское профсоюзное движение с самого начала выполняло функцию интеграции отдельных категорий трудящихся в авторитарно-капиталистическую систему или превратить их в класс государства. Подлинной причиной раскола в Первом Интернационале было проникновение в него буржуазных элементов (Карла Маркса, Энгельса и других), которые стремились подчинить рабочее движение своим политическим целям. Бакунин и другие защищали либертарный федерализм, автономию секций Интернационала, их единство на основе свободных соглашений и борьбу трудящихся исключительно на социальной почве, выступая против диктатуры Генерального совета, и участия секций в борьбе за завоевание политической власти. Они сражались за то, чтобы рабочее движение не шло на буксире у буржуазной демократии. По нашему мнению, критика Паннекуком действий социал-демократии и ее профсоюзных придатков должна быть распространена и на практику Маркса и его друзей. Паннекук этого не понял из-за своей фаталистической концепции истории - историко-диалектического «материализма».

В действительности, вопреки тому, что говорят сторонники рабочих Советов и другие марксисты, революционные профсоюзные ассоциации вовсе не обязательно превращаются в бюрократические и реформистские организации, что доказывает, к примеру, история испанской секции МАТ - НКТ. Несмотря на допущенные ошибки и совершенные отклонения, несмотря на многочисленные случаи проникновения врага, НКТ остается тем, чем была всегда: последовательно революционным организационным выражением прямого действия испанских трудящихся. Объяснение этому следует искать в борьбе, которую вели анархистские активисты на ассамблеях и конгрессах НКТ в защиту революционных принципов и целей, определивших возникновение этой профсоюзной организации. А также в том факте, что подавляющее большинство ее активистов никогда не согласятся променять свои анархистские принципы на временное усиление влияния в обществе.

В общем и целом, не отрицая риска, заложенного в синдикализме, и способности системы интегрировать борьбу профсоюзов, мы можем сказать, что воля людей играет в истории не последнюю роль."
http://www.aitrus.na...kaPannekoek.htm

Продолжение следует

#26 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 878 сообщений

Отправлено 03 Октябрь 2014 - 12:10

3)Выдержка из небезинтересной статьи "Бордига против Паннекука"

"Партия, класс и коммунизм

2001 год. Прошло более 10 лет с падения берлинской стены, а объявленный тогда "Конец истории" кажется теперь не просто идеологией, но не заслуживает даже упоминания. В Европу возвращается открытая война, но уже не как изолированный эпизод, а как война локализированная, подобно древней болезни, неуязвимой для современных антибиотиков. Глобальная экономика катится к кризису. Многие политические институты международного капитализма (Большая восьмёрка, МВФ, Всемирный банк) более, чем когда-либо утрачивают доверие и ихдействия вызывают протесты. В то же время, развитие капитала, вопреки ожиданиям многих, не привело к росту строительства всё более крупных фабрик в старейших капиталистических странах, напротив, закрываются не только фабрики, но и целые отрасли промышленности. Вследствие этого наблюдается снижение процента населения, соответствующего архетипу рабочего марксистской или синдикалистской традиции. Это привело к тому, что многие рассматривают класс, как старомодную идею. Разговоры о «партии» считаются тем более бесполезными от того, что партия ассоциируется с парламентаризмом (всё больше и больше людей не участвует в парламентских выборах, так как люди не понимает зачем это вообще нужно) или с ленинизмом (в то время как большевистское наследие СССР и Восточной Европы отшло в прошлое).

Тем не менее, разделение общества на классы остаётся фундаментальным. Концентрация власти и богатства вместо того, чтобы уменьшаться, увеличивается в виде капитала, контролируемого крошечным меньшинством. Каковыми бы ни были трудовые, культурные и личностные изменения, больше чем когда-либо выросло число людей, которые могут теперь выжить только обменивая свою жизнь на зарплату и попадая в зависимость от капризов экономики. Хотя революционное движение может также состоять из лиц с происхождением из других классов, упразднение капитализма немыслимо без массового движения класса обездоленных, пролетариата, материально заинтересованного в переменах. На данный момент, как в большинстве исторических периодов, лишь небольшое меньшинство противостоит капитализму на революционной основе. Определяют ли они себя как «движение», «организацию», «партию», или даже если они отрицают любую формальную организацию, вопрос об отношении радикального меньшинства к остальному пролетариату является краеугольным. Именно к этому вопросу обращаются Бордига и Паннекук в нижеследующих текстах.

Две статьи представленные здесь, обе озаглавленные «Партия и класс» были написаны в разное время, в разных местах и представляют собой два разных и в чём-то противоположных взгляда на отношения между коммунистической организацией, сознательностью и классом. Фактически они также представляют две разных точки зрения на то, что такое класс. Эти вопросы остаются важными и противоречивыми. К ним так или иначе обращались все радикальные тенденции, по крайней мере косвенно. Это касается даже тех тенденций, что отвергают идею революционной партии. К примеру, многие анархисты классовой борьбы пытаются решить проблему, называя свою партию «революционной организацией», полагая, что изменив имя, они изгнали дьявола. После этого они могут путать свою собственную организацию с организацией класса. Итальянские и немецкие левые коммунисты имели дело с этими вопросами напрямую, но каждый по своему.

В 1921 г. когда Бордига писал «Партию и класс», как текст Итальянской Коммунистической Партии, революционеры всего мира смотрели на Россию, как на первый пример пролетарской революции. Несмотря на то, что как итальянские, так и голландско-немецкие левые уже расходились с большевиками в вопросах «тактики», и Ленин уже осудил и тех и других, обе тенденции относили себя к тому же движению. К тому времени, когда Паннекук написал свою статью на ту же тему, и немецкие и итальянские левые уже осознали капиталистическую природу «Советской» России. Тот факт, что статья «Партия и класс» Бордиги была написана в 1921 г., в его самый «большевистский» период, а статья Паннекука двадцать лет спустя, в его самый «советский» (реттекоммунистический, Э.Т.) период подчёркивает различия между этими двумя тенденциями. Это облегчает сравнение их различий, но возможно затемняет их скрытое сходство.

Работу Бордиги и итальянских левых можно рассматривать, по крайней мере в определённой степени, как один из полюсов постоянной диалектики в коммунистическом движении. Теоретический и организованный коммунизм основывает свои идеи и практику на реальном движении пролетариата в его антагонистической борьбе против капитала. Теоретический коммунизм является попыткой вынести лучшее из уроков пролетарской борьбы. Однако, эта попытка содержит неизменное противоречие. Усвоение уроков, вынесенных из предыдущей борьбы, выражается в тенденции к более последовательной теории, проявляясь в принципиальной программе. Но приверженность этой программе обязательно влечёт за собой критическое отношение к пролетарской борьбе. В результате, принципиальные коммунисты всё более отдаляются от реальной борьбы пролетариата. «Бордигизм», в некоторых из своих проявлений, как принципиальное движение, основывающееся на «неизменной» программе, является одним из чистейших примеров этого полюса.

Паннекук и немецко-голландские левые представляют противоположный полюс этой диалектики, так же как и такие движения, как «автономизм». Эти тенденции стремятся сохранить свою теорию в контакте с новейшей борьбой пролетариата и изменениями в организации капитала. К сожалению, это ведёт к постоянной ревизии политических позиций (или скорее к отказу от любой позиции), либо к иммедиатистскому или спонтанеистскому операизму.

Необходимо преодолеть всё фальшивое противостояние между программой и спонтанностью. Коммунизм является как самодеятельностью пролетариата, так и жёсткой теоретической критикой, выражающей и предвосхищающей её.

Происхождение левых

Если немецкие и итальянские левые, в своих последних инкарнациях, представляют собой два возвращающихся момента в классовой борьбе, возникает вопрос почему так происходит. Помимо всего прочего, оба движения зародились в одно и то же время, в европейских государствах, переживших революционный шок после I мировой войны. Каковы же материальные отличия, приведшие к различиям в подходах? Итальянских и немецких левых можно рассматривать как продукт истории пролетарского движения в их странах и социал-демократических партий из которых они вышли.

И Бордига, и Паннекук уже боролись против «ревизионизма» (реформизма) до Первой мировой войны, а голландские радикалы уже сформировали свою собственную партию. Ключевые различия между итальянской и немецкой социалистическими партиями заключались в их отношении к I мировой войне, и эти различия отражали уровень плотности их обществ. И Германия, и Италия относительно недавно объединились в национальные государства. Италия была относительно слабой силой с постоянно колеблющейся иностранной политикой. Это означало, что в целом в Италии отношение к войне было сильно неоднозначным. Германия была намного сильнее, располагая современной промышленной экономикой и централизованным государством с мощной армией. Поддержка военных целей государства была здесь намного убедительнее. Лидеры немецкой СДП поддерживали войну, им противостояло в первую очередь небольшое леворадикальное крыло, увеличивавшееся по мере нарастания войны. После того, как им не удалось победить во внутрипартийной борьбе, левым пришлось отколоться и сформировать свои собственные организации. Акцент Паннекука на классовом «духе», переживающем определённые организационные формы, зародился именно на этом моменте, так же как и акцент ретекоммунистов на отколах. С другой стороны, Итальянская Социалистическая Партия выступала против войны, хотя и вяло и с постоянными колебаниями, (только диссидентское меньшинство из окружения Муссолини поддерживало её и откололось, чтобы основать фашизм). Левые откололись на организационном уровне только после принципиального раскола между революционерами и максималистами чтобы сформировать свою собственную коммунистическую партию в 1921 г. Возможно отсюда берёт начало упор итальянских левых на организационное постоянство и программу. Схожим образом, можно различить материальные мотивы их историй в их очень различном отношении к демократии. Борьба Бордиги против масонов в Итальянской Социалистической Партии, являвшихся демократическим элементом внутри партии, но ни в коем случае не марксистами, стала началом борьбы против демократии, как таковой. С другой стороны, поддержка Паннекуком самых боевых рядовых борцов против ревизионистских лидеров стала исходной точкой спонтанеизма и демократизма.

Паннекук

Паннекук был коммунистом из Нидерландов, активным как в голландской, так и в немецкой социал-демократических партиях и позже в Коммунистической Партии Голландии, и в Группе Интернациональных Коммунистов. Он был влиятельным в левом коммунистическом движении, особенно в Германии, но не только. Его работу следует рассматривать как теоретизацию немецко-голландского революционного пролетарского движения, его силы и слабости, а не просто продукт интеллектуала одиночки. Его работа является примером особой, возвращающейся тенденции в радикальных движениях. Эта теденция характеризуется такими терминами, как ретекоммунизм, операизм, «на самом производстве», иммедиатизм и упором на спонтанности. Эти аспекты появляются снова и снова в разных контекстах и в разных движениях; в Рабочей Автономии, в ситуационистских идеях, у Индустриальных Рабочих Мира, в некоторых течениях анархизма, и в немецком, голландском и британском левом коммунизме.

Первый Интернационал заявлял, что «освобождение рабочих классов могут соверщить только сами рабочие классы…». Это явно прямодушное заявление, которого придерживаются почти все современные марксистские тенденции, в действительности интерпретируют слегка по разному. Должны ли какие-то группы рабочих, или даже отдельные работники, освободиться сами, или класс должен освободиться как одно целое? Всякая ли борьба группы трудящихся может воссоздать коммунистическую программу, или развитие классовой сознательности требует более широкого обсуждения и опыта? Коммунисты советов верили в «самих рабочих» и имели тенденцию предполагать, что коммунизм скрыто присутствует во всех видах борьбы на рабочих местах. Эта вера породила набор естественных последствий. Она сформировала основу их критики политических групп – в чём их положительная роль, если рабочие могут воссоздать коммунистическую критику в любой борьбе? Она сформировала основу их демократизма и самоуправленчества – поскольку рабочие подотчётно являются коммунистами, отдать власть рабочим означало уничтожить капитал. Наконец, она послужила опорой для их операизма – если борьба на рабочем месте является подотчётно коммунистической, тогда ей можно подчинить всё остальное.

В их вере в то, что рабочие станут революционерами спонтанно, чисто на основе своего инливидуального опыта и тот факт, что саму эту веру поддерживает и пропагандирует меньшинство политически активных ретекоммунистов (например) содержится основное противоречие. Концепции ретекоммунизма были разработаны не спонтанно, а через конфронтацию с Марксом, Люксембург, Каутским, Лениным, через чтение и политические дискуссии, а не только через участие в стачках, или в стачечном движении. Противоречие между спонтанностью и сознательным меньшинством не переставало оставаться проблематичным для немецких левых и находило своё разрешение в ликвидации. Теория отняла у ретекоммунистов существование.

Сознательность развивается неровно; зачастую она развивается сначала у меньшинства, и это меньшинство может сыграть положительную роль, «оно вносит ясность» по словам Паннекука. Это меньшинство является «органом самопросвещения рабочего класса». Но может ли подобное «самопросвещение» быть просто переменой в сознательности, как это подразумевал он? Наверняка, оно является «озарением» также в тактике и в действии. Т.е. меньшинство, формирующее материальную партию (см.ниже) может также быть классовым лидером в смысле определения курса, который самые боевые элементы класса считают наилучшим. В этом смысле партия становится «органом класса» (Бордига) и любые различия между коммунистическим меньшинством и массами пролетариата исчезают.

Партия и класс по Паннекуку

Когда Паннекук заявляет, что «Старое рабочее движение организовано в партии», ясно, что когда он использует слово «партия», он имеет ввиду в первую очередь формальные организации. Он проводит различие между партией и классом, и он не считает «историческую» или материальную партию продуктом класса.

По Паннекуку, «Рабочие должны … думать и решать сами за себя». Но рабочие, как лица занятые на тысячах отдельных предприятий, думают, действуют и решают индивидуально, или, в лучшем случае и большей частью, секционно. Только когда рабочие начинают объединяться как класс в себе, действуя согласованно, на политическом уровне, они могут начать думать, действовать и решать коллективно в последовательной манере, предвосхищающей коммунизм. При нормальных для современного общества обстоятельствах единственный вид согласия, к которому они приходят – это буржуазное гражданство.

Для Паннекука, «классы это объединения людей на основании их экономических интересов». Но в чём значение экономических интересов? Зачем обращаться к одному классу, к рабочим, а не к другому, скажем, к крестьянам? Или зачем делать выбор в пользу нашего класса, а не нашего пола, нации, цвета кожи или цвета глаз? Важен коммунизм, классовая борьба, антагонизмы в этом обществе, которые стремятся разрешиться в коммунизме. Класс определяется в первую очередь классовой борьбой, борьбой отчуждённых, пролетариев, против отчуждающих сил: капитала, его государства, отношений наёмного труда, изоляции, и т.д. Экономические интересы являются определительным элементом, но не определяющим; исходная точка это борьба, практический антагонизм. Ретекоммунизм совершает ошибку ставя излишнее ударение на объективных условиях, на классе самом по себе. Остановка на этой исходной точке заканчивается операизмом, демократизмом и спонтанеизмом. Бордига, в статье «Партия и класс», совершает противоположную ошибку, ставя излишнее ударение на субъективных условиях, на классе в борьбе, классе для себя. В результате этого излишнего ударения на субъективном элементе его анализ сворачивает к идеализму и переоценке политического начала в тактике. Класс следует воспринимать в его диалектическом единстве, как класс в себе и для себя, а его экономические условия как основание для его антагонистической позиции в обществе. Положение рабочих, как элементов производства, не является определяющим моментом для классовой борьбы и коммунизма, а образует часть его материальной основы.

Паннекук указывает на ошибочную точку зрения старого рабочего движения: «Во время подъёма социал-демократии казалось, что она будет постепенно объединять весь рабочий класс … потому что марксистская теория заявляла, что схожие интересы порождают схожие точки зрения …». Идея, которую атаковал Паннекук действительно была ошибочной. Она рассматривала весь класс в себе (определённый, по Паннекуку, экономическими интересами), который развивается в класс для себя (определённый своей борьбой против капитала) и поступала так формально, а не на деле, ставя во главу угла организационное единство и лишь затем единство в революционной борьбе. В реальности, некоторые из тех, чьи экономические интересы лежат в коммунизме будут оставаться контрреволюционерами до конца. Паннекук прав, рассматривая рабочий класс, как основной источник движения к коммунизму. Тем не менее, он всё ещё придерживается механистического идеала, согласно которому все трудящиеся – или все рабочие, занятые физическим трудом – станут социалистами все вместе, а это нонсенс. Паннекук атакует ошибочную стратегию, основанную на этой исходной точке, но не затрагивает саму эту исходную точку. Общество, по его словам, действительно развивается в «конфликтах и противоречиях» и поэтому революционная борьба начинается до того, как все рабочие станут коммунистами. Здесь Паннекук придерживается демократической, социологической, операистской точки зрения, не соответствующей реальности.

Паннекук полагает, что современные партии хотят подменить собой класс и фактически править рабочими (чему противостоит Бордига). Но Паннекук допускает возможность политических группировок, «в совершенно другом смысле … чем сегодня». Он правильно ставит ударение на необходимости классовых действий, как во время революции, так и после неё, благодаря которым буржуазия потерпит поражение и будет гарантирована победа (с формальной партией или без неё). Он также ссылается на необходимость массового участия, как метода развития сознательности. Здесь он повторяет аргумент Маркса из «Немецкой идеологии»:

«Как для развития этой коммунистической сознательности на массовом уровне, так и для успеха самого дела, люди должны измениться на массовом уровне, и это изменение может случиться только в ходе практического движения, революции; следовательно, эта революция необходима не только потому, что правящий класс невозможно свергнуть иначе, но также потому, что класс, который свергент её, только в революции сможет очиститься от вековой грязи и стать пригодным для построения нового общества».

Самоуправление

Одним из общих элементов коммунизма советов является требование «самоуправления предприятий» (Паннекук). Этот продукт демократического операизма немецких левых, является одним из слабейших элементов данного направления. Ретекоммунисты видели свою цель во взятии фабрик рабочими и их самоуправлении. Результатом стал близорукий взгляд на революцию, ищущий перемен в управлении, а не тотального преобразования общества.

Самоуправление, т.е осуществление управления предприятием самими рабочими, занятыми на нём, меняет только собственность предприятия и его менеджмент. В капиталистическом обществе, где разные предприятия действуют в соответствии с рыночными механизмами в качестве элементов единого общественного капитала, неважно является ли предприятие частной собственностью, акционерной компанией, государственным предприятием или собственностью своих работников. Точно так же, иерархичность или демократичность менеджмента не меняет природы предприятия, как элемента капиталистического общества. Самоуправление становится пролетарским самоуправлением собственной эксплутацией. Хуже того, в качестве меры, применяемой рабочими в убыточных, неудачных компаниях, для того чтобы предотвратить их закрытие и своё собственное увольнение, самоуправление часто приводит к более высокому уровню эксплуатации, чем в обычном бизнесе. Трудящиеся «свободно выбирают» (под давлением рынка) трудиться больше за меньшее вознаграждение, для того, чтобы предприятие функционировало. Самоуправление действует т.о. в качестве управленческого орудия против капиталистического кризиса. Капиталистическая природа самоуправляемых предприятий была продемонстрирована не только теоретически, но ясно выявлена тем фактом, что самоуправление время от времени применяется капиталистическими группами.

Проблема с самоуправлением уже поднималась Бордигой в 1920 г., хотя и с точки зрения государственнической перспективы. «Фабрика будет захвачена рабочим классом - и не только занятой на ней рабочей силой, которая была бы слишком слабой и некоммунистической – только после того, как рабочий класс, как целое захватит политическую власть. До тех пор пока он этого не сделает, Королевская гвардия, военная полиция, и т.д. – иными словами, механизм силы и подавления, которым располагает буржуазия, её политический аппарат власти – позаботится о том, чтобы разрушить все иллюзии».

Практический результат перспективы самоуправления был показан во Франции в 1968 г. Движение началось с захватов университетов, которые были преобразованы революционерами в социальные пространства (а не в ”коллективные униветситеты”).
------------------------------------------------------------

В 1984-85 гг. забастовка британских шахтёров вновь подняла вопрос о предприятии и классовой борьбе, как на практике, так и в теории. Аргументы немецкой операистской группы Уайлдкэт были следующие: «Любая борьба на рабочем месте может попасть в ловушку корпоративности, если она остаётся борьбой на рабочем месте. … В забастовке шахтёров … пик наступил, когда к ним присоединился весь рабочий класс одного региона – например, защищая шахтёрские посёлки от полиции. «Территория» включала в себя рабочие места, а зачастую стратегически очень важно нарушать, захватывать и/или уничтожать их. Например, захваты рабочих мест являются важной возможностью для подрыва роли рабочего места, для подрыва роли «предприятия», отдельного от всего остального общества – когда на предприятие приглашают других пролетариев, кроме тех, что обычно там работают, экспроприируют ресурсы, такие как печатное оборудование и коммуникации, проводят раздачу полезных продуктов со складов предприятия....».

Профсоюзы, фабричные организации и советы

Третий Интернационал считал, что рабочее движение развилось от разделения на партию, профсоюзы и кооперативы к разделению, «к которому мы приближаемся повсюду» – на партию, советы и профсоюзы. На самом деле реальное движение, в странах где оно было самым продвинутым, в России и Германии, развивалось иначе,. Реальной формой движения стало разделение на партию, советы и фабричные организации. Фабричные организации приняли форму фабричных комитетов в России, фабричных советов в Италии и Betriebsraete, а позже Unionen в Германии. Различие между фабричными организациями с одной стороны и рабочими советами с другой было смутным, как в теории, так и на практике, но лучше всего проявилось в полемике Бордиги с Грамши. Грамши с энтузиазмом бросился на поддержку движения фабричных советов в Турине, приняв его за начало движения советов. Бордига подчёркивал разницу между фабричными советами, организованными на отдельных предприятиях, и рабочими советами, объединявшими весь пролетариат по территориальному признаку. Он правильно считал, что фабричные организации не смогут сыграть ту же радикальную роль, что и советы, что они не смогут преобразовать всё общество. Бордига понимал, что они обладают теми же слабостями, что и профсоюзы, такими как секционность, операизм, и поэтому, неправильно отвергал их, как в сущности новую форму профсоюзов. Это его отношение становится более понятным в итальянском контексте, где фабричным организациям было разрешено выбирать только членов профсоюзов в качестве делегатов. В Германии, где коммунисты в фабричных организациях призывали рабочих выходить из профсоюзов, было бы намного труднее сделать подобный промах.

Коммунисты советов, вроде Грамши, путали фабричные организации с рабочими советами. Фактически, в худшем случае, они принимали крайнюю форму операизма, которая отрицала существование пролетариата вне фабрики. «Сегодня только на фабрике рабочий является истинным пролетарием... Вне фабрики он является мелким буржуа…». С другой стороны, революционное движение после Первой мировой в Британии призывало к социальным советам, отчасти из-за растущей безработицы, исключавшей революционеров с рабочих мест. Это могло повлиять на позицию Сильвии Панкхерст, призывавшей к созданию системы советов, которые объединяли бы пролетариат, включая людей незанятых на предприятии, таких как домохозяйки. По контрасту с широко распространённым непониманием в отношении советов, это было важным признанием того, что они должны быть социальными и пролетарскими, а не просто рабочими организациями.

Классовый состав

Советы и фабричные организации появились в конце стадии накопления капитала, основанной на квалифицированном фабричном труде, в то время как в начале этой стадии она основывалась на массовом труде. Фабричные организации представляли собой одну секцию класса, квалифицированных рабочих. Советы, или рабочие советы, зародившиеся в русской крестьянской общине, объединяют пролетариат по территориальному признаку. В потенциале, это самоорганизация не просто рабочих, но всего класса, включая группы частично исключённые с рабочего места, но вовлечённые в борьбу, такие как (в некоторых ситуациях) солдаты, женщины и студенты.

В лучшем случае, фабричные организации были боевыми рабочими организациями; они боролись против профсоюзов, которые становились всё более консервативными и интегрированными государством во время Первой мировой войны. Они явились выражением развития класса в себе в класс для себя. Советы были, по крайней мере в потенциале, боевыми организациями всего класса, и образовали власть альтернативную буржуазному государству. Т.о. они представляли собой переход от класса для себя к самоупразднению пролетариата, к коммунистическому человечеству.

Бордига был прав, указывая на недостатки фабричной организации. Исходя из экономических побуждений они не могут справиться с общей задачей или стать организацией класса как целого. Однако, проводя эту ценную критику, он игнорировал и не видел то положительное, что есть в них в отличие от профсоюзов. В числе их сильных сторон были: отказ от переговоров (Unionen), слом барьеров между разными отраслями, исключение всех реакционных профсоюзных лидеров и бюрократии, объединение революционных и боевых рабочих в организацию с радикальной программой. Даже если социальное преобразование не может остановиться у фабричных ворот, борьба на поле эксплуатации остаётся центральной для подрывной силы пролетариата. Фабричные организации были сформированы радикальными рабочими в революционной ситуации и представляли собой радикальный разрыв с профсоюзами, интегрированными в капитал за годы за годы своего мирного, фрагментарного действия.

В Германии в рабочих советах, или Рете, преимущество имели социал-демократы, контрреволюционная партия, нейтрализовавшая эти советы и подготовившая почву для создания Веймарской республики. В этой ситуации, фабричные организации послужили основой для революционной организации. Здесь приутствует историческая ирония. Коммунистические тенденции советов появлялись там, где рабочим советам не удавалось совершить революцию и коммунисты советов как правило организовывались в фабричные организации. Возможно по этой причине коммунисты советов путали фабричные организации с рабочими советами.

Формирование советов ни в коем случае не гарантирует успех революции. Тот факт, что советы действовали в социальной сфере, а не просто в экономической, может означать, что они даже в большей степени являлись объектом манипулирования со стороны различных политических тенденций, чем фабричные организации (хотя и последние были далеки от иммунитета к манипуляциям). В России и Германии, пролетариат формировал оба типа организации (а также партии), возможно, потому что ни одна из этих организационных форм не оказалась адекватной.

Противостояние между советами и фабричными организациями, возникшее во времена немецкой и российской революций, иногда преодолевалось в определённые моменты усиленной классовой борьбы. Об этом говорят примеры борьбы, организованной массовыми собраниями, например в Испании в период 1976-78 гг. Среди конфликтов, принявших эту форму, особенно выделяется борьба докеров в Хихоне, северная Испания, между 1983 и 1985 гг. Борьба организовывлась собранием, встречавшимся в брошенном кинотеатре. Все участники борьбы присутствовали на собраниях, независимо от того, были ли они докерами, шахтёрами, студентами училищ, или старыми пролетариями. Поэтому, собрание действовало не только на рабочем месте, но объединяло весь боевой пролетариат в яростной борьбе в общественной сфере.

Бордига

Бордига был одним из левых лидеров Итальянской Социалистической Партии и какое-то время возглавлял Итальянскую Коммунистическую Партию. После II мировой войны и до самой смерти в 1970 г., он был связан с Интернациональной Коммунистической Партией. Его работа была больше, чем продукт частного лица, и её важность состояла в выражении самосознательного революционного движения в Италии после I мировой войны.

Во время написания статьи «Партия и класс», Бордига считал большевиков и Третий Интернационал настоящими коммунистическими партиями. Позже он противостоял политике большевизации, требовавшей механического единства, усиленного «высшими исполнительными лицами», предпочитая «органичный централизм», при котором все члены партии должны были быть активно задействованными. «Было бы фатальной ошибкой считать партию подверженной разделению на две группы, одна из которых посвящает себя изучению, а другая действию; подобное разделение смертельно для партийного организма и для отдельных борцов». Ещё позже он подверг критике Ленина. Тем не менее, считая существующую формальную партию, ИКП, сущностью пролетариата, как революционного класса, он сохранял элементы большевистской позиции всю свою жизнь.

На самом деле, фактически, большевики были частью левого социал-демократического движения и заняли революционную позицию только потому что демократический путь к власти, одобряемый большинством Второго Интернационала не был пригодным для царской России. Большевики были революционерами перед лицом русской автократии, но они сохраняли организационную и экономическую, т.е. капиталистическую программу Второго Интернационала. После Октябрьской революции, они быстро заняли контрреволюционную позицию, сначала против российских масс, а затем против международного пролетариата, включая революционные элементы коммунистических партий. Фактически, позиция Бордиги была более подрывной, чем у большевиков и не имеет значения, что он считал себя согласным с Лениным. Его представление о партии не следует путать с отношением чистой подмены.

Для Бордиги, партия означала в первую очередь часть класса, т.е. меньшинство, а не целый класс. Позднее, он подчёркивал, что партия – это орган класса, а не просто его часть, или его представитель:

«Что касается природы партии, мы утверждаем, что это «орган» рабочего класса. Утверждать, что партия это «часть», а не «орган», означает стремиться к отождествлению партии и класса в статистической манере и является симптомом оппортунистического уклона. Статистическое отождествление партии с классом всегда было одной из характерных черт оппортунистического операизма».

Бордига рассматривал класс, как движение, а не чисто статистический факт. В этом он является последователем Маркса, который ставя в конце третьего тома «Капитала» вопрос: «Что составляет класс?», отвергает «тождественность прибыли и источника прибыли», как критерий. «Бесконечное фрагментирование интересов и слоёв, которому разделение общественного труда подвергает трудящихся, так же как и капиталистов и землевладельцев», в данном случае означало бы бесконечное количество классов. Отстоя далеко от социологических категорий, классы динамичны и соотносятся друг с другом.
----------------------------------------------------------------------------------------

Для Бордиги, сознательность появляется в первую очередь в малых группах трудящихся. Когда массы брошены в действие, эти малые группы ведут за собой остальных. Физическая партия собирает в себе малые ведущие группы, радикальное меньшинство. Движению, определяющему класс, необходима партия. Однако, эта партия должна существовать физически, а не формально. Это означает, что политическое движение класса не обязательно объединяется в отдельную формальную организацию, именуемую партией, с членскими билетами, целями и приоритетами, внутренним бюллетенем. Партия может существовать, как более широкое движение, возможно из нескольких групп, из которых все могут называться партиями, а могут и не называться. Или она может состоять из фракций этих групп, либо из неформальных связей между лицами, не состоящими ни в какой группе. Этот аспект взгляда Бордиги на партию позднее развил Каматт, по контрасту с организационным фетишизмом некоторых итальянских левых групп. Ясно, что эта точка зрения очень далеко отстоит от идей Каутского и Ленина о том, что социалистическая сознательность может прийти к рабочим только «извне» от «буржуазной интеллигенции».

Бордига считал, что «‘поражение социал-демократических партий Второго Интернационала отнюдь не означало поражения пролетарских партий вообще’, но, если можно так сказать, провал организмов, забывших, что являются партиями, потому что они перестали быть партиями». То есть, формальная партия перестала быть физической партией. Этот феномен вернулся опять с вырождением коммунистических партий.

В большинстве ситуаций, члены радикального меньшинства не все объединены в одних и тех же организациях. В период, последовавший за российской революцией, различные группы меньшинства на деле стремились сплотиться в одной формальной партии. Декрет Третьего Интернационала о том, что «в каждой стране должна быть только одна коммунистическая партия» формально выразил эту тенденцию. Однако, вслед за вырождением российской революции и победой контрреволюции в Западной Европе, эта тенденция к сплочению обратилась вспять. Российская партия всё больше поддерживала правое крыло различных национальных секций Интернационала и стремилась к соглашению с капиталистическими силами, в особенности через альянс с социал-демократическими партиями. Левое крыло этих партий, иногда большинство их членов, с тех пор стремилось к отколу от компартий и формированию левокоммунистических группировок. Коммунистические партии перестали быть революционными группировками и стали сталинистскими, капиталистическими партиями. Физическая партия состоит в диалектических отношениях с классовым движением и не может продолжать существование в качестве массовой организации вне массового движения. Формальные партии вырождаются по мере отлива движения и радикальному меньшинству приходится реорганизовываться, в качестве фракций или отдельных организаций. В некоторых аспектах, Бордига близок к Паннекуку в этом вопросе:

«Организация пролетариата – его самый важный источник силы – не следует смешивать с современными организационными формами … Природа этой организации является духовной – не менее, чем всё преобразование пролетарской ментальности».

В некоторых пунктах оба вторят мнению Маркса: «Лига, как Сообщество Друзей в Париже и сотни других ассоциаций, были всего лишь эпизодом в истории партии, которая прорастает повсюду из почвы общества… Под термином «партия» я подразумеваю партию в великом историческом смысле».

Бордига описывал развитие партии следующим образом: она рождается из динамичной деятельности класса. Когда она сформирована, она концентрирует революционную сознательность и волю класса. Отсюда партия ведёт класс за собой, используя другие организации просто как переходное звено. В прогрессе данного аргумента отношение партии к классу соскальзывает от продукта динамики, к эссенции, к доминированию, одним словом, к большевизму. Диалектическое единство между классом и партией, очевидное в начале процесса, в конце его уступает дорогу обычной иерархии и цепной команде. Несомненно, централизованная, дисциплинированная организация является основным элементом для некоторых моментов, как, например, при организации восстания. Бордига, однако, заходит слишком далеко, считая централизованную форму главной формой партии. Физическая партия является продуктом класса и только таковым может оставаться. Нарушение двустороннего взаимодействия между пролетариатом и партией, и его замена монологом партии, сигнализирует о вырождении партии.

Рабочая демократия и пролетарская диктатура

Бордига указывает на то, что интересы класса не всегда одинаковы с интересами одной секции или отрасли. Поэтому интересы класса могут быть выражены только объединённым радикальным меньшинством, представляющим все категории. Это и есть партия. Партия объединяет все тенденции класса, как на социальном уровне, объединяя различные категории, так и на географическом, объединяя различные местности.

Однако, Бордига не вдаётся в подробности о том, как должно произойти это объединение. Фактически формирование класса, как класса и как партии, может повлечь за собой непоследовательность, противоречия и конфликты между различными секциями пролетариата на основе оплаты, квалификации, занятости или незанятости, разделения труда по половому признаку, «расы» и т.д. Эти сложные, но жизненно важные проблемы политической реструктуризации класса были основным фокусом автономистского марксистского движения. Различные способы, применяемые разными секциями пролетариата в борьбе за свои интересы, передают их опыт и отстаивают их потребности внутри более широкого класса, как и против капитала, постоянно бросая вызов признанным истинам «революционной теории». Вклад различных «автономистских» течений был существенным, но также проблематичным, поскольку их готовность противостоять любой «ортодоксальности» рискует также полностью оторваться от классовой основы. В любом случае, классовое единство может быть только продуктом борьбы, а не проблемой статистического представительства.

Если только меньшинство класса осознаёт своё положение, интересы и революционную цель и обладает волей к достижению этой цели, тогда большинство класса не обладает этими атрибутами. Демократическая точка зрения хотела бы отдать власть в руки большинства класса, не обладающего ни классовой сознательностью, ни революционной волей. Но, как утверждал Маркс в «Немецкой идеологии»: «идеи правящего класса в любую эпоху являются правящими идеями», а «правящие идеи являются ни чем иным, как выражением доминирующих материальных отношений, доминирующих материальных отношений, понятых, как идеи; т.е., отношений, которые делают один класс правящим, а следовательно это идеи его доминирования».

Отсюда, демократическая власть, даже демократическая рабочая власть отдала бы всю власть в руки капитала. Коммунизм отрицает рабочую демократию и власть рабочих, он поддерживает только движение своего класса. Коммунистическое меньшинство, то есть, физическая партия, стойко борется за реализацию коммунизма.

Бордига считал внутрипартийную дисциплину противоядием от вырождения. Это отношение было очень неправильным, как это было выявлено вырождением и большевистской партии, и Итальянской Коммунистической Партии. Эта ошибка была удивительной в Бордиге, который правильно утверждал, что «революция не является организационной формой». Фактически, гарантий против вырождения не существует. Если революция терпит неудачу, тогда массовые организации (партия, совет, фабричная организация) не могут неопределённо сосуществовать с капиталом, не приспосабливаясь к нему и не поглощаясь им в конечном итоге. Формальной партии остаётся выбор между предательством, деградацией до незначительной секты, или роспуском. Никакая внутренняя дисциплина не поможет избежать этого. Создание дисциплинированной, централизованной партии, далеко не предотвращает скатывание партии к контрреволюции, а на практике просто снабдило контрреволюцию дисциплинированной, централизованной партией.

Бордига отрицал синдикалистскую (и ретекоммунистическую) веру в экономические организации, как демократическую. Он также указывал на то, что децентрализация является буржуазной (потому что отдельные предприятия являются особенной формой капитализма). Организация рабочих в профсоюзы приемлема как для демократической, так и для фашистской буржуазии, в теории и на практике.

Противодействуя чрезмерному акценту на экономической борьбе, Бордига вместо этого ставит ударение на политическом акте революции, разрушении буржуазного государства и его замене диктатурой пролетариата, которую он определяет как форму государства. Но коммунизм критичен к политике, как на практике, так и в теории. Маркс:

«Чем более развито и более осознанно политическое сознание у нации, тем больше пролетариат растрачивает свою энергию – по краней мере на начальной стадии движения – в бесполезных, тщетных восстаниях, потопляемых в крови. Из-за того, что он мыслит в политических терминах, он считает волю причиной всех зол, а силу и свержение определённой формы государства универсальным лекарством. Доказательства: первые выступления французского пролетариата. Рабочие Лиона представляли свои цели как чисто политические, они считали себя солдатами республики, в то время как в действительности они были солдатами социализма. Так их политическое сознание не позволяло им видеть корни своей социальной нищеты, оно фальсифицировало их интуитивное понимание своей реальной цели, их политическое сознание обманывало их социальные инстинкты».

Коммунистическая критика политики брала истоки в реальной ситуации пролетариата: «общество, из которого исключён рабочий является обществом в совершенно иной реальности и с другими целями, чем у политического общества. … Общество из которого его исключает собственный труд является самой жизнью, физической и духовной жизнью, человеческой моралью, человеческой деятельностью, человеческим наслаждением, человеческой натурой».

Именно чрезмерное внимание Бордиги к политическому, повлекло за собой недостсток интереса к текущей классовой борьбе и в результате, привело, например, к неудачам в адекватной критике профсоюзов. Бордига видел революцию в первую очередь как передачу государственной власти от буржуазии к партии. Любое реальное социальное преобразование должно было начаться только после этого. По контрасту, немецко-голландские левые стремились к передаче власти на фабриках от боссов к рабочим, игнорируя вопрос государства. Все левые коммунисты видели лишь одну сторону медали. Ни государственная власть, ни рабочий контроль не являются реальным основанием для общественного преобразования. Революция это превращение общества в общину, развитие классовой борьбы через экспроприацию всего общества, преодоление отчуждения, для которого централизованная политическая атака на государство есть лишь один из актов, даже хотя и решительный. Пролетариат стремится не к правлению государством (отвергая государственническую интерпретацию «диктатуры пролетариата») и не к правлению предприятием (отвергая самоуправление), но к упразднению своих собственных условий существования, а значит и самого себя, как класса.

Маркс о классе

Кажется, что как итальянские, так и немецкие левые, в представленных здесь текстах, принимают только одну сторону диалектического взгляда на пролетариат в анализе Маркса: «Смешение капитала создало общую ситуацию для этих масс, общие интересы. Эта масса уже является классом против капитала, но ещё не за себя». Класс, определяемый общими интересами, существует как объект, как фактор капитала, но также с интересами, отличными от капитала и противостоящими ему. То есть, пролетариат (потенциально) противостоит скорее капиталу, чем буржуазии. Это было важно в анализе Советского Союза, общества без капитала, но и без (местной) буржуазии, как таковой. По словам Бордиги: «нас заботит крайне развитая форма капитала, а не капиталист. Этому директору не нужны определённые люди». Маркс продолжает: «В борьбе, в которой мы заметили только несколько этапов, эта масса становится объединённой и утверждается в качестве класса для себя». Только в классовой борьбе пролетариат становится субъектом, как исторический персонаж, только тогда он действительно существует в качестве активного фактора общественного развития. Разница между классом в себе и классом для себя аналогична той, которую проводили итальянские автономисты в своём анализе рабочей силы (производственного фактора) и рабочего класса (политического состава). Французские «ультралевые» проводили схожее различие между рабочим классом (на этот раз как фактором капитала) и пролетариатом (как революционным субъектом). Эти различные терминологии явно несопоставимы, но реальные тенденции пролетариата тем не менее отражены в обоих случаях.

Класс объективно определяется как те, кто отделён от средств добывания жизненных потребностей и те, у кого нет иного выбора, кроме как постоянно продавать свою жизнедеятельность, чтобы добыть их. «Рабочая сила является таковой из-за состояния отчуждения от средств производства (включая средства на жизнь, как средства производства самой рабочей силы) и потому что это отчуждение можно преодолеть только путём продажи рабочей силы владельцу средств производства».

Бордига резюмировал это условие фразой «безрезервный», чтобы указать на воспроизводство пролетариата и цикличное динамичное воспроизводство нищеты. Рабочие получают зарплату, может быть высокую зарплату, но как только они потратят эту зарплату, они возвращаются к первоначальному состоянию неимения другого источника проживания, помимо продажи собственной жизнедеятельности:

«Со своим примитивным накоплением, капитализм опустошает кошельки, дома, поля и магазины и превращает всех в попрошаек, голодранцев, безрезервных, без-собственников в огромном количестве. Он превращает их в «наёмных рабов», в Марксовом понимании. Нищета [miseria] возрастает, а богатство концентрируется, из-за непропорционального роста в абсолютном и относительном количествах пролетариев без собственности, которые каждый день должны зарабатывать себе на пропитание. Экономический феномен не изменится если когда-то зарплата некоторых из них в определённых профессиях, в определённых странах, позволит им публичный дом, кино и, радость из радостей, подписку на Unita. Пролетариат не обеднеет если понизится зарплата и не обогатится, если зарплата повысится, а цены упадут. Он не богаче, когда работает, чем когда у него нет работы. Кто бы ни попал в класс наёмных рабочих [salariata] – абсолютно беден».

Понимание богатства и нищеты, как чего-то иного, чем чистый уровень потребления предполагает ситуационистский анализ «новой нищеты», существующей среди пролетариата в современном обществе вместе с холодильниками, цветными телевизорами и отпускными путёвками.

Маркс утверждал в «Введении» к «Критике философии права Гегеля», что «пролетариат ... образован ... из народных масс, выходя из острого расслоения общества, особенно в рядах среднего класса». Это утверждение о происхождении пролетариата из среднего класса увязывается с комментариями в «Экономических и философских рукописях» об отчуждении рабочих от продукта своего труда.

«...человек воспроизводит себя не только интеллектуально, в своём сознании, но активно и реально и поэтому может созерцать сам себя в мире, который сам создаёт. Отбирая у человека объект его производства, отчуждённый труд отбирает у него его биологическую жизнь...»

Идея, что рабочие сами создают в процессе создания своего продукта почти непостижима в действительно современном обществе. Большинство рабочих почти не видит тот продукт, что они коллективно создают. Там где они на деле напрямую вовлечены в его производство, разделение труда так сильно, что у них не остаётся места для утверждения собственной личности в производственном процессе. Так не было в дни Маркса. В то время, мелкобуржуазных производителей собиради вместе, чтобы они производили в качестве пролетариев для одного мануфактурного капиталиста. Или же мелких буржуа или мануфактурных рабочих собирали вместе в новом общественном учреждении фабрики. Этот новый пролетариат, выходя из расслоения общества среднего класса, действительно напрямую ощущал на себе отчуждение от продукта своего труда, которым ранее он владел бы сам, но которым теперь завладел капиталист. Из этого можно увидеть значение отчуждения, опережающее простое обнищание Марксовой теории. Отчуждение до сих пор остаётся ключевой предпосылкой существования пролетариата, но сегодня принимает всё более острые формы. В наши дни, рабочий отчуждён от своего продукта до такой степени, что он едва узнаёт свой собственный продукт. Процесс воспроизведения себя через свой продукт сам по себе стал почти чуждой концепцией. Она принадлежит другому миру.

В 21 век

В обсуждении статей, написанных в 20-е или 40-е, каким бы важным и каким бы символичным не было реальное классовое движение, есть определённые ограничения. Конечно, можно смотреть на различные тенденции и пытаться выйти за них, но нельзя проигнорировать, что они являются выражением ушедшего времени. Капиталистическое общество получило громадное развитие за те десятилетия, что прошли с тех пор, когда его анализировали итальянские и немецкие левые, как количественно, так и качественно. Можно отметить многочисленные отличия в отношении войны, телевидения, транспортных средств, развития социал-демократии, истории «Советского» Союза, конца колониализма. Важной чертой последних двух десятилетий, обладающей особенным значением, является развитие «новой экономики» гибкого производства, флексибилизации, рост временного и контрактного труда и общее уменьшение трудовых гарантий. Капитал ввёл эти изменения для того, чтобы оптимизировать эксплуатацию труда на краткие сроки.

Естественным последствием этих изменений в организации труда, вместе с другими социальными, культурными и политическими переменами, является снижение самоотождествления рабочего со своей работой, уменьшение сознательности производителя. В наши дни, по крайней мере в таких странах, как США и Великобритания, люди всё реже считают себя «фабричными рабочими», или «печатниками», или даже «рабочими». Рабочие реже находят смысл в своей профессии или промышленной отрасли. Вместо этого, более чем когда-либо, рабочие рассматривают работу просто как средство к существованию. Случайность была представлена капиталом как способ ослабления своей «ответственности» перед трудящимися, но в результате рабочие также гораздо меньше отождествляют себя, пусть критично, со «своим» боссом, или «своей» работой. Таким образом, капитал уже начал разъединять то, что называлось «рабочим классом» или даже «пролетариатом» (если говорить в частично социологическом смысле). Если это так, то как быть с «партией и классом» и «диктатурой пролетариата»?

Коммунизм всегда стремился к упразднению всех классов, через самоупразднение пролетариата. Капитализм, став универсальным, всегда стремился к разъединению классов (мелкой буржуазии, крестьянства, аристократии и т.д.). Разъединение классов, в социологическом смысле, продолжается не в рабочем классе и буржуазии, но в растущем пролетариате и растущей пролетаризации человечества противостоящего капиталу и его функционерам (главным исполнительным лицам, директорам, высшим государственным чиновникам и т.д.), становящихся всё менее незаменимыми, как люди. Любая попытка возродить лицо рабочего класса, гордость рабочих ценностей, позитивную сторону труда, будет консервативной и антикоммунистической. Коммунизм всегда был движением тех, кто был ничем, но должен стать всем, отчуждённых, которые могут освободиться только освободив всё общество.
----------------------------------------------"
Источник и полный текст http://aitrus.narod....ClassCommun.htm

#27 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 878 сообщений

Отправлено 04 Октябрь 2014 - 11:47

О "структуралистском" марксизме.

1) И.А. Громов, А.Ю. Мацкевич. «Западная теоретическая социология. Структуралистский марксизм»

«"Теория - есть специфическая практика, которая воздействует на собственный объект и ведет к собственному продукту - знанию".

(Л.Альтюссер)

Марксизм и сегодня остается одной из самых глубоких и широкоразработанных общесоциологических теорий. Развитие его теоретических положений осуществлялось не только у нас в стране, но и во многих других странах, в том числе и не социалистической ориентации. Одной из попыток переосмысления наследия К. Маркса и Ф. Энгельса, проходившей под лозунгами "очищения", "возвращения к истокам", стало создание концепции, называемой нами, вслед за Е. Томпсоном, "структуралистским марксизмом".

В отличие от СССР, где дискуссии по макросоциологии носили ярко выраженный политический, догматический, идеологический и т.п. характер, в странах Западной Европы (особенно в таких, как Франция и Италия, обладавших мощными и влиятельными компартиями) они демонстрировали большую научную ценность и остроту. Это было связано с несколькими причинами: партии и партийные теоретики, европейских стран стремились отмежеваться от дискредитировавших себя политических режимов стран Восточной Европы, создать благоприятный "имидж" в глазах общественного мнения, а также привести теорию "классиков" в соответствие с ситуацией , 50-60-х годов, временем относительной стабильности и экономической экспансии развитых капиталистических стран, сохранения и упрочения буржуазной демократии. В этих условиях установка традиционного марксизма на революцию и диктатуру пролетариата выглядела не только не реальной, но и компрометирующей саму идею социализма, в глазах широких масс населения.

Появление концепции "еврокоммунизма" стало одним из результатов долгой и чрезвычайно болезненной дискуссии среди европейских коммунистов. Новые аргументы и положения, отточенные в этих политических дебатах о тактике и способах существования, должны были соответствовать теории. Остро проявилась необходимость в согласовании положений К.Маркса с современными представлениями о природе социального мира вообще и капитализма в частности.

Структуралистский марксизм, основные идеи которого изложены в работах французских ученых Луи Альтюссера и Нико Пулянтцаса (1936 г. р.), появился в 60-е годы во Франции. (Следует оговориться, что сам Л. Альтюссер не считал себя структуралистом. Давая это определение его научному подходу, мы придерживаемся точки зрения английского историка Е. Томпсона и некоторых других американских и английских социологов, считавших, что отрицание Л.Альтюссером структуралистского метода носило скорее идеологический, нежели научный характер. С другой стороны, такое определение резко отличает его от других течений современной марксистской мысли.) Их концепция была противопоставлена сразу двум направлениям теоретического марксизма - "волюнтаризму" и "экономизму". Авторы декларировали своей целью не столько создание собственных оригинальных положений, сколько "очищение" марксистской теории, и, как говорил Л.Альтюссер: "Моей основной задачей было показать, что же именно утверждал К. Маркс в действительности". Однако Л. Альтюссер по-своему развивает и интерпретирует многие классические идеи и в этом смысле является создателем относительно самостоятельной концепции, а не просто "комментатором священных текстов".

Углубленные интерпретации и развитие идей К. Маркса и Ф. Энгельса Л. Альтюссером и Н. Пулянтцасом возродили интерес к историческому материализму в научных кругах по обе стороны Атлантики. Авторы были подвергнуты критике как "слева" - со стороны ортодоксальных марксистов, так и "справа" - со стороны ортодоксальных социологов. Их построения способствовали появлению глубоких научных работ по многим социальным дисциплинам (например, в Великобритании - работ по философии науки Р. Баскара, " в США - эмпирических работ по классовой структуре Э. Райта).

В лице структуралистского марксизма мы вновь имеем дело с попыткой максимально широкого осмысления реальности, со стремлением охватить большинство сторон социальной действительности. В этом построения Л. Альтюссера схожи с концепциями Т. Парсонса, но если последний проходит путь от действия (поведения личности, индивидуального выбора) к обществу (институтам, сети ролевых статусов, социальной системе), то первый движется в обратном направлении от общества (скрытых социальных структур) - к действию (поведению личности).

Одним из внутренних методологических противоречий Л. Альтюссера стало смешение марксистских и структуралистских "метафизических предположений". С одной стороны, он часто говорит в своих работах о том, что каждая теория создает собственный мир "теоретических объектов", отличный от мира наблюдаемого в повседневной жизни, но существующий в сознании ученого. Он утверждал, что наблюдаемый мир в некоторой степени "создается" структурой (проблематикой) используемой нами теории, фактически перефразируя структуралистский тезис о том, что наши представления о мире и есть сам мир. С другой стороны, как всякий марксист, он доказывает "научность" своих построений в том смысле, что они являются действительным отражением реальности и способны эту реальность объяснять, прогнозировать и изменять. Противоречие между невозможностью соотнесения восприятия и реальности и необходимостью доказательства их адекватности приводит к выделению критериев "научности" теории. Она должна быть "открытой по своей проблематике" (должна "задавать" вопросы, ответы на которые самим вопросом we предполагаются) и должна обладать определенным "порядком экспозиции" (быть логически стройной и рациональной). Однако даже введение этих критериев не способствует преодолению полярности методологических подходов.

Базовые понятия, используемые Л. Альтюссером, восходят в основном к марксистской терминологии. Он начинает с рассмотрения "практики" и "структуры", переходя к их соединению в модели социальной организации, называемой "социально-экономической формацией".

Термин "практика" выступает синонимом терминам "деятельность", "действие", играя важную роль в концептуализации исходных аспектов поведения - стремления и выбора. Практика есть достижение определенными средствами определенного результата, выступающего одновременно и целью действия. Моделью любой практики служит экономическая деятельность - акт производства чего-либо. По Л. Альтюссеру, она состоит из трех элементов: исходного материала (мотивы, опыт, сырье и т. д.), средств производства (способов достижения цели), включая рабочую силу и орудия труда, и конечного продукта (результата действия). Определяющим элементом практики рассматривается соединение рабочей силы и средств производства, и в этом смысле действие носит характер силы, движущей материальными вещами. Личностное бытие видится совокупностью различных конкретных практик, поддающихся аналитическому разделению, но моделируемых единообразно на основе экономической (производственной) деятельности.

Выделяя множество видов конкретных практик, Л. Альтюссер сосредотачивается на трех из них: экономической, политической и идеологической, считая их основными для любого общества и индивида. Термины "политический" и "идеологический" имеют у него гораздо более широкое значение, чем обычно и практически заключают в себе большинство аспектов социальной жизни.

Определив три основных элемента любой практики, он доказывает важность не этих элементов самих по себе, а значимость их взаимоотношений, совокупности их связей, организацию и логику этиу элементов. Эти связи, логика взаимоотношений определяются им как "структуры" практик. Структуры основных практик - экономической, политической, идеологической - составляют соответствующие "уровни общества", находящиеся в свою очередь в определенных взаимоотношениях, совокупность которых является "структурой структур" или "социальной формацией".

Личностное действие, таким образом, теряет черты индивидуального выбора ("свободы воли"), становясь лишь простым выражением логики соотношения элементов основных практик и, в конечном итоге, социальной формации.

Рассматривая взаимоотношения трех основных уровней общественной организации, п. Альтюссер указывает на то, что каждый из них обладает собственной совокупностью элементов и собственной логикой взаимоотношений этих элементов, их внутренней структурой. Поэтому каждый из уровней имеет собственное реальное существование и связи между ними имеют комплексный характер. Это проявляется в "относительной автономности" уровней и "двусторонности причинных связей" между ними. Политика и идеология не являются простым следствием экономики, их отношения не носят жестко детерминированного характера. К тому же они способны оказывать обратное воздействие на экономические отношения.

В качестве движущей силы социального развития, придающей динамизм общественной жизни, видятся противоречия, имеющиеся на каждом уровне (так, например, основным структурным противоречием экономического уровня, проявляющимся различными способами, является противоречие между "производительными силами" и "производственными отношениями"). Изменения социальной системы в целом рассматриваются как результат взаимоотношения противоречий разных уровней общественной жизни (экономического, политического, идеологического) во внутренней "структуре структур" - социальной формации. Это взаимоотношение может быть двух видов: либо противоречия разных уровней усиливают друг друга, либо они взаимно погашаются. Называя соотношение противоречий в "структуре структур" "сверхдетерминацией", Л. Альтюссер приходит к выводу о том, что результатом первого вида взаимоотношений будет революция или бурные общественные изменения, а результатом второго - стагнация и упадок.

Примером реализации сверхдетерминации первого типа он рассматривает Октябрьскую революцию в России, основываясь на работах В. Ленина и Л. Троцкого. На экономическом уровне внутреннее (структурное) противоречие между производительными силами и производственными отношениями выразилось в противоречиях между капиталистами и рабочими, крестьянами и помещиками, помещиками и капиталистами, капиталистами прозападной ориентации и капиталистами, ориентированными на собственный рынок и капитал и т. д. На политическом уровне эти противоречия выразились в противоречии между сторонниками нового политического устройства и защитниками старых форм. Но, несмотря на детермийированость экономическим уровнем, отношения политического уровня обладали собственной внутренней структурой. Идеологический уровень тоже характеризовался своими противоречиями, также основанными на экономике, но имеющими собственную логику. Основным Л. Альтюссеру видится противоречие между людьми, испытавшими сильное влияние западных идей демократии и прогресса, и людьми, отстаивавшими традиционные ценности и формы жизни. Наложение противоречий всех этих трех уровней привело к революционному взрыву, роль катализатора в котором сыграла война 1914-1918гг.

Однако, несмотря на "относительную автономность" и "обратное воздействие" политического и идеологического уровней, экономический уровень сохраняет первоочередное значение для определения того, что произойдет и, соответственно, для понимания того, что произошло. Ф. Энгельс однажды пояснил это положение следующим образом: "Экономические отношения определяют события, но только в конечном счете..." Л. Альтюссер добавляет: "Конечный счет" никогда не наступит...", утверждая тем самым, что экономические противоречия наиболее важны, но они никогда не проявляются в чистом виде, оставаясь внутренней структурой, скрытой внешними ("поверхностными") политическими и идеологическими противоречиями.

Следствием подобного понимания становится введение положения о "доминирующем уровне". Л. Альтюссер утверждает, что в обществах различного типа различные уровни будут играть наиболее важную роль и структуры этих уровней будут определять причинно-следственные отношения в большей степени, чем другие. В феодальном обществе такими уровнями "в доминировании" являются политический и идеологический, в капиталистическом - экономический. Но в каждом случае структура экономической сферы определяет, какой именно уровень будет наиболее "важным".

В своей совместной работе с Этьенном Балиба, Альтюссер определяет способ производства как логику взаимоотношений элементов экономической практики, под которыми понимаются средства производства: исходные материалы, орудия труда, рабочая сила, конечный продукт и "социальные позиции". "Социальные позиции" разделяются на два типа: "работающие" - люди, принимающие непосредственное участие в процессе производства, являющиеся рабочей силой, и "не работающие" - люди, непосредственно в самом процессе производства не участвующие. Эти элементы неизменны для всех обществ, различия между которыми определяются совокупностью связей между ними, их внутренней структурой или логикой.

Связи, в свою очередь, делятся на отношения собственности и отношения контроля. На основании комбинаций двух типов отношений между тремя элементами выделяются четыре типа способов производства:

1. Феодализм. "Не работающим" является феодал, "работающим" крестьянин, основное средство производства - земля. Феодал владеет землей (обладает собственностью), но крестьянин обладает свободой распоряжения собой и собственными орудиями труда, к тому же он обладает контролем над собственностью, т. е. сам определяет, что и в какое время выращивать (обладает контролем над средствами производства).

2. Промежуточный способ производства. Период перехода от феодализма к капитализму, основной чертой которого является наличие домашней мануфактуры. В этом случае "работающий" контролирует средства производства, а "не работающий" контролирует использование средств производства. Первый обладает собственностью на орудия труда, а второй - на сырье и конечный продукт.

3. Капитализм. "Не работающий" - собственник средств производства, промышленник, фабрикант, банкир и т. д., "работающий" - пролетарий. Первый является одновременно и полным собственником и лицом, осуществляющим контроль.

4. Социализм. "Работающий" владеет и контролирует средства производства через расширенную форму представительной демократии.

Данная схема получает развитие в работах Нико Пулянтцаса, в которых он вносит дополнительные разграничения в типы отношений, например, проводя различие между формальным и реальным владением собственностью. Стремясь преодолеть теоретическую статичность модели Л. Альтюссера, он также вводит положение о прибавочном продукте, считая механизм его присвоения (средства, которыми "не работающий" присваивает .продукт) причиной, которая может быть положена в основу модели, объясняющей социальные изменения.

Например, в феодальном способе производства "не работающий" является собственником земли, но "контролирует" ее "работающий", поэтому "не работающий" должен присваивать прибавочный продукт через политические и идеологические структуры. Отсюда, политический и идеологический уровни становятся "доминирующими", хотя их "господство" определено экономикой. В капиталистическом способе производства "не работающий" обладает собственностью и контролирует средства производства. Механизм присвоения может быть реализован на самом экономическом уровне, который и становится "доминирующим".

Такое рассмотрение способа производства позволяет провести классификацию и типологизацию обществ, а также выявить внутренние отношения общественной формации. Данный подход неизбежно приведет к более высокому уровню рассмотрения структур и их отношений. Естественно, данные концепции имеют свои недостатки, но они позволяют построить одну из самых глубоких и "работающих" концепций классовой структуры общества, что является самой большой заслугой структуралистского марксизма вообще.

Следуя логике Л. Альтюссера, рассмотрев внутреннюю структуру экономического уровня -способ производства - мы должны попытаться обнаружить собственные внутренние структуры политического и идеологического уровней, а затем перейти к рассмотрению их взаимоотношений - "структуре структур" (общественно-экономической формации). Однако и сам Л. Альтюссер, и его последователи, переходя от экономики к политике и идеологии, не исследуют их собственные внутренние структуры, отличные от экономической, а предпочитают рассматривать "поверхностные" институты. Все дело в том, что для того, чтобы выделить собственные, относительно независимые структуры двух этих уровней, необходимо признать некоторую "свободу воли" индивида, признать наличие автономной "подсистемы личности". Действительно, если в производственной практике материальный мир во многом определяет и контролирует поведение индивида, то в политической и тем более идеологической (духовной) практиках индивид пытается осуществлять контроль над объективной реальностью. Две методологических предпосылки - марксистская и структуралистская - снова входят в противоречие, заставляя Л.Альтюссера сделать вывод о том, что внутренние экономические структуры "порождают" поверхностные идеологические и политические институты.

Анализ классовой структуры, проведенный в работах Л.Альтюссера и Н. Пулянтцаса, является наиболее значительным достижением структуралистского марксизма.8 Он основан на введении положения о том, что социальные классы детерминируются не только экономической, но политической и идеологической структурами, не приводящему, однако, ни к "классовой хаотичности" Р. Дарендорфа, ни к "противоречию сущности" неовеберианцев, поскольку является следствием тезиса о возможности одновременного существования различных способов производства в рамках одного и того же общества. Это приводит к выводу о сосуществовании социальных классов, детерминированных различными способами производства в одной социальной формации.

Так, в работе Н. Пулянтцаса существование мелкой буржуазии рассматривается как следствие продолжения существования в рамках капитализма промежуточного способа производства. Кроме того.он вводит понятие "вторичных экономических критериев", которые тоже могут стать основой выделения классов. Среди собственников он выделяет владельцев земли, промышленного , финансового капитала, которые способны вступать между собой в идеологические или политические конфликты. Далее выделяется "правящий класс", занимающий господствующее положение в органах государственного управления, "класс-гегемон", в пользу которого принимаются политические решения. Среди "работающих" им выделяются классы квалифицированных и неквалифицированных работников, которые также способны вступать в конфликты между собой.

В своей работе "Кризис диктатур" Н.Пулянтцас вводит политические и идеологические факторы, детерминирующие классовую структуру. Рассматривая "новую мелкую буржуазию", он отмечает, что она занимает несколько иную позицию в экономической структуре, поскольку представлена не владельцами "фамильных" предприятий, а высококвалифицированными рабочими непроизводственной сферы, что не мешает ему говорить о сходстве идеологии и образа жизни "старых" и "новых" мелких буржуа. Таким образом, разные экономические позиции порождают одинаковые политические установки. Кроме того, он говорит о необходимости рассмотрения классовой структуры с точки зрения "социальных категорий" - позиций, занимаемых индивидами в политических институтах: государственные чиновники (бюрократы), "интеллектуалы", военные и т.д. В определенных ситуациях, например, в фашистских или тоталитарных режимах, они могут играть чрезвычайно важную роль, но во времена кризиса, согласно Н.Пулянтцасу, они будут раскалываться на группы, соответствующие классам, выходцами из которых они являются.

Как видим, даже в наиболее развитой теории классовой стратификации проступает экономический детерминизм. Естественно, определение слоев общества через экономические категории необязательно ошибочно, оно имеет глубокие основания и разделяется многими ведущими социологами.

Государство является одним из ключевых понятий структуралистского марксизма, который вкладывает в этот термин гораздо большее содержание, чем это обычно делается в иных социальных теориях. Доказывая, что капиталистический "механизм присвоения" основан на экономической структуре, Л. Альтюссер отмечает существование многих других факторов, необходимых для поддержания этих отношений. Так, "работающим" должны быть созданы условия, необходимые для воспроизводства собственной жизни и произведения потомства. Например, они должны иметь определенный уровень образования и осознавать "свое место" в общественно-политической структуре общества, чтобы не быть обескураженными или парализованными безнадежными амбициями. Все эти факторы являются "необходимыми условиями существования" капиталистического способа производства.

Для Л. Альтюссера (и для Н. Пулянтцаса) постоянное поддержание этих условий осуществляется государством, которое оказывается центром не только политической системы, но и всей социальной формации. Воспроизведение определенных экономических отношений производится государством "насильственным" и "идеологическим" способами. Первый применяется в крайних случаях, экстремальных ситуациях и заключается в использовании армии, полиции и прочих инструментов "репрессивного государственного аппарата". Во всех остальных ситуациях используется второй способ, "убеждающий" людей делать то, что им предписывают внутренние экономические структуры. "Идеологический государственный аппарат" включает в себя все государственные институты, а также институты, обычно рассматриваемые как "частные": средства массовой информации, церковь, семья и даже профсоюзы. Все они выполняют одну функцию - поддерживают условия, необходимые для сохранения и воспроизводства экономических структур.

Уничтожение различия между публичными и частными институтами, поскольку все институты объявляются публичными (государственными) - вызывает серьезные возражения многих исследователей. С другой стороны, альтюссерианская интерпретация общественного порядка, в сущности, схожа со структурно-функциональными объяснениями, в особенности с концепцией функционально необходимых условий, - и поэтому не рассматривается многими социологами как интерпретация вообще. Можно отметить еще одно: декларируя отказ от жесткого экономического детерминизма, Л. Альтюссер приходит к нему в скрытой форме, говоря о государстве как об образовании, выполняющем функцию поддержания экономических отношений.

Наконец, "камнем преткновения" для Л. Альтюссера и его последователей становится проблема источника классовой борьбы, рассматриваемой как движущей силы исторического процесса. Конфликт между социальными классами разворачивается во всех институтах, но он не может порождаться на идеологическом и политическом уровнях, поскольку они существуют для поддержания равновесия системы, воспроизводя экономические отношения. Он не может зарождаться на экономическом уровне, так как признание подобного означало бы для Л. Альтюссера возврат к жесткому производственному детерминизму, будучи слишком большой уступкой ортодоксальным марксистам. В результате классовая борьба происходит из ниоткуда. Эта проблема приводит последователей Л. Альтюссера к движению в двух направлениях. Некоторые из них возвращаются к "экономическому предопределению", а другие обращаются к постструктуралистским идеям.

Английский историк Е. П. Томпсон предложил оригинальную метафору Для альтюссерианской социологической теории: мир в структуралистском марксизме представляет собой "театр марионеток", где люди являются винтиками бездушной, трехуровневой машины, обусловленной структурой способа производства, приводимой в движение "механизмом присвоения" и поддерживающейся "в рабочем порядке" государственным "идеологическим аппаратом". Личность у Л. Альтюссера - лишь кукла, управляемая невидимыми, но прочными структурными "нитями".

В этой метафоре есть большая доля истины. Переходя к обсуждению проблем действия, индивидуального поведения и личности, Л. Альтюссер и Н. Пулянтцас стремятся доказать не только наличие этих "нитей", но и ошибочность наших представлений о том, что мы являемся "свободными авторами" наших поступков.

Они утверждают, что наше осознание собственной "свободы воли" и независимости является глубоко неверным, опираясь в своей аргументации на построения французского структуралистского психоаналитика Жака Лакана. У него индивидуальное поведение полностью детерминировано структурой подсознания, но в ходе реализации наших действий мы представляем себя полностью свободными и ничем не связанными в нашем выборе, что обозначается Ж. Лаканом как создание "воображаемого опыта" - мнимого представления о непредопределенности поступков, основанного на невоспринимаемости подсознательных структур.

У Л. Альтюссера личностное поведение также детерминировано внутренними социальными структурами. Деятельность создает мнимое впечатление "свободы выбора", и основой создания такого впечатления служит существование "идеологического государственного аппарата". Этот аппарат уже существует до нашего рождения, и все роли, которые мы можем выбрать в нашей жизни, в нем уже содержатся. Мы рождаемся для испо/пения ролей, приготовленных заранее (в семье, школе, институте., на работе и т. д.). Наше ощущение собственной субъекгивности (свободы воли) возникает из деятельности (практики), уже подготовленной и ожидающей только , когда мы приступим у. ее выполнению. Осуществляя действия в предписываемой манере, исполняя роли, приготовленные до нас, мы приходим к уверенности в "авторстве" своих действий. Личностный опыт реален, но воображаем и является поверхностным выражением более глубокой социальной реальности - внутренней социальной структуры. Таким образом, хотя несоциализированный индивид и не crdi-io-вится у Л. Альтюссера и Ж. Лакана tabula rasa - чистым лис-ом, на котором общество пишет то, что ему заблагорассудится, вся его "субъективность" сводится к созданию чьих-либо "образоп" и идентификации себя с ними. Противоречивость этих построений состоит в том, что если индивид сохраняет некоторые черты, неопределяемые социальными структурами, то нет никаких причин для априорного предположения о том, что он не может быть "автором" своих поступков.

Структуралистский марксизм создает одну из наиболее глубоких и содержательных концепций общества - концепцию социальной структуры. Слабые стороны подхода проявляются при переходе на иной уровень социальной реальности - уровень де-- ятельности, личности и выбора. Мы видели, что блестящий анализ экономики становится слабым и неубедительным в отношении идеологии и политики, вскрывая одну из наиболее глубоких альтернатив социологической теории: чтобы объяснить неэкономические уровни общественной жизни, нам необходимо либо предоставить некоторую автономию личностной сфере, либо возвратиться к экономически детерминированной модели. Л. Альтюссер и Н. Пулянтцас идут по второму пути, смягчая наиболее критикуемые положения и приходя в результате к интерпретации, которую, в отличие от системного функционализма Т.Парсонса, можно обозначить как экономический функционализм. Если первый пытается объяснить социальные институты в свете "функциональных пререквизитов", удовлетворения ими потребностей всей системы то второй делает это, приписывая им функции удовлетворения экономических потребностей.

70-е годы были временем активной критики структуралистского подхода, временем поисков путей его развития. Кульминацией стала всесторонняя ревизия марксизма с точки зрения стройности его логических построений, изложенная в двухтомной работе "Капитал" К. Маркса и капитализм сегодня", вышедшей под редакцией Антони Катлера в 1975 г. Следствием чего явилась попытка "очищения" структуралистского марксизма от присущих ему противоречий, предпринятая английскими социологами Полом Хирстом и Барри Хиндессом. Анализируя раоовые, половые и национальные конфликты, они приходят к выводу о невозможности их интерпретации в традиционных для марксизма и альтюссери-анства экономических категориях, отрицая саму идею социально-экономической формации. В поисках иного методологического основания они вновь обращаются к ортодоксальному структурализму, видя в нем способ описания сущности "свободно текущих" идеологических и политических явлений, возвращаясь к теории "общепринятых значений".

"Дамоклов меч" непротиворечивости логических построений ставит последователей Л. Альтюссера перед несколькими альтернативами. Соединение принципов субъективности бытия (реальный мир есть создание нашего сознания) и объективности теории - она описывает и интерпретирует объекты реального мира, заставляет их сделать выбор того или другого направления. В первом случае это приводит к концепции, получившей название постструктурализма, движение к которой заметно уже в работах П. Хирста и Б. Хиндесса; во втором случае мы возвращаемся к позитивизму образца XIX века.

Альтернатива "относительной автономности" и экономической детерминированности предопределяет дальнейшее разделение подхода на экономизм и теорию "обыденных значений". Наконец, невозможность избежать телеологии в объяснениях причинно-следственных отношений социального мира, поскольку следствие (результат) в большинстве случаев в той или иной степени представлено в причине (мотиве) в виде желания получить определенное удовлетворение, становится для наиболее строгих последователей логической стройности основой отрицания самой идеи причинности и замены ее понятием "условий существования".

Развитие альтюссерианских построений служит хорошей иллюстрацией тому, что критерий логической связности не всегда приемлем в социологическом теоретизировании, его соблюдение оставляет нас без возможности аналитического разграничения сфер социальной реальности, без причинно-следственных отношений, без критериев оценивания различных теоретических подходов. Фактически у нас остается единственная доступная теоретизированию область - область "общепринятых значений", область создания мира и субъекта в процессе "означения" или "дискурса".»

Источник- http://society.polbu...y/ch36_all.html

2) Французский марксист Луи Альтюсер (1918–1990) приобрел громкую известность в результате своего выступления в начале 60-х годов против повального увлечения марксистов человеческо-гуманистической проблематикой, связанной с возвратом к «раннему» Марксу и заимствованием идей ряда немарксистских концепций. Выступив за научную строгость марксизма, он предложил двигаться в прямо противоположном направлении: не только никуда не возвращаться и ничего не заимствовать, но, напротив, очистить марксизм от остатков гегельянства и фейербахианства, а также от эмпиризма и идеологии (каковой, с его точки зрения, является и гуманизм), с тем чтобы развивать исторический материализм не как философию, а как конкретную науку. Что же касается диалектического материализма, то в первый период своей деятельности (1960–1967) Альтюсер предлагал и его, как философию, сделать строгой наукой, а позднее, опираясь на Ленина, он разграничил науку и философию: первая дает знания, вторая же осуществляет связь между научными знаниями и классовыми идеологиями (это в конечном итоге «классовая борьба в теории»).

С точки зрения Альтюсера, «Экономическо-философские рукописи 1844 года» Маркса — это вовсе не марксизм. Наоборот, Марксу понадобился «разрыв» с заключенной в них гуманистической концепцией для того, чтобы создать исторический материализм, а точнее — науку об истории с ее совершенно новыми понятиями (производительные силы, производственные отношения, базис, надстройка и т. д.). В настоящее время гуманизм — это разновидность идеологии, имеющая свою ценность, но не могущая претендовать на статус строгой теории, как и мораль, искусство и т. п. Подобно всякой идеологии, гуманизм — это выражение интересов, желаний, надежд, но не более того. Кстати, именно идеология, согласно Альтюсеру, формирует человека как субъекта, который считает себя свободным, не будучи на деле таковым.

История, согласно Альтюсеру, — это «процесс без субъекта и цели». В ней действуют диалектические закономерности, но совсем не такие, как у Гегеля, диалектика которого телеологична. Марксистская диалектика, считает Альтюсер, отличается от гегелевской не просто материалистическим «переворачиванием» (что лишь заменяет телеологизм на фаталистический экономический детерминизм), а самой своей структурой, и прежде всего иным пониманием целостности и ее внутренних связей. Общество — это изначально сложное «структурированное» целое, которое может развиваться лишь в результате взаимодействия всех его сфер. Экономика, детерминирующая (определяющая) в конечном счете другие сферы общества, сама ими «сверхдетерминируется». Только при условии такой «сверхдетерминации», прежде всего со стороны политики и идеологии, может разрешиться основное экономическое противоречие. Одно противоречие, как бы оно ни было важно, не может быть движущей силой развития. Оно лишь самовоспроизводится. Движущая сила — это комплекс противоречий с меняющимися внутренними связями (наложение, сгущение, смещение и т. д.). Поэтому, объясняет Альтюсер, революции происходят не там, где экономическое противоречие наиболее развито, а там, где на него накладываются другие противоречия (Россия, Китай, Куба).

Выступая против эмпиризма как наносящего вред современной науке, Альтюсер выдвинул концепцию научного познания как синтетической переработки прежнего знания, как перехода от «плохих» абстракций к «хорошим» (в этом он опирался на французских историков науки и эпистемологов — А. Койре, Г. Башляра, Ж. Кангийема). Особое внимание он обратил на научные революции: создание математики в Древней Греции, формирование классической физики в XVII–XVIII веках, создание науки об обществе Марксом, объясняя их как скачкообразный переход к новой «проблематике», под которой понимается структурированное поле проблем, обусловливающее саму возможность их постановки. В соответствии с этим в своей двухтомной работе «Читать „Капитал“» (1965), написанной вместе с учениками, Альтюсер истолковал научную революцию Маркса как переход от одноплоскостной эмпирической проблематики преднаучного знания к многоуровневой, структурированной проблематике подлинной науки. Альтюсер предложил «антигегельянскую» интерпретацию «Капитала» Маркса, по-своему разработал вопрос о роли философии в научном познании и т. д.

Многие ученики Альтюсера во Франции и других странах (Э. Балибар, Д. Лекур, П. Реймон и др.) продолжают развивать его идеи, которые нередко характеризуются как «структуралистский марксизм». Сам Альтюсер с таким определением, однако, не соглашался.

Источник- http://eurasialand.r...frolov1/186.htm

3) Осипов Г. «История социологии в Западной Европе и США», из главы «Карл Маркс и неомарксизм»:

«Одной из самых заметных фигур среди неомарксистов 70-х годов был Луи Альтюссер (1918—1984). Лейтмотивом его работ было сравнение «Капитала» с «Экономическо-философскими рукописями» Маркса. Молодой Маркс намечал концепцию активной, творческой и свободной личности. Согласно Альтюссеру, суть зрелой марксовой теории — в анализе структуры общества и законов, которые управляют действием этих структур, а не свободно действующими лицами. С его точки зрения, эта суть проявилась в «Капитале» с особой ясностью. Альтюссер писал: «Если мы всерьез примем то, что Маркс говорил нам о реальной диалектике истории, то следует считать, что не люди делают историю — хотя ее диалектика реализуется в них и их практике, — а массы, вовлеченные в классовую борьбу» [6, с. 168].

Альтюссер доказывал, что есть очевидный эпистемологический разрыв между работами молодого и зрелого Маркса в переходе Маркса от философской субъективности (идеологической позиции) к абстрактной теории (научной позиции). Альтюссер разделил творчество Маркса на два главных периода: до и после 1845 г. До 1845 г. он оценивается главным образом как философ-гуманист. Затем начинается период научной переориентации.

Альтюссер признает, что в 1845 г. Маркс сделал беспрецедентное по значимости научное открытие: «он основал новую науку — науку об истории общественных формаций» [2, с. 13]. Но эта наука,
Разрабатывая структуралистскую версию марксизма («марксистский структурализм»), Альтюссер трактует труды Маркса как первый структуралистский анализ капиталистического общества. Он принимает позицию Маркса относительно определяющей роли экономического фактора, но определяющей лишь «в конечном счете». При всей важности экономического базиса, убежден он, огромную, если не первостепенную значимость имеют и другие структурные компоненты капиталистического общества.

Альтюссер говорил о капитализме как об общественной формации в том смысле, что она является структурной целостностью на каждом этапе исторического развития (хотя в его трактовке понятие формации носит более статистический, внеисторический характер, чем в трактовке Маркса). Важно, однако, что он в отличие от вульгарных марксистов отходит от простой Дихотомии базиса и надстройки и учитывает множество других социальных компонентов. Он признает, что надстройка капиталистического общества не просто «отражает» экономический базис, а является относительно автономной. Каждая ее составляющая в определенный момент может стать доминирующей. Экономика оказывается «первичной» лишь в конечном счете. Альтюссера интересует диалектика взаимодействия трех основополагающих компонентов общественной формации: экономики, политики и идеологии. Он акцентирует мысль" Маркса о том, что общества не могут развиваться единообразно, что их развитие всегда неравномерно и неодномерно. Идея неодномерности развития различных компонентов социальной формации позволила Альтюссеру выйти за рамки вульгаризаторской концепции «тотального детерминизма»: личности детерминированы структурами, но общественные формации не могут быть тотально детерминированы.

Противоречия в общественной формации рассматриваются Альтюссером в контексте динамической целостности. Он полемизирует с однофакторной моделью общественного развития, резко критикуя экономический детерминизм и его представителей. Примечательно, что он разделяет «аутентичный марксизм» и «экономический детерминизм»: «Экономизм» (механизм), а не истинно марксистская традиция устанавливает иерархию структур, приписывает каждой определенную сущность и роль и обусловливает их универсальное содержание их взаимоотношениями, — пишет Альтюссер. — Экономизм навечно идентифицирует роли и личности, не осознавая, что неотъемлемое свойство процесса —- именно изменение ролей соответственно обстоятельствам» [2, с. 213].

Таким образом, Альтюссера можно отнести к группе неомарксистов-диалектов.

Особое направление в критике марксистского «экономического детерминизма» составляет позиция Никоса Пулантцаса (1936—1979), грека по происхождению, видного социолога и политического деятеля.

Н. Пулантцас сосредоточил внимание на таких социальных феноменах, как классы, диктатура, фашизм. Он критиковал не только «экономический детерминизм» Маркса, но и структурализм Альтюссера и его коллег. Он занимает, таким образом, свое-особое место среди французских «марксистов-структуралистов». Свои теоретические исследования он стремился сделать максимально конкретными, что связано, видимо, с его политической ангажированностью. Пулантцас не пытался конструировать общие теории. Но тем не менее многое объединяет его со структуралистами. В частности, критическое отношение к «экономизму» догматически ориентированных марксистов. Фактическое отсутствие исследований о государстве в современном ортодоксальном марксизме он объяснял, например, тем, что долгие годы доминировал экономизм.

Характерно, что Пулантцас рассматривал экономизм как уклон, который обходится без революционной стратегии. «В действительности, — пишет он, — экономизм рассматривает другие уровни социальной реальности, включая государство, как эпифеномен, сводимый к экономическому «базису»... Экономизм полагает, что каждое изменение в социальной системе возникает прежде всего в экономике, а политическое действие направлено на экономический результат как свою принципиальную цель» [19, с. 238—253]. Пулантцас отвергал не только «экономизм», но и гегельянскую разновидность марксизма. И в «критической теории», и в работах Д. Лукача его не удовлетворяет акцент на субъективные исторические факторы. Подобные социологические исследования, заимствующие, по мнению Пулантцаса, методологию Вебера и функционалистов, «...ведут в конечном счете не к изучению объективной системы координат, которая определяет место личности в классовой структуре общества и противоречие между классами, а к поиску неких абсолютов, окончательных объяснений, обосновывающих объяснение мотивации поведения индивидуальных деятелей» [19, с. 242—243].

Основное содержание работ Пулантцаса —.что объединяет его со структуралистским марксизмом — идея трехчленки социальной формации (он имеет в виду прежде всего капиталистическую формацию): государство — идеология — экономика. Пулантцас воспринял реалистическую точку зрения на эти структуры и, подобно другим структуралистам, дал их детальный эмпирический анализ. Но главная его заслуга состоит не в эмпирическом анализе, а в теоретических построениях относительно выявления скрытых структур капиталистического общества. Один из главных тезисов, перекликающийся с построениями Альтюссера, — тезис «относительной автономии» структур капиталистического общества. Пулантцас разработал эту идею шире, чем другие авторы. Он показал, например, что капиталистическое государство характеризуется относительным отделением экономики от политики и относительной автономией государства от господствующих классов. Это относится и к экономике, и к идеологии. Он доказывает, в частности, существование относительной независимости различных компонентов классовой структуры, таких, как разного рода группы, фракции, кланы [16, с. 112].

Исследуя взаимосвязь между государством и экономикой, Пулантцас утверждал, что на стадии монополитического капитализма государство приобретает решающее значение. Этот вывод был следствием его общей позиции, что государство при капитализме всегда играло важную экономическую роль. Империализм же, отмечал он, «не является феноменом, который можно было бы свести только к экономическому развитию... Империализм — явление, имеющее свои экономические, политические и идеологические предпосылки» [17, с. 27]. Иначе говоря, Пулантцас также отвергал идею экономического детерминизма (в том упрощенном виде, в каком понимали его многие марксисты). Империализм — это качественное изменение роли надстройки, политико-правовые и идеологические формы вмешательства в процесс производства. Плюралистическая позиция Пулантцаса (как и Альтюссера) вела его к представлению о неодномерности развития капиталистического общества." Его работы были достаточно диалектичны на структурном уровне анализа, что спасало его от тотально-детерминистских концепций.

Будучи структуралистом, Пулантцас доказал, что «классы структурно детерминированы; они существуют объективно, независимо от воли и сознания членов класса» [18, с. 35]. Это, однако, вовсе не означает, что классы детерминированы только экономическими структурами. На их природу существенно влияют политические и идеологические факторы. Пулантцас стремился избежать обычной ошибки структуралистов — статического представления о классах. Он доказывает, что классы детерминированы и формируются в процессе непрерывной классовой борьбы, которая проявляется в экономической, политической и идеологической формах.

Следует отметить, что Пулантцас четко разделял общий анализ классов и классовые позиции в каждом конкретно-историческом контексте. В определенных случаях классы или отдельные группы внутри классов могут занимать ту или иную позицию, отличную от общей. Рабочая аристократия, например, может отождествлять свои интересы с буржуазией или средним классом, а может занимать позиции, близкие пролетариату. Но это временные исторические связи, не всегда укладывающиеся в общую тенденцию развития классовой борьбы. Такое отклонение возможно в ходе исторического процесса в весьма широких масштабах.

Итак, перед нами разные грани марксистского структурализма, свидетельствующие о гибкости и диалектичности его социологического анализа.

Среди современных неомарксистов отмечаются также направления, оппозиционные структурализму. Прежде всего под удар критики попадает его внеисторизм. Так, известный марксолог Е. П. Томпсон оценивает позицию Альтюссера как «нелепую», указывая на то, что структуралисты «не понимают» исторических категорий и поэтому упускают из виду противоречия, классовую борьбу и социальные изменения. Томпсон доказывает, что структуралисты не достигли своей цели возрождения истинного марксизма. «Структурализм Альтюссера статичен, — пишет он, — и отступает от собственно марксова исторического метода» [24, с. 197]. В итоге Томпсон расценивает Альтюссера как «опасного интеллектуала, милого сердцу буржуазных интеллигентов», которых притягивает в его работах «псевдоутонченность», а также то, что он не требует от них участия в «унижающей их достоинство» классовой борьбе.

По мнению Вола Барриса, структуралистский марксизм упускает из виду, что, по Марксу, анализ структур специфичен для каждой исторической эпохи. Структуралисты превратно представляют исторически особые формы как универсальные принципы общественной организации.»

Источник- http://textfighter.o...rope_i_ssha.php

#28 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 878 сообщений

Отправлено 05 Октябрь 2014 - 10:24

И напоследок небезинтересная статья о постмарксизме.

Джеймс Петрас "Hard-core марксисты: критика идей пост-марксистов":

"С триумфом неолиберализма и отступлением рабочего класса «пост-марксизм» стал модной интеллектуальной позицией. Место, освобожденное левыми, заняли капиталистические политики и идеологи, технократы, традиционные и фундаменталистские церкви (Пятидесятники и Ватикан). Раньше на нем находились социалисты, националисты, народные политики и церковные активисты, ассоциирующиеся с «теологией освобождения». Левый центр имел большое влияние как на политические режимы (сверху), так и на менее политизированные классы народа (снизу). Свободное место радикальных левых теперь занято политическими интеллектуалами, политизированными секторами профсоюзов, городскими и сельскими социальными движениями. Именно среди этих групп конфликт между марксизмом и «постмарксизмом» сейчас наиболее силен.

Появилось огромное количество выращенных и, во многих случаях, финансируемых ведущими финансовыми институтами и продвигающими неолиберализм правительственными агенствами, «социальных организаций», идеология, связи и практика которых прямо противоречат марксистской теории и практике, борются с ними. Эти организации, в большинстве случаев называющие себя «неправительственными» или «независимыми исследовательскими центрами» активно продвигают идеологии и политические действия, вписывающиеся в неолиберальную программу своих финансовых спонсоров и дополняющие ее. В этом эссе мы сначала опишем и критически разберем компоненты их идеологии, а затем перейдем к описанию их действий и их бездействия, контрастирующих с классовыми движениями и подходами. После этого мы обсудим происхождение «постмарксизма», его эволюцию и его будущее, связанные с упадком и возможным возвращением марксизма.

Компоненты постмарксизма

Интеллектуальные сторонники постмарксизма – это в большинстве случаев бывшие марксисты, расставшиеся с ним на почве «критики» марксизма и выдвижения собственных контрпредложений на любое его базовое положение в качестве основы для попытки развить собственную альтернативную теорию или хотя бы правдоподобное направление анализа. Возможно более-менее обобщить десять базовых аргументов, которые обычно можно найти в постмарксистских рассуждениях:

-Социализм был неудачей и все «всеобщие теории» общества обречены на ту же участь. Идеологии лживы (кроме постмарксизма!), потому что они отражают мир мысли, в котором доминирует одна половая/расовая система.

-Упор марксизма на социальные классы есть «редукционизм», поскольку классы постепенно исчезают; принципиальные политические разногласия имеют чисто культурную природу и коренятся в различных идентичностях (раса, пол, этнос, сексуальные предпочтения).

-Государство – это враг демократии и свободы, коррумпированный, и неэффективно обеспечивающий социальное благосостояние. На его место должно прийти «гражданское общество», поборник демократии и социальных перемен.

-Центральное планирование ведет к бюрократии и само является ее продуктом. Оно препятствует обмену товарами между производителями. Рынок и рыночный обмен, возможно немного регулируемый, дает большее потребление и более эффективное распределение.

-Традиционная борьба левых за государственную власть развращает и ведет к авторитарным режимам, которые подчиняют гражданское общество своему контролю. Местная борьба по местным вопросам местными организациями – единственное демократическое средство перемен, за исключением просьб/давления на национальные и международные власти.

-Революции всегда заканчиваются плохо или вообще невозможны: социальные трансформации угрожают вызвать авторитарную реакцию. Альтернатива – борьба за демократическую передачу власти, консолидация вокруг борьбы за избирательный процесс.

-Классовая солидарность – это часть прошлых идеологий, отражающих более раннюю политику и реальность. Классов больше не существует. Есть мелкие «площадки», где отдельные группы (идентичности) и местные сообщества участвуют в самопомощи и взаимных действиях по «выживанию», основанных на взаимодействии с внешними силами. Солидарность – это межклассовый феномен, гуманный жест.

-Классовая борьба и классовое противостояние не приводят к ощутимым результатам; они заканчиваются поражением и не могут решить насущные проблемы. Сотрудничество с правительством и международными организациями на деле приводит к увеличению производительности и к развитию.

-Антиимпериализм – еще одно выражение из прошлого, пережившее свое время. В сегодняшней глобализированной экономике нет возможности противостоять экономическим центрам. Мир все более взаимозависим, и в этом мире требуется все большее международное сотрудничество по передаче капитала, технологии и ноу-хау от «бедных» к «богатым» странам.

-Лидеры народных организаций не должны быть ориентированы исключительно на организацию бедных и разделять их условия жизни. Внутренняя мобилизация должна основываться на внешнем финансировании. Профессионалы должны разрабатывать программы и находить внешнее финансирование, чтобы организовать локальные группы. Без внешней помощи местные группы и профессиональные карьеры распадутся.

Критика постмарксистской идеологии

Итак, постмарксисты предлагают анализ, критику и стратегию развития, то есть, называя вещи своими именами, универсальную идеологию – которая обычно подвергается поруганию, когда они обсуждают марксизм. Более того, это идеология, которая не в состоянии понять, что капиталистические кризисы (затянувшаяся стагнация и периодические финансовые паники) и социальные противоречия (неравенство и социальная поляризация) на национальном и международном уровнях вмешиваются в конкретные местные социальные проблемы, на которых она сосредотачивает свое внимание. Например, неолиберализм (социально-политическая и экономическая среда, в которой действует постмарксизм) есть продукт классового конфликта. Отдельные секторы капитала объединились с государством, империя победила классы народа и установила эту модель. Взгляд, не учитывающий классы, не может объяснить происхождение социального мира, в котором действуют постмарксисты. Более того, та же самая проблема всплывает при обсуждении происхождения постмарксизма: ведь его биография отражает внезапную и радикальную смену власти на национальном и международном уровнях, в экономической и культурной сфере, сократившей пространство и ресурсы, в рамках которых действовал марксизм, и увеличившей возможности и средства для постмарксизма. Социологическое происхождение постмарксизма лежит в переходе политической власти от рабочего класса к капиталу, ориентированному на экспорт.

Давайте теперь перейдем от социологии аргументированной критики постмарксистской идеологии и ее в общем непоследовательного подхода к общей теории, к обсуждению ее конкретных тезисов.

Начнем с идеи «краха социализма» и «конца идеологий». Что понимается под «крахом социализма»? Распад СССР и восточноевропейских коммунистических режимов? Во-первых, это только один из вариантов социализма. Во-вторых, до сих пор непонятно, крах чего именно произошел – политической системы или социально-экономической системы? Недавние результаты выборов в России, Польше, Венгрии и многих бывших советских республиках свидетельствуют, что большинство избирателей желают возвращения элементов бывшей политики социального благосостояния и экономической практики. Если мнение народа в бывших коммунистических странах – показатель «краха», то результаты не безусловны.

В-третьих, если под «крахом социализма» постмарксисты имеют в виду упадок власти левых, то мы должны провести строгое разграничение между «крахом» из-за внутренней неадекватности социалистических практик и военно-политическим поражением от внешних агрессоров. Никто не скажет, что уничтожение Гитлером западноевропейских демократий было «крахом демократии». Террористические капиталистические режимы и/или американская интервенция в Чили, Аргентине, Боливии, Уругвае, Доминиканской республике, Никарагуа, Сальвадоре, Анголе, Мозамбике и Афганистане сыграли ключевую роль в «упадке» революционной левой. Военные поражения не являются доказательством краха экономической системы и не отражают эффективность социалистического опыта.

Более того, если мы проанализируем внутреннюю производительность в период относительно стабильного социалистического или народного правления, то по многим социальным показателям результаты будут намного лучше более поздних: участие народа в управлении, здравоохранение, образование и справедливый рост в Чили при Альенде смотрятся намного лучше времен Пиночета. Те же показатели при власти сандинистов в Никарагуа намного лучше правления Чаморро. Аграрная реформа правительства Арбенса и политика прав человека намного лучше правительственной политики концентрации земли и 150000 убитых за вмешательство в политику.

Сегодня, когда правят неолибералы, а марксисты лишены власти, вряд ли в западном полушарии найдется страна, в которой массовые движения, находящиеся под влиянием марксистов или социалистов, не возглавляют большие демонстрации и не бросают вызов неолиберальным политике и режимам. Успешные всеобщие забастовки в Парагвае, Уругвае и Боливии; мощные крестьянские движения и партизанские войны, проводимые индейцами в Мексике; движения безземельных крестьян в Бразилии – все они отражают марксистское влияние.

Социализм за пределами коммунистического блока был в своей основе демократической, народной силой, имевшей всеобщую поддержку, потому что он представлял свободно избранные народом интересы. Постмарксисты путают советский коммунизм с низовыми демократическими социалистическими движениями в Латинской Америке. Они смешивают военные поражения с политическими неудачами левых, разделяя неолиберальную путаницу двух противоположных понятий. И наконец, даже в случае коммунизма на Востоке, они неспособны увидеть изменяющуюся и динамичную природу коммунизма. Растущая популярность нового социалистического синтеза общественной собственности, программ благосостояния, аграрной реформы и демократии на основе советов, базируется на новых социально-политических движениях.

В этом смысле, постмарксистское представление о «конце идеологии» не только противоречит их собственным идеологическим заявлениям, но и опровергается продолжающимися идеологическими дебатами между бывшими и настоящими марксистами, современными спорами и стычками между неолиберализмом и его постмарксистской порослью.

Исчезновение классов и возникновение идентичностей

Постмарксисты с различных позиций нападают на марксистскую идею классового анализа. С одной стороны, они заявляют, что она оставляет в тени не менее, а то и более важные различия в культурных идентичностях (гендерных, этнических). Они обвиняют классовый анализ в «экономическом редукционизме» и неспособности объяснить гендерные и этнические различия между классами. Далее они доказывают, что эти «различия» определяют природу современной политики. Вторая линия нападок на классовый анализ считает, что класс – это просто интеллектуальная конструкция, в сущности, зависящий от культуры субъективный феномен. Следовательно, никаких «объективных классовых интересов», разделяющих общество, не существует, поскольку «интересы» чисто субъективны и в каждой культуре определяются свои собственные предпочтения. Третья линия атаки объявляет, что в экономике и в обществе произошли огромные изменения, уничтожившие старые классовые различия. В «постиндустриальном» обществе, доказывают некоторые постмарксисты, источник власти – новые информационные системы, новые технологии, а также те, кто руководят и управляют ими. Общество, следовательно, движется к новому состоянию, в котором промышленные рабочие исчезают, с одной стороны, поднимаясь вверх, в «новый средний класс» высоких технологий, а с другой стороны, опускаясь вниз в маргинальный «низший класс» ( underclass).

Марксисты никогда не отрицали важность расового, полового или этнического деления внутри классов. Но они делают упор на более широкой социальной системе, создающей эти отличия и на необходимости объединять классовые усилия, чтобы устранить неравенство во всех местах: на работе, по месту жительства, в семье. Но большинство марксистов возражают против того, что неравенство на половой и расовой почве может и должно быть проанализировано и разрешено вне представления о классах: что помещица, располагающая богатством и слугами, имеет такую же «идентичность», что и женщины-крестьянки, нанятые за гроши; что индейцы-бюрократы из неолиберальных правительств имеют общую «идентичность» с индейцами-крестьянами, согнанными с земли экономической политикой свободного рынка. Для примера: боливийский вице-президент-индеец лично возглавлял массовые аресты выращивающих какао индейцев-крестьян.

Политика идентичности в смысле осознания конкретной группой конкретных форм угнетения может быть хорошей стартовой точкой. Но такое толкование может и загнать группу в гетто «идентичности» (расовой или половой), изолированное от других эксплуатируемых социальных групп, если группа не поднимется выше непосредственных источников угнетения и не противопоставит себя социальной системе, поддерживающей угнетение. А это требует более широкого классового анализа структуры социальной власти, которая управляет и формирует условия для общего и конкретного неравенства.

Суть политики идентичности изолирует группы, превращая их в конкурирующие друг с другом и неспособных вырваться за рамки политико-экономического мира, очерчивающего и ограничивающего бедных, рабочих, крестьян, наемных трудящихся. Классовая политика – это территория, на которой нужно бороться с политикой «идентичностей», преобразовывать институты, поддерживающие классовое и другие виды неравенства.

Классы не появляются по чьему-то субъективному приказу: они организуются классом капиталистов для определенных целей. Следовательно, сама идея, что класс есть субъективное понятие, зависимое от места, времени и восприятия, сбивает с толку и членов класса, и их классовое сознание. Если сам класс имеет объективный статус, то классовое сознание обусловлено социальными и культурными факторами. Классовое сознание – это социальный конструкт, который, однако же он не становится от этого менее «реальным» и важным в истории. Социальные формы и выражения классового сознания меняются, но сам феномен сознания прослеживается через всю историю и почти во всем мире, даже если в определенные моменты его заслоняют другие формы сознания (например, расовые, гендерные, национальные) или примыкают к нему (национализм и классовое сознание).

Очевидно, что в классовой структуре произошли значительные изменения, но вовсе не там, куда указывают постмарксисты. Эти изменения только усилили классовые различия и классовую эксплуатацию, хотя природа и условия жизни классов эксплуатируемых и эксплуататоров изменились. Сегодня возросло количество временных работников. Гораздо больше работников трудятся на нерегулируемых рынках труда (так называемый неформальный сектор). Проблема нерегулируемой эксплуатации не может относиться к системе, «превзошедшей» капитализм: это возвращение к формам эксплуатации труда девятнадцатого столетия. Что действительно требует нового анализа, так это капитализм после уничтожения популистского социального государства. Это означает, что сложные роли государства и партий, посредничавших между капиталом и трудом, заменены государственными учреждениями, более явно и прямо связанными с господствующим классом капиталистов. Неолиберализм – это непосредственная государственная власть правящего класса. Каковы бы ни были «многочисленные факторы» поведения государства и правительства в недавнем прошлом, сегодняшняя неолиберальная модель накопления самым явным образом зависит от централизованного государственного контроля, горизонтально связанного с международными банками, организовывающими выплаты по долгам и с экспортными секторами, получающими прибыль за счет международного обмена. По вертикали он связывает гражданина как субъекта и основное звено – репрессивный государственный аппарат и окологосударственные «НПО», рассеивающие социальный взрыв.

Демонтаж государства благосостояния означает, что социальная структура становится более поляризованной: раздел проходит между низкооплачиваемыми или безработными государственными служащими в области здравоохранения, образования, социального обеспечения с одной стороны, и с другой стороны с хорошо оплачиваемыми профессионалами, связанными с транснациональными корпорациями, НПО и другими финансируемыми из-за рубежа учреждениями, привязанными ко всемирному рынку и центрам политической власти. Борьба сегодня идет не только между классами на заводах, но и между обладающими государственной властью и не имеющими ее классами на улицах и рынках, которые лишены стабильной занятости, вынуждены производить и продавать, и нести на себе издержки социального воспроизводства. Интеграция в мировой рынок элитных экспортеров, средних и малых компрадоров (импортеров электроники, персонал международных отелей и курортов) зеркально отражается разрушением внутренней экономики: местной промышленности, маленьких ферм, с сопутствующей ей перемещением их работников в города и за границу.

Импорт товаров роскоши для верхнего среднего класса основывается на доходах, полученных от «экспортируемого» труда бедных. Цепь эксплуатации начинается с обнищания внутренних производств, сгона крестьян и их переезда в города и за границу. Доход, полученный от «экспортного труда», дает твердую валюту для финансирования импорта и неолиберальных структурных проектов, направленных на поддержание главенства экспортного и туристического бизнеса. Цепь эксплуатации более запутанна, но она по-прежнему находится в отношениях труда и капитала.

В эпоху неолиберализма борьба за возврат «страны», национального рынка, национального производства и обмена снова становится основным требованием, точно также, как рост нерегулируемой занятости (неформальной занятости) требует мощных инвестиций в общественную собственность и создания регулирующего центра для создания формальной занятости и приемлемых социальных условий. Короче говоря, необходимо адаптировать классовый анализ к условиям прямого господства капитала на нерегулируемом рынке с международными связями, когда реформистская политика перераспределения, которая велась в прошлом, заменена неолиберальной политикой, заново концентрирующей доход и власть на самом верху. Перемешивание и соскальзывание вниз огромных секторов рабочих и крестьян, находившихся раньше на регулируемом рынке труда, создает объективно большой потенциал для объединенных революционных действий. Можно сказать, что общая классовая идентичность формирует почву для организации борьбы бедных.

В общем, вопреки утверждениям постмарксистов, трансформации капитализма сделали классовый анализ гораздо более необходимым, чем когда-либо.

Развитие технологии усилило, а не уменьшило классовые различия. Работники микропроцессорных производств и тех производств, где эти процессоры используются, не отменили рабочий класс. На самом деле просто поменялись места его работы и способ производства в рамках продолжающегося процесса эксплуатации. Новая классовая структура, насколько ее можно обозреть, объединяет новые технологии с более жесткими формами эксплуатации. Автоматизация некоторых секторов увеличивает темп работ на всей производственной линии; телекамеры позволяют усилить наблюдение за работниками, сократив административный персонал; «кружки рабочего качества», в которых одни рабочие давят на других, увеличивают самоэксплуатацию без увеличения зарплаты или реальной власти. «Технологическая революция» всецело формируется классовой структурой неолиберальной контрреволюции. Компьютеры позволяют агробизнесу контролировать количество и расход пестицидов, но распыляют их на полях и отравляются ими низкооплачиваемые временные рабочие. Информационные сети протянуты для организации работы потогонных или семейных производств (неформальная экономика), производящих ткани, туфли и тому подобные вещи.

Ключ к пониманию этого процесса объединенного и неравномерного развития технологии и труда – классовый анализ, а в его рамках – гендерный и расовый.

Государство и гражданское общество

Постмарксисты изображают государство однобоко. Государство описывается ими как огромная неэффективная бюрократия, грабящая общественные богатства, приводящая людей к бедности, а экономику – к банкротству. В политической сфере государство – источник авторитарной власти и волюнтаристского управления, препятствующий выполнению гражданского долга (демократии) и свободному обмену товарами («рынку»). С другой стороны, доказывают постмарксисты, «гражданское общество» - источник свободы, социальных движений, гражданственности. Из активного гражданского общества возникает справедливая и динамичная экономика. Что больше всего удивляет в этой идеологии – странная неспособность заметить 50 лет истории Латинской Америки. Общественный сектор там был необходимым инструментом, стимулирующим индустриализацию в отсутствие частных инвестиций во время экономического кризиса, то есть мирового кризиса 30-х годов и войны 40-х годов. Рост грамотности и базового общественного здравоохранения – тоже в основном общественная инициатива.

150 лет свободного предпринимательства, примерно с XVIII столетия до 30-х годов Латинская Америка, страдала от семи библейских кар – геноцида, голода, болезней, тирании, зависимости, раскрестьянивания и эксплуатации, а невидимая рука рынка безучастно за всем этим наблюдала.

Общественный сектор вырос как ответ на эти проблемы и отклонился от своих общественных функций до такой степени, что был приватизирован деловыми и политическими элитами. «Неэффективность государства» - это результат его ориентации на прибыль частных лиц, или в форме субсидий деловых интересов (через низкую цену на энергию), или в предоставлении постов политическим сторонникам. Неэффективность государства тесно связана с его подчинением частным интересам. Целостные государственные программы здравоохранения и образования никогда еще не были адекватно заменены частным сектором, церковью или НПО. Частные клиники и образовательные заведения, финансируемые бизнесом или церковью, служат лишь богатому меньшинству. НПО в лучшем случае предоставляют разовые медицинские услуги и образование для ограниченных групп в конкретных условиях, зависящих от прихотей и интересов иностранных спонсоров.

Как показывает систематическое сравнение, постмарксисты прочитали записи истории навыворот: их антигосударственная риторика заслоняет им глаза и не дает заметить превосходство общественных достижений над частными.

Аргумент «государство – источник авторитаризма» - это и правда, и ложь. Существовали и будут существовать диктаторские государства, но это не имеет практически никакого отношения к общественной собственности, особенно если это означает экспроприацию иностранного бизнеса. Большинство диктатур были против государства и за свободный рынок, и в наши дни, и в прошлом, и вероятно в будущем.

Более того, государство всегда было важной опорой гражданства, обеспечивая участие эксплуатируемых слоев населения в политике, признавая законные права рабочих, негров, женщин и других. Государства создают основу для социальной справедливости, перераспределяя землю, доход и бюджеты в пользу бедных.

Короче говоря, мы должны уйти от государственнической/антигосударственнической риторики, чтобы определить классовую природу государства, его основу политического представительства и легитимности. Абстрактные неисторические, асоциальные атаки на государство голословны и служат только полемическим инструментом для уклонения граждан свободного рынка от разработки эффективной и рациональной альтернативы, основывающейся на творческом потенциале общественного действия.

Противостояние «гражданского общества» государству – тоже ложное противоречие. Большинство дискуссий по гражданскому обществу игнорирует основные социальные противоречия, разделяющие «гражданское общество». Гражданское общество или, более правильно, господствующие классы гражданского общества, нападая на «государственничество», всегда делают упор на усилении своих связей с богатством и военной силой, чтобы поддержать и защитить свою доминирующую позицию в «гражданском обществе». Точно также, народ, входящий в гражданское общество, поднимаясь, стремится уничтожить монополию правящих классов на государство. Бедные всегда искали государственные ресурсы, чтобы усилить свое социально-экономическое положение по отношению к богатым. Проблема состоит и всегда состояла в отношении различных классов к государству.

Постмарксистские идеологи, оттесненные неолибералами от государства, возводят свое бессилие в ранг добродетели. Некритически воспринимая антигосударственную риторику, идущую сверху, они передают ее вниз. Постмарксисты пытаются восхвалить свои организационные машины (НПО) за вертикальную мобильность, доказывая, что они работают независимо от государства и в рамках «гражданского общества», хотя на деле эти НПО финансируются иностранными правительствами для работы внутри местных правительств.

«Гражданское общество» - это абстрагирование от глубоких социальных расколов, порождаемых капиталистическим обществом; социального разделения, углубляющегося в условиях неолиберализма. В рамках «гражданского общества» между классами, существует не меньше конфликтов, чем между «гражданским обществом» и государством. Противоположное положение можно обнаружить только в очень редкие моменты. Только в фашистских или тоталитарных государствах, издевающихся над всеми социальными классами, оскорбляющими и грабящими всех, найдем мы примеры противопоставления государства и гражданского общества.

Говорить или писать о «гражданском обществе» - значит, пытаться превратить юридическое деление в одну из главных политических категорий, организующих политику. В результате затемняются различия между классами, а господство правящего класса не подвергается сомнению.

Противопоставлять «граждан» «государству» означает не замечать крепкие связи отдельных граждан (элита из экспортеров, верхняя часть среднего класса) с государством, отчуждение и исключение большинства граждан (рабочих, безработных, крестьян) от реального использования своих элементарных социальных прав. Элитные граждане, пользующиеся государством, лишают для большинства понятие гражданства всякого практического содержания, превращая граждан в субъектов. Обсуждение гражданского общества, равно как и государства, должно очерчивать социальные контуры социальных классов и границы, установленные привилегированным классом. Постмарксисты используют этот термин как некритичную недифференцированную концепцию, скорее скрывающую, чем выявляющую динамику социальных изменений.

продолжение следует

#29 alexandrion12

    Активный участник

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 8 878 сообщений

Отправлено 05 Октябрь 2014 - 10:25

Планирование, бюрократия и рынок

Не подлежит сомнению, что централизованное планирование в бывших коммунистических странах было «бюрократическим», авторитарным по концепции и централизованном по исполнению. Исходя из этого эмпирического наблюдения постмарксисты доказывают, что «планирование» (центральное или нет) по самой своей природе противоположно потребностям современной сложной экономики с ее многочисленными запросами, миллионам потребителей, массивными потоками информации. Только рынок может тут работать. Демократия и рынок идут рука об руку – еще одна точка слияния между постмарксистами и неолибералами. Недостаток этой идеи в том, что она не учитывает, что большинство главных учреждений капиталистической экономики принимает участие в централизованном планировании.

«Дженерал моторс», «Уолл-Март», «Майкрософт» - все они централизованно программируют и планируют прямые инвестиции и расходы для будущего производства и маркетинга. Лишь немногие постмарксисты сосредотачивают свое критическое внимание на этих предприятиях. Постмарксисты не подвергают сомнению эффективность централизованного планирования транснациональных корпораций или их совместимость с конкурентной избирательной системой, характерной для капиталистических демократий.

Теоретическая проблема возникает из-за того, что постмарксисты смешивают централизованное планирование с одним его частным историко-политическим вариантом. Если мы примем, что планирующие системы могут быть встроены в самые разные политические системы (авторитарные или демократические), тогда логично заключить, что ответственность и оперативность планирующей системы могут быть совершенно разными.

Сегодня в капиталистических обществах военный бюджет – это часть государственного планирования и расходов, основанных на «командах» производителям (и владельцам капитала), на которые они отвечают неэффективно. Такое производство и получение прибыли продолжается уже более 50 лет. Хотя это и не «модель» для планирования, важно указать, что централизованное государственное планирование не является феноменом, присущим исключительно «коммунистическим системам». Его дефекты не менее распространены и обнаруживаются в капиталистической экономике. Проблема в обоих случаях (Пентагон и коммунизм) лежит в отсутствии демократической ответственности: элита военно-промышленного комплекса определяет производство, затраты, спрос и предложение.

Централизованное распределение ресурсов необходимо в большинстве стран из-за неравенства районов в ресурсах, иммиграции, производительности, потребности в товарах или по множеству исторических причин. Только решением, принятым в центре, можно перераспределить ресурсы, чтобы уравнять менее развитые регионы, классы, половые и расовые группы, на которые неблагоприятно действуют вышеперечисленные факторы. В противном случае, «рынок» будет стремиться к поощрению тех, кто и так обладает историческими преимуществами и выгодными ресурсами, создавая полюсы в обществе или даже порождая межрегиональную/классовую эксплуатацию и этнические конфликты.

Фундаментальная проблема планирования – это политическая структура, доставляющая информацию планирующему процессу. Ответственные за планирование, которых выбирают и контролируют организованные сообщества и социальные группы (производители, потребители, молодежь, женщины, расовые меньшинства) будут распределять ресурсы между производством, потреблением и амортизацией не так, как подчиняющиеся элитам военно-индустриального комплекса.

Во-вторых, планирование не означает подробных указаний. Размер социального бюджета может быть определен на национальном уровне выбранными представителями и распределен общественными собраниями, на которых граждане проголосуют за свои местные приоритеты. Эта практика подтвердила свою ценность в Порту-Алегри, в Бразилии, где она проводилась несколько последних лет под руководством муниципального правительства, возглавляемого Партией труда. Соотношение между глобальным и местным планированием не устанавливается жестко, так же, как степень детализации расходов и вложений, определяемых на «верхних уровнях». Общее распределение, поддерживающее стратегические цели, несущие выгоды всей стране, например, инфраструктура, технология и образование, дополняется местными решениями по финансированию школ, больниц, культурных центров.

Планирование – это ключевой инструмент в современной капиталистической экономике. Отвергнуть социалистическое планирование – значит, отказаться от важного инструмента в организации социальных перемен. Преодоление огромного неравенства, концентрации богатства, несправедливого распределения бюджета требует общего плана и демократической власти, располагающей полномочиями для его осуществления. Совместно с общественными предприятиями и самоуправляющимися советами производителей и потребителей центральное планирование – это третья опора демократических перемен.

И наконец, централизованное планирование вполне совместимо с производственной и обслуживающей деятельностью, которой владеют местные представители – с ресторанами, кафе, ремонтными мастерскими, семейными фермами. Ясно, что общественным властям с трудом хватает времени для планирования макроструктур общества.

Сегодня сложными решениями и информационными потоками намного легче управлять с помощью мегаинформационных обрабатывающих компьютеров. Формула такова: демократическое представительство плюс централизованные планирование есть эффективное и социально справедливое производство и распределение.

«Государственная власть развращает»: местная политика тоже

Одним из принципиальных пунктов критики марксизма среди постмарксистов является идея, о том, что государственная власть развращает, а борьба за нее – это первородный грех. Они утверждают, что так происходит потому, что государство крайне отдалено от граждан, власти стали независимыми от них и деспотическими, забыли старые цели и преследуют только собственные интересы. Несомненно, что на протяжении всей истории люди, захватившие власть, превращались в тиранов. Но несомненно и то, что восхождение во власть людей, возглавлявших социальные движения, вело к увеличению свободы. Отмена рабства и свержение абсолютистских монархий – только два примера. Так что «власть» государства имеет два значения, в зависимости от исторического контекста. Аналогично, местные движения добивались успехов в мобилизации сообществ и улучшении условий жизни, иногда значительных. Но нередко макрополитические экономические решения часто сводили на нет местные усилия. Сегодня политика структурных изменений на национальном и международном уровне порождает бедность и безработицу, истощение местных ресурсов, она заставляет людей уезжать в другие места или вливаться в преступный мир. Диалектика между государственной и местной властью такова, что местные инициативы могут усиливаться или ослабляться в зависимости от силы противостоящих классов, проявляющихся на обоих уровнях. Существуют многочисленные случаи прогрессивных муниципальных правительств, работа которых была подорвана из-за того, что реакционные национальные режимы урезали им финансирование. С другой стороны, прогрессивные муниципальные правительства были очень положительной силой, помогая местным организациям, как, например, в случае с социалистическим мэром Монтевидео в Уругвае или с левым мэром в Порту-Алегри в Бразилии.

Постмарксисты, противопоставляющие «местную» власть «государственной» не подкрепляют свои утверждения историческим опытом, по крайней мере, опытом Латинской Америки. Такое противопоставление – результат попыток оправдания роли НПО в качестве посредников между местными организациями и неолиберальными иностранными спонсорами (Всемирный банк, Европа или США) и местными режимами свободного рынка. Чтобы «легитимировать» свою роль, профессионалы из постмарксистских НПО в качестве «представителей демократических низов» должны с пренебрежением отзываться о левых на уровне государственной власти. При этом они дополняют деятельность неолибералов, разрывая связи между местной борьбой, организацией и национальными/международными политическими движениями. Точно также упор на «местную деятельность» служит неолиберальным режимам, поскольку позволяет их иностранным и местным хозяевам господствовать в макросоциоэкономической политике и отправлять большинство ресурсов государства на пользу капиталистам-экспортерам и ради финансовых интересов.

Постмарксисты, в качестве руководителей НПО натренировались разрабатывать проекты и внедрять новую «идентичность» и «глобалистский» жаргон в народные движения. Их речи и сочинения о международном сотрудничестве и микропредприятиях самопомощи создают идеологические связи с неолибералами, усиливая одновременно зависимость от иностранных доноров и их неолиберальной социально-экономической программы. Неудивительно, что после десятилетия деятельности НПО профессионалы-постмарксисты «деполитизировали» и дерадикализировали целые области социальной жизни: женские, местные и молодежные организации. Случай Перу и Чили можно считать классическим: там, где прочно укоренились НПО, отступили радикальные социальные движения.

Местная борьба за сиюминутные проблемы – пища и плоть, взращивающая появляющиеся движения. Самый важный вопрос – их направление и динамика: будут ли они поднимать более широкие вопросы социальной системы и соединяться с другими местными силами для противостояния государству и его империалистическим хозяевам или они схлопнутся, выискивая иностранных доноров и превращаясь в дополнительных конкурентов за внешнее финансирование. Идеология постмарксизма продвигает второе, марксисты – первое.

Революции всегда заканчиваются плохо: “приспособленчество” постмарксизма

Существует пессимистический вариант постмарксизма, который рассказывает не столько о поражении революций, сколько о невозможности социализма вообще. Он констатируют упадок революционного левого движения, триумф капитализма на Востоке, «кризис марксизма», отсутствие альтернатив, силу США, военные перевороты и репрессии – и все эти аргументы используются, чтобы подтолкнуть левых к поддержке “приспособленчества”: необходимости работать в нишах свободного рынка, установленного Всемирным банком и его программами структурных преобразований, и ограничивать политику рамками выборов, установленных военными режимами. Это называется «прагматизмом» или постепенностью. Постмарксисты играли главную идеологическую роль в поддержке и защите так называемого демократического перехода от военного режима, когда социальные изменения были подчинены восстановлению системы выборов.

Большинство аргументов постмарксистов основываются на статичных и выборочных наблюдениях современной реальности и привязаны к заранее определенным выводам. Решив, что время для революций прошло, они сосредотачивают внимание на победах неолибералов на выборах, а не на следующих за ними массовых протестах и всеобщих забастовках, мобилизующих большое количество людей на внепарламентскую деятельность. Они обращают внимание на упадок коммунизма в конце 1980-х гг., а не на его возрождение в середине 1990-х. Они говорят о влиянии военных на выборы, не упоминая о вызовах, брошенных им восставшими сапатистами, городскими повстанцами в Каракасе и всеобщими забастовками в Боливии. Иными словами, приспособленцы не замечают динамики борьбы, начинающейся на местном уровне в рамках выборной системы, установленной военными, и затем продвигающейся выше, за этим границы, потому что приспособленцы к выборной системе не в состоянии удовлетворить элементарные требования и потребности людей. Приспособленцы не смогли положить конец безнаказанности военных, выплатить заработную плату государственным служащим (в провинциях Аргентины) или покончить с уничтожением посевов крестьян, выращивающих какао (в Боливии).

Постмарксистские приспособленцы стали частью проблемы, вместо того, чтобы быть частью ее решения. Прошло полтора десятилетия с тех пор, как начался переходный период, и во всех случаях постмарксисты приспосабливались к неолиберализму и углубляли политику свободного рынка. Приспособленцы не способны эффективно противостоять негативным социальным последствиях воздействия свободного рынка на людей, и под давлением неолибералов вводят все более строгие меры для того, чтобы остаться у власти. Постмарксисты постепенно перешли от прагматической критики неолиберализма к выдвижению себя в качестве его эффективных и честных управленцев, способных обеспечить интересы инвесторов и усмирить общественное недовольство.

Тем временем, прагматизм постмарксистов дополняется экстремизмом неолибералов: 1990-е гг. свидетельствуют о радикализации неолиберальной политики, направленной на предотвращение кризиса путем передачи прибыльных инвестиций и спекулятивных возможностей зарубежных банкам и корпорациям.

Неолибералы создают поляризованную классовую структуру, которая намного ближе к марксистскому пониманию общества, чем к постмарксистскому представлению. Современная классовая структура в Латинской Америке является более жесткой, детерминированной и привязанной к классовой политике или государству, чем раньше. В этих обстоятельствах революционная политика намного уместней, чем прагматические предложения постмарксистов.

Классовая солидарность и “солидарность” зарубежных спонсоров

Словом “солидарность” злоупотребляли так сильно, что оно во многом совершенно потеряло смысл. Термин “солидарность” для постмарксистов означает зарубежную помощь, предназначаемую “уполномоченным” группам. Простые “исследования” или “народное образование” для бедных, осуществляемое профессионалами, рассматривается как “солидарность”. Во многих случаях иерархические структуры и сами формы “помощи” или “обучения” напоминают благотворительность XIX века, а осуществляющие их люди не сильно отличаются от христианских миссионеров.

Постмарксисты делают акцент на “самопомощи”, атакуя “патернализм и зависимость”, исходящие от государства. Для этого проходящего среди НПО соревнования по охвату жертв неолиберализма постмарксисты получают серьезные субсидии от своих коллег из Европы и США. Идеология самопомощи акцентирует внимание на замещении общественных служащих добровольцами и – наверху – временно нанятыми мобильными профессионалами. Основная философия постмарксистской идеи – превратить солидарность в соучастие и подчинение макроэкономике неолиберализма путем отвлечения внимания от государственных ресурсов, которыми располагают обеспеченные классы на самоэксплуатацию бедных. Постмарксистам не надо следить за добродетелью бедных – к этому последних приводит государство.

Марксистская концепция солидарности, напротив, настаивает на классовой солидарности, и, в рамках классов, солидарности угнетенных групп (женщин и цветных) против их зарубежных и местных эксплуататоров. Основное внимание уделяется не пожертвованиям, сеющим разногласия внутри классов, и примиряющим маленькие группы лишь на ограниченное время, а совместным действиям членов класса, вместе разделяющим их общие экономические затруднения и ведущим борьбу за коллективные улучшения.

Это относится и к интеллектуалам, пишущим для борющихся социальных движений и готовым разделить с ними политические последствия. Концепция солидарности связана с “органичной” интеллигенцией, являющейся частью движений и занимающейся анализом и образованием, предназначенным для классовой борьбы. В отличие от них, постмарксисты встроены в мир институтов, академических семинаров, международных конференций и бюрократических отчетов. Они пишут на эзотерическом постмодернистском жаргоне, который понимают только прошедшие “инициацию” субъективистского культа эссенциальных идентичностей.

Марксисты рассматривают солидарность как разделение тягот движения, а не пребывание в роли посторонних комментаторов, ставящих под сомнение все и не защищающих ничего. Для постмарксистов главная цель – “получение” зарубежных средств для “проекта”. Главная проблема для марксистов – это процесс политической борьбы и образования, направленного на упрочнение социальных перемен. Цель – развитие сознания для социальных изменений, создание политической силы для изменения условий жизни подавляющего большинства. “Солидарность” для постмарксистов удалена от главной задачи освобождения, это скорее способ собрать людей вместе для проведения семинара по переподготовке, для постройки времянки. Для марксистов солидарность коллективной борьбы несет в себе зерно будущего демократического коллективистского общества. Видение перспектив или его отсутствие – вот что придает различным концепциям солидарности их различающийся смысл.

Классовая борьба и сотрудничество

Большинство постмарксистов часто, по поводу и без, пишет о всеобщем «сотрудничестве», не особенно подчеркивая, что речь идет о сотрудничестве с неолиберальными режимами и зарубежными фондами. Классовая борьба рассматривается как более не существующий атавизм прошлого. Нам говорят, что “бедные” надеются на построение новой жизни. Они сыты по горло традиционной политикой, идеологиями и политиками.

Допустим. Проблема состоит в том, что постмарксисты не только преуспели в объяснении своей роли посредников, расталкивая друг друга ради зарубежных средств и подбирая фонды под проекты, подходящие устраивающие доноров и местных получателей. Руководство фондов участвует в новой разновидности политики, аналогичной “найму по договорам” (enganchadores) не столь отдаленного прошлого, собирая вместе женщин для “обучения”, создавая маленькие фирмы, выступающие субподрядчиками больших экспортных производителей.

Новая политика постмарксистов – это, в сущности, политика компрадоров: они не производят национального богатства, а соединяют зарубежных владельцев капитала с местным трудом (в форме малых предприятий самопомощи), способствуя продолжению неолиберального режима. В этом смысле постмарксисты в их роли руководства НПО являются всецело политическими субъектами, чьи проекты, тренинги и мастерские не оказывают никакого существенного экономического воздействия ни на ВНП, ни на уменьшение бедности. Но их деятельность действительно оказывает воздействие на людей, отвлекая их от классовой борьбы в пользу вредных и неэффективных форм сотрудничества с угнетателями.

Марксистское видение классовой борьбы и конфронтации основывается на реальном социальном разделении в обществе - между теми, кто получает прибыль, проценты, ренту и платит меньше налогов и теми, кто борется за увеличение заработной платы, социальных расходов и вложений в реальное производство. Результаты постмарксистского видения совершенно очевидны: концентрация доходов и рост неравенства выше, чем когда-либо - после десятилетия проповедей о сотрудничестве, малых предприятиях и самопомощи. Сегодня банки вроде Межамериканского банка развития спонсируют экспортное сельское хозяйство, эксплуатирующее и отравляющее миллионы сельскохозяйственных рабочих, и одновременно оказывают поддержку микропроектам. Роль постмарксистов в микропроектах состоит в устранении политической оппозиции снизу, в то время как неолиберальная политика осуществляется вверху.

Идеология “сотрудничества” соединяет бедных с неолибералами у власти через постмарксистов . Постмарксисты выполняют функцию интеллектуальных полицейских, определяющих приемлемые темы исследований, распределяющих средства на исследования и отфильтровывающих темы, в которых исследование ведется через призму классового анализа и борьбы. Марксистов исключают из конференций и клеймят за “идеологизированность”, в то время как постмарксисты предстают в качестве “специалистов в области общественных наук”. Контроль над интеллектуальной модой, публикациями, конференциями и исследовательскими фондами дает постмарксистам серьезную власть, в конечном счете зависящую от бесконфликтных отношений со спонсорами.

Сила критически настроенных марксистских интеллектуалов состоит в их идеях, отражающих общественную реальность. Нарастают классовая поляризация и жесткие столкновения, как и предсказывали их теории. В этом смысле марксисты тактически слабее и стратегически сильнее постмарксистов.

Умер ли антиимпериализм?

В последние годы антиимпериализм исчез из политического лексикона постмарксистов. Бывшие герильерос Центральной Америки стали выборными политиками, а профессионалы, ушедшие в НПО, говорят о международном сотрудничестве и взаимозависимости. Тем не менее, долговые выплаты продолжают перекачивать огромные суммы от бедняков Латинской Америки в европейские, американские и японские банки. Общественная собственность, банки и, самое главное, природные ресурсы были за мизерные цены присвоены американскими и европейскими ТНК. Сейчас насчитывается больше латиноамериканских миллиардеров с деньгами, лежащими в американских или европейских банках, чем когда бы то ни было. Тем временем, целые провинции превратились в индустриальные кладбища, а сельское население вымирает. У США в Латинской Америке больше военных советников, чиновников по борьбе с наркотиками и федеральной полиции, управляющей “охраной правопорядка”, чем было раньше во всей истории. Но бывшие сандинисты и экс-фарабундисты говорят нам, что антиимпериализм/империализм исчезли с окончанием холодной войны. Проблема, говорят нам, не в зарубежных инвестициях или зарубежной помощи, но в их отсутствии, и поэтому они просят еще больше имперской помощи. Политическая и экономическая близорукость этой точки зрения не дает возможности понять, что политическими условиями для займов и инвестиций являются удешевление труда, ликвидация социального законодательства и превращение Латинской Америки в одну большую плантацию, один большой рудник, одну большую зону свободной торговли, лишенную прав, суверенитета и богатства.

Марксистский акцент на углублении империалистической эксплуатации основывается на социальных производственных отношениях и государственных отношениях между имперским и зависимым капитализмом. Крах СССР привел к интенсификации имперской эксплуатации. Постмарксисты (экс-марксисты), верящие, что однополярный мир приведет к большему “сотрудничеству”, неправильно истолковали американские интервенции в Панаме, Ираке, Сомали и во всех остальных местах. Более фундаментально – динамика империализма основывается на внутренней динамике капитала, а не на внешнем соревновании с Советским Союзом. Потеря внутренних рынков и иностранного сектора в Латинской Америке – это возвращение к “догосударственной” фазе, латиноамериканские экономики начинают воспроизводить свое “колониальное” прошлое.

Борьба против империализма сегодня предполагает восстановление государства, внутреннего рынка, производительной экономики и рабочего класса, включенного в отношения общественного производства и потребления.

Два варианта социальных трансформаций: классовые организации и НПО

Для усиления борьбы против империализма и его местных неокомпрадорских пособников необходимо вести идеологические и культурные дебаты с постмарксистами внутри и на периферии народных движений.

Неолиберализм сегодня действует на двух фронтах, экономическом и культурно-политическом, и на двух уровнях, режима и социальных классов. Наверху неолиберальная политика формулируется и осуществляется привычными фигурами: Всемирным Банком и МВФ, работающими с Вашингтоном, Бонном и Токио в сотрудничестве с неолиберальными режимами и местными экспортерами, большими деловыми конгломератами и банками.

К началу 1980-х гг. наиболее дальновидная часть неолиберального правящего класса осознала, что их политика поляризует общество и провоцирует широкомасштабное социальное недовольство. Неолиберальные политики начали финансировать и продвигать в жизнь параллельную стратегию “снизу”, поощрять “народные” организации с “антиэтатистской” идеологией, встающие между потенциально конфликтными классами и создающие “социальную прокладку”. Эти организации были финансово зависимы от неолиберальных источников и напрямую вовлечены в конкуренцию с общественно-политическими движениями за контроль над местным руководством и сообществом активистов. К 1990-м гг. счет этих организаций, рассматривающихся как “неправительственные”, шел на тысячи, во всем мире их суммарное финансирование составило около 4 млрд. долларов.

Путаница относительно политического характера неправительственных организаций (НПО) берет начало в истории их происхождения в 1970-х годах, во времена диктатур. В этот период они действовали, оказывая гуманитарную помощь жертвам военной диктатуры, обнародовали факты нарушения прав человека. НПО поддерживали “передвижные кухни”, которые позволяли семьям-жертвам пережить первую волну шоковой терапии, устроенной неолиберальными диктатурами. В этот период был создан положительный образ НПО, даже среди левых. НПО считались частью “прогрессивного лагеря”. Впрочем, даже тогда были очевидны их пределы. Они обрушивались на нарушения прав человека в местных диктатурах, но только изредка находили виноватыми своих патронов из США и Европы, от которых получали финансирование и указания. Не было сделано серьезных усилий связать неолиберальные экономические политики и нарушения прав человека с новым поворотом империалистической системы. Очевидно, внешние источники финансирования ограничивали сферу критики и действий в защиту прав человека.

По мере роста оппозиции неолиберализму в начале 80-х годов, американское и европейские правительства и Всемирный банк увеличили финансирование НПО. Существует прямая связь между ростом социальных движений, бросающих вызов неолиберальной модели, и попытками разрушить их, создавая альтернативные формы социального действия через НПО. Основная точка слияния НПО и Всемирного банка - их общая оппозиция “этатизму”. Внешне НПО критиковали государство с “левой” точки зрения и защищали гражданское общество, а фактически занимались этим лишь во имя рынка. В действительности Всемирный банк, неолиберальные режимы и западные организации взяли НПО под свое крыло и поощряли их на подрыв национального государства благосостояния путем предоставления социальных услуг для выплаты компенсаций жертвам транснациональных корпораций. Другими словами, пока неолиберальные режимы наверху разоряли сообщества, наводняя страну дешевым импортом, извлекая деньги на оплату внешнего долга, отменяя трудовое законодательство, создавая растущую массу низкооплачиваемых и безработных трудящихся, НПО получали деньги, чтобы предоставлять “проекты самопомощи”, “народное образование” и переподготовку, чтобы временно поглотить небольшие группы бедных, вовлечь в эти занятия местных лидеров и подорвать борьбу против системы.

НПО стали “общественным лицом” неолиберализма, тесно связанным с верхушкой и дополняющим их разрушительную работу проектами на местах. Фактически неолибералы создали “клещи” или стратегию двойного захвата. К сожалению, многие левые обращают внимание только на “неолиберализм” сверху или извне (Международный валютный фонд, Всемирный банк), но не на неолиберализм снизу (НПО, малые предприятия). Главная причина такой оплошности - в переходе многих бывших марксистов к НПОшным формулировкам и действиям. Борьба с государством стала идеологическим пересадочным билетом от классовой политики к “развитию сообщества”, от марксизма к НПО.

Так что до тех пор, пока неолибералы передают выгодную государственную собственность в богатые частные руки, НПО не являются частью профсоюзного сопротивления. Наоборот, они развивают местные частные проекты, продвигая идею частного предприятия (самопомощь) в местных сообществах, сосредотачиваясь на малых предприятиях. НПО наводят идеологические мосты между мелкими капиталистами и монополиями, получающими выгоды от приватизации - все во имя борьбы с государством и построения гражданского общества. Богатые путем приватизации собирают огромные финансовые империи, а профессионалы из среднего класса, работающие в НПО, получают небольшие суммы на офис, транспорт и мелкие экономические действия. С политической точки зрения важно заметить, что НПО деполитизируют целые слои населения, подрывают их приверженность государственным работодателям и вовлекают потенциальных лидеров в мелкие проекты. Когда неолиберальные режимы нападают на общественное образование и учителей, НПО воздерживаются от помощи борющимся учителям из общественных школ. Лишь весьма изредка НПО поддерживают забастовки и протесты против низких зарплат и урезания бюджета. Поскольку финансирование их образовательных акций идет от неолиберальных правительств, они избегают солидарности с борьбой преподавателей. На практике, “неправительственный” означает “противник социальных расходов”. Это освобождает основную массу денег для неолибералов, чтобы они помогали капиталистам-экспортерам, а маленькие суммы тонкой струйкой текут от правительства в НПО.

На деле неправительственные организации не являются неправительственными . Они получают средства от иностранных правительств или действуют как частные субподрядчики для своих правительств. Часто они в открытую сотрудничают с правительственными учреждениями в стране или за границей. Такой “субподряд” устраняет профессионалов с постоянными контрактами, заменяя их на временно нанятых. НПО не в состоянии предложить долговременные исчерпывающие программы, которые может выполнять социальное государство. Вместо этого они предоставляют ограниченные услуги узким группам людей. Еще важнее, что их программы подотчетны не местным гражданам, а иностранным спонсорам. В этом смысле НПО разрушают демократию, поскольку забирают социальные программы из рук своих граждан и избранных ими официальных лиц, чтобы создать зависимость от никем не избранных иностранных чиновников и коррумпированных ими местных властей.

НПО переключают внимание людей и их борьбу с национального бюджета на самоэксплуатацию, чтобы обеспечить местные социальные услуги. Это позволяет неолибералам урезать социальные бюджеты и переводить государственные средства для финансирования безнадежных долгов частных банков и обеспечения займов экспортерам. Самоэксплуатация (самопомощь) означает, что платя налоги государству и ничего не получая взамен, трудящиеся должны еще работать дополнительные часы со скудными ресурсами и тратить скудную энергию, чтобы получить услуги, которые буржуазия продолжает получать от государства. Более фундаментально, идеология НПО “частной добровольной деятельности” подрывает смысл “общественности”: саму идею, что правительство обязано заботиться о своих гражданах и защищать их жизнь, свободу и стремление к счастью; что политическая ответственность государства необходима для благосостояния жителей. Вопреки идее ответственности перед обществом, НПО поощряют неолиберальную идею о личной ответственности за социальные проблемы и важности частных ресурсов для решения этих проблем. На деле они возлагают на бедных двойную ношу, поскольку люди продолжают платить налоги, чтобы финансировать неолиберальное государство, обслуживающее богатых, но могут при этом рассчитывать только на личную самоэксплуатацию для решения своих собственных проблем.

НПО и общественно-политические движения

НПО делают акцент на проектах, а не на движениях; они “мобилизуют” людей работать на обочине, но не бороться за контроль над основными средствами производства и богатства; они сосредотачиваются на технической финансовой помощи проектам, а не на структурных условиях, создающих повседневную жизнь людей. НПО позаимствовали язык левых: “народная власть”, “равенство полов”, “устойчивое развитие”, “управление снизу”. Но проблема в том, что этот язык соединен с идеей сотрудничества с донорами и правительственными агентствами, подчиняющими практические действия неконфронтационной политике. Локальная природа действий НПО означает, что “полномочия” никогда не выходят за рамки влияния на мелкие области социальной жизни с ограниченными ресурсами и на условиях, установленных неолиберальным государством и макроэкономикой.

НПО и их постмарксистский профессиональный штат прямо конкурирует с социально-политическими движениями за влияние на бедных, женщин и расово отверженных. Их идеология и практика отвлекают внимание от источников бедности и решений этой проблемы (заставляют смотреть вниз и внутрь, а не вверх и наружу). Если говорить о малых предприятиях, то решение лежит в устранении эксплуатации иностранными банками. Вместо этого доказывается, что проблема лежит в индивидуальной инициативе, а не в вывозе прибылей за границу. Помощь НПО затрагивает небольшие части населения, создавая конкуренцию между сообществами за скудные ресурсы, искусственно генерируя различия, приводя к сварам внутри сообществ или между ними, подрывая таким образом классовую солидарность. То же самое относится и к профессионалам: каждый подгоняет свою НПО под выспрашивание денег у иностранных фондов. Они конкурируют за представление более приятных для иностранных спонсоров предложений, но объявляют при этом, что выражают мнение своих последователей. Результатом служит лишь разрастание НПО, дробящих бедные сообщества на отдельные группки и подгруппки, неспособные увидеть более широкую социальную перспективу, в которой они живут, и еще менее способных объединиться для борьбы с системой. Недавний опыт также показывает, что иностранные спонсоры финансируют проекты во время “кризисов” - политических и социальных вызовов существующему положению дел. Как только движения угасают, они тут же переключаются на финансирование “сотрудничества” в стиле НПО, включая проекты НПО в свои неолиберальные планы. Экономическое развитие, совместимое со “свободным рынком”, а не социальная организация социальных перемен становятся доминирующим пунктом программ финансирования. Структура и природа НПО с их “аполитичной” позицией и их упор на самопомощь деполитизируют и демобилизуют бедных. Они подкрепляют выборные процессы, поощряемые неолиберальными партиями через средства массовой информации. Политическое просвещение, изложение природы империализма, классовой основы неолиберализма, классовой борьбы между экспортерами и временно нанятыми рабочими всячески избегаются. Вместо этого НПО обсуждают “отверженных”, “бессильных”, “крайнюю бедность”, “гендерную или расовую дискриминацию”, не поднимаясь до обобщающих признаков социальной системы, создающей эти явления. Включая бедных в неолиберальную экономику через исключительно “личные добровольные дела”, НПО создают политический мир, в котором видимость солидарности и социальных действий прикрывает консервативное подчинение международным и национальным структурам власти.

Это не просто совпадение, что в регионах, где НПО занимают преобладающее положение, независимые классовые политические действия сходят на нет, а неолиберализм пользуется полной свободой. Это означает, что рост НПО повсеместно коррелирует с усилением неолиберального финансирования и углублением бедности. Несмотря на рассказы о немалых местных успехах, всеобъемлющая власть неолиберализма остается неприкосновенной, а НПО продолжают разыскивать себе уютные ниши в его щелях. Проблеме формулирования альтернатив ставятся препятствия и другим способом. Многие из бывших лидеров партизанской борьбы и социальных движений, профсоюзов и массовых женских организаций были вовлечены в НПО. Некоторых, несомненно, привлекла надежда - или иллюзия - что они получат доступ к рычагам власти и смогут сделать что-то хорошее. Но в любом случае предложение искушает: более высокая зарплата (временами в твердой валюте), престиж и признание со стороны иностранных спонсоров, заграничные конференции и знакомства, офисный персонал, относительная безопасность от репрессий. Социально-политические движения, напротив, дают меньше материальных выгод, но большее уважение и независимость, а еще - что более важно, свободу бросить вызов политической и экономической системе. НПО и их иностранные банковские благотворители (Межамериканский банк развития, Всемирный банк) издают газеты с историями успеха малых предприятий и других проектов самопомощи - не упоминая, однако, что большинство таких проектов заканчиваются крахом, массовое потребление в стране падает, дешевый импорт затопляет рынок, а процентные ставки взлетают все выше и выше, как, например, в сегодняшней Мексике.

Даже “успехи” затрагивают всего лишь маленькую часть бедных и длятся они, пока на этом рынке не появятся конкуренты. Пропагандистская ценность успехов индивидуальных малых предприятий, впрочем, важна для подкрепления иллюзии, что неолиберализм является народным феноменом. Нередкие яростные народные взрывы, происходящие в местах, где поддерживаются малые предприятия, свидетельствуют, что в обществе главной является не идеология, а экономика, а НПО так и не смогли заменить независимые классовые движения.

И, наконец, НПО создают новые формы культурной и экономической зависимости, новые формы колониализма. Их проекты разрабатываются или, по крайней мере, одобряются, на основе “указаний” и приоритетов империалистических центров и их учреждений. Эти проекты предписываются и потом “продаются” местным сообществам. Оценки делаются империалистическими учреждениями и для них. Смена приоритетов финансирования или неправильные расчеты приводят к тому, что группы, сообщества, фермы и кооперативы просто выкидываются на свалку. Всё и вся постоянно подгоняется под соответствие спонсорам и требованиям оценщиков проекта. Новые королевские наместники следят за соответствием целей, ценностей и идеологии представлениям спонсора, а также за правильным использованием фондов. Случающиеся “успехи” сильно зависят от продолжения поддержки извне, с прекращением которой они сразу же распадаются.

В то время, когда массы НПО все более становятся инструментами империализма, существует небольшое их количество, пытающееся разрабатывать альтернативную стратегию, поддерживающую антиимпериалистическую и классовую политику. Никто из них не получает средств ни от Всемирного банка, ни от европейских и американских правительственных агентств. Они поддерживают попытки объединения местной власти с борьбой за государственную власть. Они соединяют местные проекты с национальными социально-экономическими движениями: захватывают большие земельные поместья, защищают общественную собственность и национальную собственность от ТНК. Они политически солидаризируются с социальными движениями, борющимися за экспроприацию земли. Они поддерживают борьбу женщин, связанную с классовыми перспективами. Они понимают важность политики в определении того, за что надо бороться на местах и не откладывая. Они считают, что местные организации должны бороться на национальном уровне, а национальные лидеры должны быть подотчетны активистам на местах. Одним словом, они не постмарксисты.

Перевод Юрия Дергунова и Юрия Жиловца"
http://www.situation...p/j_art_670.htm

#30 Septor

    Участник

  • Пользователи
  • PipPip
  • 806 сообщений

Отправлено 29 Апрель 2015 - 08:49

Просмотр сообщенияalexandrion12 (17 Сентябрь 2014 - 10:18 ) писал:

Читая дискуссии, часто наталкивался на путаницу между таким течением политической мысли как марксизм и марксистскими теориями выдвинутыми последователями К.Маркса, иной раз до неузнаваемости изменявшими первоначальные построения.


Чтобы их разделить надо все тома Капитала и переписку прочесть. А то, может статься, что последователи-то просто пересказали своими словами этого мыслителя. )