Перейти к содержимому


Февраль: история предательства.

Россия Армия История

Сообщений в теме: 3

#1 Guest_Lookomore_*

  • Гости

Отправлено 22 Февраль 2012 - 11:10

Февраль: История предательства


1917 год. Переломный год в Российской истории. События этого времени достаточно подробно описаны всеми участниками тех событий. Каждым – со своей точки зрения. Больше всего мемуаров, конечно, оставили политики.

Мы предлагаем вниманию читателей взгляд на эти события военного историка А.А. Керсновcкого, рассматривавшего их через призму интересов Российской Армии (выдержки из книги).

Изображение





Сердце русской революции с первого же дня ее существования — а это был Международный день работницы 23 февраля – (по старому стилю, прим. редакции) забилось в ЦИКе партии большевиков, создавшем Совет. Временное правительство было и до конца осталось чуждым революционной стихии, не имея в ней никаких корней. Либеральная общественность рассчитывала прийти к власти путем дворцового переворота. Вместо этого она вдруг очутилась у этой власти в непредвиденной и грозной обстановке военного мятежа.

Великой страной взялись управлять люди, до той поры не имевшие никакого понятия об устройстве государственного механизма. Пассажиры взялись управлять паровозом по самоучителю и начали с того, что уничтожили все тормоза.


Инстинкт государственности, понимание интересов государства были совершенно незнакомы либерально-демократической общественности. Ею владели два чувства: безотчетная ненависть к «старому режиму» и страх прослыть «реакционерами»… Не было удара, которого эти люди не согласились бы нанести своей стране во имя этой ненависти и этого страха.


Тройной подкоп


К началу третьей осени Мировой войны определились силы, ставшие подрывать тысячелетние устои Российского государства. По своему происхождению силы эти из трех, совершенно различных источников.

Первую группу составляли придворные круги — уклонявшиеся от фронта великие князья и представители «высшего света». Их интриги были направлены особенно против царствовавшей Императрицы. Предметом их мечтаний был дворцовый переворот — устранение Государя и, во всяком случае, Государыни, а предельным их достижением — отвратительное и бессмысленное убийство Распутина. Имя Распутина стало своего рода «жупелом» для страны.

Значение этого человека было безмерно преувеличено современниками. Чрезвычайно искусный магнетизер-знахарь, бессознательно пользовавшийся, этой своей силой, он с неизменным успехом лечил наследника от [236] гемофилии — болезни, с которой были бессильны совладать лучшие врачи. Этим он приобрел сердечную признательность исстрадавшихся царственных родителей, которые с доверием относились к нему как представителю подлинного русского народа и уважали его истовое благочестие, искусно наигранное.

Распутин пользовался этим расположением царской семьи самым корыстным образом, пустившись в разные сомнительные «дела». Донельзя развращенное высшее общество столицы развратило и дворцового лампадника. Когда о его бесчинствах и оргиях докладывали Государю и Государыне, они — сами чистые душой — с негодованием отказывались верить этой «клевете» и навсегда оставались враждебными «клеветнику». Так мало-помалу от трона было удалено все то немногое честное, что еще оставалось в придворных кругах. Царскую семью стали окружать либо себялюбивые и ничтожные карьеристы, либо ослепленные мистики.

В салонах этих высокопоставленных или, еще хуже, августейших особ сочинялись инсинуации самого гнусного свойства. Салонные эти сплетни делались достоянием улицы, роняя в грязь престиж Династии. В общем, эта группа — назовем ее «придворной» — рубила тот сук, на котором сидела.

***


Вторая группа — чрезвычайно могущественная и влиятельная — представлена была всей либеральной общественностью во главе с Государственной думой, Земско-городским союзом и Военно-промышленным комитетом. Удельный вес этой группы был неизмеримо значительнее. Владея огромными денежными средствами и всей русской печатью, она создавала общественное мнение страны.

Целью этих прогрессивно-парламентских кругов было на первых порах создание «ответственного министерства» (ответственного перед ними самими — и только перед ними).

Сгорая властолюбием, они торопились сменить «бездарных бюрократов» и самим вершить судьбами России, руководясь при этом исключительно теоретическими познаниями, почерпнутыми из примеров заграничных законодательных учреждений. О том, что сейчас война и что надорванный непомерно тяжелыми усилиями организм страны может и не выдержать добавочного испытания — борьбы за власть и экспериментов новых порядков, никто из этих кандидатов в великие люди не отдавал себе отчета. Наоборот, в войне они видели благоприятное обстоятельство, могущее потом не повториться. Удачный исход войны укрепил бы ненавистное самодержавие, а потому надлежало прийти к власти теперь же, во время войны, и довести эту войну «в единении с союзниками до победного конца». Союзные посольства, в частности британское (Бьюкенен), питали к этой «парламентско-общественной» группе горячие симпатии, вряд ли платонические.

Главные свои усилия оппозиционная общественность обратила на привлечение к себе вооруженной силы. Она отчетливо сознавала, что победит тот, на чьей стороне окажется армия. Опыт 1905 года был учтен полностью: для успеха надо было заручиться содействием штыков — вернее тех, кто располагал этими штыками. Еще в 1905 — 1906 годах возник довольно радикальный «Всероссийский офицерский союз», скоро прекративший, впрочем, свое существование. Одним из главных его деятелей был библиотекарь академии Генерального штаба Масловский (по партии — Мстиславский) — недостойный сын нашего военного ученого, бывший душою всей конспирации. Его квартира при академии служила надежным убежищем для нелегальных и складом оружия и литературы. Масловский составил руководство по уличным боям, которым впоследствии воспользовался Ленин.

Еще задолго до войны члену Думы Гучкову удалось создать военно-политический центр — так называемую «Военную ложу», — проводивший идеи всероссийской оппозиции в среде молодых карьеристов Главного управления Генерального штаба. Происшедшая в 1908 году в Турции революция младотурок навела Гучкова на мысль произвести подобного рода переворот и в России. Для ознакомления с техникой переворота Гучков ездил тогда же в Константинополь. По возвращении его в Россию и родилась «Военная ложа», организованная по образцу масонских лож. Не будучи масонской по существу, «Военная ложа» была связана тем не менее — через того же Гучкова — с думской ложей определенно масонского повиновения. Соучредителями Гучкова по «Военной ложе» были генералы Поливанов, Лукомский, Гурко. Тесная дружба между Василием Иосифовичем Гурко и Гучковым началась со времени Трансваальской войны, на которой оба они участвовали на стороне буров.

Заседания ложи происходили на квартире Гурко — Гучков пользовался генералом Гурко, как ширмой. Удаление генерала Гурко в Москву на должность начальника 1-й кавалерийской дивизии было следствием доклада генерала Сухомлинова Государю о деятельности ложи. Как мы видели, члены вербовались преимущественно среди молодых карьеристов Главного управления Генерального штаба (одним из них был, например, Бонч-Бруевич). Сухомлинов, а через него и Государь, узнали о существовании этого военно-политического центра.

Император Николай Александрович не пожелал крутых мер. Ложу оставили существовать, ограничившись переводом ее членов из столицы на первые же открывшиеся вакансии. Таким образом, к началу войны ложу удалось в значительной степени обезвредить.


Оппозиции удалось создать себе кадр молодых, напористых и беспринципных проводников ее идей — тот рычаг, которым при возможности надлежало действовать на высших военачальников. Возможность эта представилась в конце первого года войны — к осени 1915 года. Оппозиционная общественность использовала несчастье своей Родины — поражения на фронте — к своей выгоде, развив исступленную антиправительственную агитацию.

Наступил момент привлечь на свою сторону вождей армии, используя их политическую неграмотность и играя на их патриотических чувствах. Замершая было с войной деятельность «Военной ложи» вновь оживилась. Влияние ее членов значительно к тому времени возросло.

Капитаны стали полковниками, полковники — генералами. Правая рука Гучкова — аморальный Поливанов — возглавлял Военное ведомство. 8 сентября 1915 года Гучков отдал свою «диспозицию номер первый», провозглашавшую войну на два фронта против германской коалиции — вовне и против самодержавия — внутри.

За зиму 1915 — 1916 годов и за 1916 год выкристаллизовались методы этой «войны на два фронта». Заветной целью оппозиционной общественности была власть. Средством для достижения этой власти должен был стать дворцовый переворот — устранение Государя, а если возможно, то и вообще монархического строя. Правителями России намечался триумвират в составе: председателя Думы Родзянко (регентом или президентом), председателя Земско-городского союза князя Львова (председателем Совета министров) и председателя Военно-промышленного комитета Гучкова (военным министром).

Мы видим, что Гучков заимствовал от младотурок не только технику переворота, но и схему управления — «триумвират». В Талаты он прочил Родзянку, в Джемали — Львова, а в Энверы — самого себя.

К осени 1916 года «триумвирату» Родзянко — Львов — Гучков удалось наложить свою руку на российскую вооруженную силу в лице ее вождей. Одни из них были посвящены в заговор, другие взяты под контроль соответственно подобранным окружением.

На Северном фронте генерал Рузский — целиком во власти Юрия Данилова и Бонч-Бруевича — перешел в стан заговорщиков.

На Западном фронте лояльный генерал Эверт и его начальник штаба незначительный генерал Квецинский зорко опекались генерал-квартирмейстером Лебедевым (Павлом) и его офицерами.

Главнокомандовавший Юго-Западным фронтом генерал Брусилов затаил в душе горькую обиду на Государя, оставившего без награды его знаменитое наступление. Заговорщикам не пришлось его долго упрашивать.

На новоучрежденном Румынском фронте генерал Сахаров был в плену у своего штаба.

Наместник на Кавказе великий князь Николай Николаевич находился в большой и плохо скрытой вражде к Государю и Государыне. Участие в заговоре он, однако, отклонил, предпочитая занять выжидательную позицию. В октябре 1916 года князь Львов отправил к великому князю Николаю Николаевичу своего сотрудника по Земско-городскому союзу тифлисского городского голову Хатисова с предложением примкнуть к заговору. Вместо того чтобы повесить Хатисова за это предложение своей властью наместника, великий князь попросил у него сутки на размышление и по прошествии этого срока отклонил приглашение. Свой отказ он мотивировал тем, что «солдаты откажутся идти на Царя» и что поэтому движение обречено на неудачу и он не желает участвовать в этом слишком рискованном предприятии.

Но самым важным приобретением «триумвирата» было согласие на участие в заговоре ближайшего и доверенного сотрудника Государя генерал-адъютанта Алексеева. Оно одно обеспечивало почти целиком успех крамолы. Болезнь генерала Алексеева побудила отложить задуманный на 30 ноября переворот (арест Государя на пути из Ставки в Петроград). Заместившему генерала Алексеева генералу Гурко заговорщики не доверяли, несмотря на его близкие отношения к Гучкову. Новый генерал-квартирмейстер Ставки генерал Лукомский был для них вполне своим человеком.

Так дали себя обмануть честолюбивым проходимцам генерал-адъютанты Императора Всероссийского. Невежественные в политике, они приняли за чистую монету все слова политиканов о благе России, которую сами любили искренне. Они не знали и не догадывались, что для их соблазнителей благо Родины не существует, а существует лишь одна-единственная цель — дорваться любой ценою до власти, обогатиться за счет России.

Самолюбию военачальников то льстило, что эти великие государственные мужи — «соль земли русской» — беседуют с ними как с равными, считают их тоже государственными людьми.

Им и в голову не пришло, что от них скрыли самое главное. Что удар задуман не только по Императору Николаю II (которого все они считали плохим правителем), а по монархии вообще. Что их самих используют лишь как инструмент, как пушечное мясо, и что они, согласившись по своему политическому невежеству продать своего Царя, сами уже давно проданы теми, кто предложил им эту сделку с совестью.

***


Третья группа притаилась в подполье. Это была зловещая группа пораженцев. Политические эмигранты марксистского толка — партия социал-демократов большевиков во главе с Лениным — составляли за границей ее головку, а в самой России находились кадры «боевиков» — распропагандированного фабрично-заводского пролетариата, особенно сильные в Петрограде. Программой этой группы был захват власти и установление сначала в России, а затем и во всем остальном мире социалистического строя на основе коммунистической диктатуры пролетариата. В деятельности этой группы, рассчитывавшей на поражение России, была заинтересована Германия, почему мы и назовем ее «германо-большевистской».

Таким образом, схематически антирусские силы представлялись в следующем виде.

Первая группа — «придворная». Состав — придворные круги, праздный «высший свет» и оппозиционные члены Императорской Фамилии. Цель — дворцовый переворот.

Исполнители — кучка офицеров. Средства — интриги. Программы никакой.

Вторая группа — «общественники». Состав — вся либеральная оппозиция. Цель — замена «бюрократически самодержавного» строя «конституционно-демократическим» путем дворцового переворота, а в дальнейшем — учреждение демократической республики. Исполнители — высшие военачальники. Поддержка — союзные посольства. Средства — русские капиталисты-толстосумы, общественное мнение, думская трибуна и печать.

Третья группа — «германо-большевистская». Состав — политическая эмиграция за границей, революционное подполье в России. Цель — социальная революция. Средство — вооруженное восстание и развал армии. Исполнители — «боевики». Поддержка — германское командование.

Эти три группы работали, само собою разумеется, вне всякой связи друг с другом, каждая отдельно. Но их разрозненные усилия устремлены были в одном направлении. При этом «придворная» группа играла на руку «общественной» своей травлей Государя и Государыни, а «общественная» группа травлей всего «бюрократического строя» чрезвычайно облегчала работу «германо-большевистской» группы.

Великие князья и дамы «света», генерал-адъютанты и думские трибуны, земские деятели и военно-промышленные дельцы — все вместе прокладывали дорогу притаившимся в подполье марксистам и «боевикам».

Императорское правительство являло картину совершенного упадка. С убийством Столыпина ушел последний государственный человек, теперь же с уходом в 1916 году старика Горемыкина ушел и последний сановник...

Началась дикая вакханалия интриг, сведения личных счетов и мышиной возни всевозможных «комбинаций» — скорбная эпоха, вошедшая в историю нашей Родины под именем «министерской чехарды». Всюду искал людей Император Николай Александрович — и нигде не нашел их... Неожиданные назначения сменялись поэтому назначениями еще более неожиданными. Общественное мнение желало видеть здесь одни лишь «происки Распутина», со злорадством наблюдая тяжелую драму своей Родины.

Бездарного, но честною столоначальника Горемыкина сменил незадачливый Штюрмер — человек с немецкой фамилией, разумеется, сделанный немедленно «ставленником немки», «агентом Германии», изменником, мечтающим о «сепаратном мире». А вслед за Штюрмером, в декабре 1916 года, назначен был убогий князь Голицын.

Голицын был назначен председателем Совета министров только потому, что владел французским и английским языками. Государь хотел было Рухлова — человека способного и умного, но не говорившего на иностранных языках. В Петрограде же собиралась конференция союзников. Считалось, что министры Российской Империи не смеют говорить с иноземными по-русски, а подобно швейцарам больших гостиниц должны говорить с каждым на его языке. Садясь на председательское кресло, он не подозревал, что сел на облучок погребальной колесницы...

***


1 ноября 1916 года член Думы Милюков произнес свою знаменитую речь «Глупость или измена» — речь, направленную против Императрицы Александры Феодоровны в составленную по инсинуациям австро-германских «бюро печати». Если «диспозицию номер первый» Гучкова можно было рассматривать как приказ о всеобщей мобилизации, то речь Милюкова, бывшая одновременно и глупостью, и изменой, стала открытым объявлением войны.

Настроение общества из оппозиционного стало революционным, и все внимание его к зиме 1916 — 1917 годов с внешнего фронта переключилось на фронт внутренний. Никто уже не следил за картой, не передвигал с замиранием сердца на ней булавок — все набрасывались на газеты, но не на сообщения Ставки (те времена уже прошли), а на пестревшие знаменательными и волнующими белыми местами отчеты думских заседаний. Гаденький шепот полз, все ширясь, по стране, захватывая все большие пространства, все более широкие круги населения. Вспышка патриотизма, охватившая в июле 1914 года Россию, при всей своей мощности была непродолжительной. Подобно вороху соломы, энтузиазм вспыхнул ярким пламенем — и быстро погас.

В этом виновато было правительство, не сумевшее использовать исключительно благоприятную возможность всенародного подъема, не догадавшись создать аккумулятор для длительного использования внезапно проявившейся энергии, огромный заряд которой пропал поэтому даром. Виновато и общество, оказавшееся неспособным на длительное волевое усилие и скоро вернувшееся в свое обычное состояние едкого скептицизма и страстной, но бесполезной (потому что злостной) критики. Инерция трех поколений никчемных людей взяла верх. Война затронула интеллектуальный отбор в России гораздо слабее, чем в остальных странах. На фронт пошел лишь тот, кто хотел доказать любовь к Родине не на словах, а на деле. Для большинства же интеллигенции военный закон — и так преступно снисходительный для «образованных» — существовал лишь для того, чтобы его обходить.

Начиная с весны 1915 года, когда выяснился затяжной характер войны, стремление «устроиться как-нибудь», «приспособиться» где-нибудь побезопаснее стало характерным для огромного большинства этой «соли земли». В ход пускались связи и знакомства — и цветущий здоровьем молодой человек объявлялся неизлечимо больным либо незаменимым специалистом в какой-нибудь замысловатой области. Характерным показателем глубокого разложения русского общества было то, что подобного рода поступки не вызывали почти ни у кого презрения и осуждения. Наоборот, общество относилось к таким «приспособившимся» скорее сочувственно.

Бесчисленные организации Земско-городского союза стали спасительным прибежищем для полутораста тысяч интеллигентных молодых людей, не желавших идти на фронт, щеголявших полувоенной формой и наводнявших собой отдаленные тылы, а в затишье и прифронтовую зону. Эти «земгусары» имели на армию огромное разлагающее влияние, сообщая части фронтового офицерства и солдатам упадочные настроения тыла, став проводниками ядовитых сплетен, мощным орудием антиправительственной агитации. На это и рассчитывали учредители и возглавители Земгора, которым необходимо было заручиться поддержкой возможно более широких военных кругов в своей борьбе с правительством.

Духовному оскудению сопутствовало падение нравов. Оно наблюдалось во всех воевавших странах, но ни в одной из них не сказалось в таких небывалых размерах, как в России.

Разгулу способствовало обилие денег — излишне высокие оклады военного времени, а главное — непомерная нажива общественных организаций на поставках в армию. Фронт утопал в крови, тыл купался в вине. Хаотическое «беженство» лета — осени 1915 года с его психологией «после нас — хоть потоп!» и «все равно пропадать!» тоже способствовало всеобщей деморализации. Но главными растлителями духа были безобразно раздувшиеся организации Земско-городского союза с их сотнями тысяч развращенной мужской и женской молодежи». Общество стремилось «забыть» о затянувшейся войне. А общественность видела в ней дело прибыльное и экономически и сулившее заманчивые политические возможности.

Война чрезвычайно развратила деревню. Политически и экономически русское крестьянство эволюционировало за три года с 1914-го по 1917 год больше, чем за три поколения с 1861-го по 1914 год.

Материальное благосостояние крестьянства повысилось. Хлеба сеялось меньше, и он был в большой цене. Семьи взятых на войну получали щедрые денежные пособия, превышавшие заработок «кормильца». Деревня, отдавая Царю своих сынов, сама богатела — у нее появились «городские» потребности и «городские» привычки.

Но этот материальный подъем сопровождался страшным духовным оскудением. Падение религиозного чувства, разврат и рост хулиганства сопровождались развитием бунтарского духа и стяжательских инстинктов. Этот бунтарский дух и стяжательские инстинкты нашли себе удовлетворение в диких разгромах помещичьих усадеб и культурных хозяйств в 1917 году и в расчетливом, бездушном снимании за горсть муки последней рубашки с умиравшего от голода «буржуя» в 1918 — 1921 годы.

С каждым месяцем все явственнее сказывалась непомерность напряжения, потребовавшегося от России. Ни политически, ни экономически (экономия вытекает из политики) наше Отечество не было к такому напряжению подготовлено.

Осенний призыв в 1916 году срока 1918 года захватил пятнадцатый миллион землепашцев и кустарей. Поля зарастали бурьяном. Гужевой промысел был парализован — и запасы зерна все труднее становилось подвозить на железную дорогу. В городах, а затем и на фронте все чаще стали случаться нехватки продовольствия. Транспорт неуклонно разваливался. Потеря летом 1915 года стратегической железнодорожной сети оказалась роковой. Обслуживание всех потребностей страны и небывало разросшейся вооруженной силы легло на слабо оборудованную экономическую сеть, которая с этой явно для нее непосильной задачей справлялась все с большими перебоями. Кровеносная система страны была поражена склерозом.

Экономическая структура России резко отличалась от таковой же Центральной и Западной Европы. Там основой ее было заводское производство, у нас же — кустарное. Количество «лошадиных сил» германской промышленности превышало наше в 13 раз, французской — в 10 раз. То, что немцы и французы делали машинным способом, мы должны были делать вручную. А это требовало в несколько раз большего количества рабочих рук в тылу — как в промышленности, так и в сельском хозяйстве. На Западе человека заменяла машина — в России человека заменить было нечем. «Человеческий запас» России оказался относительно гораздо меньшим, нежели в союзных или неприятельских странах — в декабре 1916 года был уже объявлен набор срока 1919 года, тогда как во Франции и в Германии еще не был призван срок 1918-го.

Нездоровый мистицизм на самом верху страны, и, как следствие мистицизма, — ослепление; интриги в высших слоях, недовольство и раздражение в средних, озлобление на низах — все на фоне непрерывно растущей разрухи, невозможного напряжения и непомерной усталости — такова была картина России в последние месяцы петровской империи.


Русская армия на третий год войны

Объезжая войска осенью 1916 года. Император Николай Александрович вызвал из строя старослуживших солдат, вышедших с полком на войну. Выходило по два-три, редко по пяти на роту — из иных рот никто не выходил.

  • Первый, кадровый, состав императорской пехоты ушел в вечность в осенних боях 1914 года.
  • Второй окрасил своей кровью снег первой зимней кампании — снег Бзуры, Равки и Карпат.
  • Третий состав — это «перебитые, но не разбитые» полки великого отхода.
  • Пришедший ему на смену четвертый состав вынес вторую зимнюю кампанию.
  • Пятый лег в ковельские болота.
  • Шестой догорал в Буковине и Румынии, и на смену ему запасные полки готовили седьмой.

Шесть составов переменила вообще вся пехота. Однако добрая треть наших дивизий 1-й и 2-й очереди, особенно дравшиеся на Юго-Западном фронте, переменили свой состав за войну 10 раз и более. 48-я пехотная дивизия, например, 12 раз. 1-я Сибирская дивизия за один первый год войны переменила шесть составов (из строя 1-го Сибирского стрелкового Его Величества полка с сентября 1914 года по август 1915 года убыло 20 000 человек). Через Лейб-Гвардии Гренадерский полк с начала войны по август 1917 года прошло, по словам генерала Рузского, 44 000 человек — 11 полных составов... Все эти части принадлежали к числу наиболее стойких, пленных врагу не оставляли, так что все это были кровавые потери.

Изменение состава повлекло за собой изменение облика армии. Она стала действительно «вооруженным народом». Офицеры и солдаты в подавляющем большинстве носили мундир всего только несколько месяцев, а то и несколько недель. Ни те, ни другие не получили надлежащего военного образования и воинского воспитания. Прошедший трехнедельный, в лучшем случае — двухмесячный курс учения в запасном полку, солдат попадал под команду офицеру, прошедшему столь же поверхностное учение в школе прапорщиков или на ускоренном курсе военного училища.

Сами по себе эти русские люди были храбрыми, выносливыми и способными при случае на подвиг отваги и самопожертвования. Со всем этим они представляли совершенно сырую, необработанную массу. Это далеко еще не были солдаты, подобно тому, как их наскоро произведенное начальство далеко не могло считаться господами офицерами.

***


На полк оставалось пять — шесть коренных офицеров, редко больше (обычно на должностях командиров батальонов и заведующих хозяйственной частью). В ротах и командах состояло 30 — 40 офицеров «военного времени», а командир полка, как правило, отбывал мимолетный ценз и ничем не был связан с полком. Офицерская среда была пестра по составу, разнообразна по происхождению и неодинакова по качеству. Старая полковая семья погибла, новая не имела возможности создаться.

Остатки кадрового офицерства распределились между фронтом, где на них, в сущности, все и держалось, и тылом, где наряду с незаменимыми специалистами поспешили «устроиться» менее стойкие элементы нашего офицерского корпуса. Отбор по этим двум категориям произошел в первые же месяцы войны. Просматривая списки вышедших на войну кадровых офицеров, можно всегда на полк найти 4 — 5 офицеров, обычно аттестованных «выдающимися», сказавшихся «контуженными» в первом же деле и больше в полк не возвращавшихся. Полк в их лице мало что терял. Подобное явление наблюдалось во всех воевавших армиях.

Превосходными оказались офицеры из подпрапорщиков. Недостаток образования они восполняли высоким сознанием долга и жертвенной преданностью к воспитавшему их полку. Очень хороши были и офицеры из вольноопределяющихся. Эти немногочисленные категории офицеров были почти целиком перебиты к концу 1916 года. Уцелевшие были в чине поручиков и штабс-капитанов.

Что касается главной массы офицерства — прапорщиков ускоренного производства, — то первые их выпуски дали армии уже к весне 1915 года много превосходных боевых офицеров, поверхностно подготовленных, но от всего сердца дравшихся. Это был цвет русской молодежи, увлеченной патриотическим порывом начала войны в военные училища.

Однако с осени 1915 года качественный уровень нашего офицерского пополнения стал резко понижаться. Разросшиеся вооруженные силы требовали все большего количества офицеров. Непрерывные формирования и непрерывные потери открывали десятки тысяч новых вакансий. Пришлось жертвовать качеством. Служилое сословие было уже обескровлено. Интеллигенция так или иначе «приспособилась». Новых офицеров пришлось набирать в полуинтеллигенции. Университетские значки мелькали на защитных гимнастерках «земгусар», а в прапорщики стали «подаваться» окончившие городские училища, люди «четвертого сословия», наконец, все те, кто «пошел в офицеры» лишь потому, что иначе все равно предстояло идти в солдаты...

Появились офицеры, в которых не было ничего офицерского, кроме погон, и то защитных. Офицеры, не умевшие держать себя ни на службе, ни в обществе. Слово «прапорщик» сделалось нарицательным. Вчерашний гимназист, а то и недоучка-полуинтеллигент в прапорщичьих погонах командовал ротой в полтораста — двести мужиков в солдатских шинелях. Он мог их повести в атаку, но не был в состоянии сообщить им воинский дух, той воинской шлифовки и воинской закалки, которой сам не обладал.

«Меч кует кузнец, а владеет им молодец». Молодцов было еще достаточно, но кузнецов не стало. Погибший кадровый офицерский состав был незаменим.

***


Взятые от сохи новобранцы и не проходившие раньше службы в войсках ратники 2-го разряда попадали в запасные полки. Эти организационные соединения насчитывали по 20000 — 30000 человек при офицерском и унтер-офицерском составе, рассчитанном на обыкновенный полк в 4000 штыков. Роты этих запасных полков — по 1000 человек и более — приходилось делить на литерные роты в 250 — 350 человек. Литерной ротой командовал прапорщик, только что выпущенный, имевший помощниками двух — трех унтер-офицеров, иногда еще одного прапорщика, столь же неопытного, как он сам. Оружие имелось в лучшем случае у половины обучаемых, обычно же винтовка приходилась на звено. В пулеметных командах имелось по два пулемета, зачастую неисправных, и на этих двух пулеметах два прапорщика должны были за шесть недель подготовить 900 пулеметчиков. За невозможностью «показа» приходилось обучать «рассказом» — отбывать номер, одинаково тягостный и для обучаемых, и для обучающих.

Запасные войска были скучены в крупных населенных центрах. Военное ведомство не озаботилось устройством военных городков — лагерей, где, вдали от тыловых соблазнов, можно было вести серьезные занятия на местности. Эта система лагерей была, между прочим, принята во всех воевавших странах — как союзных, так и неприятельских. Литерные роты выводились на улицы и площади городов. Здесь им производилось учение, заключавшееся в поворотах и маршировке. Иногда на панелях, под сбивчивые команды неопытных начальников, производились перебежки по воображаемой местности. Подобного рода упражнения ничего не прибавляли к сноровке солдата и тактическим познаниям прапорщика.

Когда подготовленные запасными частями пополнения прибывали на фронт, то их остерегались ставить в строй, а сперва переучивали заново — и по-настоящему. Система анонимных запасных полков, готовивших пополнения для неизвестных полков на фронте, была преступной. Простой здравый смысл требовал подготовки пополнений определенными запасными частями для определенных действовавших частей.

Каждый полк на фронте должен был иметь свой запасной батальон в тылу, где его офицеры и унтер-офицеры готовили бы солдат для своей части. Вместо отбывания номера тут было бы настоящее обучение, обучающий был бы кровно заинтересован в подготовке обучаемых, и на фронт шли бы уже готовые селенгинцы, модлинцы, ширванцы, а не Иваны, не помнящие литерных рот. Свои запасные батальоны имелись только в полках гвардии, но, расположенные в столице, они были поставлены в особенно растлевающие условия.

Нагромождение запасных войск в больших городах имело огромное развращающее влияние на людей. Глазам солдата открывалась разгульная картина тыла с его бесчисленными соблазнами, бурлившей ночной жизнью, повальным развратом общественных организаций, наглой, бьющей в глаза роскошью, созданной на крови.

Революционные партии не имели возможности наладить систематическую пропаганду в войсках — тому препятствовала текучесть состава запасных частей, все время менявшегося. За революционеров работал весь уклад жизни отравленного тыла и весь порядок службы и безделия перегруженных «пушечным мясом» запасных полков. Антиправительственная агитация велась в тылу и в прифронтовой зоне Земско-городским союзом — широкой и беспрепятственной раздачей оппозиционной печати, превосходно налаженной передачей и распространением слухов и сплетен, умелой обработкой больных и раненых в лазаретах Земгора. Подобно запасным частям, лазареты были тоже скучены в больших городах. И население и войска могли свободно созерцать «ужасы войны».

Живое и ответственное дело пополнения вооруженной силы, дело, требовавшее непрерывного творчества, было поручено мертвым канцеляриям, людям «двадцатого числа», на творчество неспособным. В управления Главного штаба и на командные должности в военных округах назначали не по признаку организаторских способностей данного лица, а единственно по признаку негодности для службы в Действовавшей армии. Только этим объясняется возглавление Казанского округа генералом Сандецким, Московского — генералом Мрозовским, рокового Петроградского — генералом Хабаловым.

Еще в апреле 1916 года, стремясь угодить общественному мнению (но так и не получив его расположения), правительство решилось на позорный шаг — арест генерала Сухомлинова. Семидесятилетнего старика, генерал-адъютанта и георгиевского кавалера схватили и засадили в крепость, не предъявив ему никакого обвинения.

Военным министром после вынужденного ухода генерала Сухомлинова был сделан совершенно беспринципный Поливанов, весь смысл службы видевший в недостойных офицера интригах и ставший угождать Думе и оппозиционной общественности. Он оставался на посту министра с июня 1915 года по март 1916 года, когда по воле Государя должен был уйти. Поливанов снабжал оппозиционных членов Думы материалами для выпадов против правительства, в состав которого сам входил (например, по делу забастовок на Путиловских заводах, не подлежащих оглашению). Для окончательной характеристики Поливанова упомянем, что он умер в 1921 году в Риге, будучи главным экспертом советской делегации, подписавшей позорный Рижский мир с Польшей.

Поливанова сменил генерал Шуваев — дельный интендант. А в январе 1917 года на кресла Милютина сел генерал Беляев — человек совершенно ничтожный, всю жизнь не выходивший из канцелярии и прозванный в Генеральном штабе «мертвой головой».

***


Между начальниками и подчиненными стало чувствоваться отчуждение, не наблюдавшееся прежде.

Для солдат 1914 года офицеры были старшими членами великой военной семьи воспитавшего их полка. Отношения между офицерами и солдатами русской армии были проникнуты такой простотой и сердечностью, подобных которым не было ни в какой иностранной армии, да и ни в каких иных слоях русского народа.

Вооруженный народ 1916 года видел в офицерах только «господ», принося в казармы запасных полков, а оттуда в окопы всю остроту разросшихся в стране социальных противоречий и классовой розни. Стоя в строю литерных рот, а затем и действовавших частей, люди эти чувствовали себя не гвардейцами, гренадерами, стрелками, не солдатами старых полков, чьи имена помнила и чью руку изведала Европа, а землепашцами, ремесленниками, фабричными, для которых военная служба была только несчастным событием жизни. В своих темных душах они считали офицеров представителями «господ», тогда как для старых солдат офицер был представителем Царя.

Остатки кадрового офицерства сохранили доверие солдат. Хуже было с офицерами военного времени. Большая часть прапорщиков — случайного элемента в офицерских погонах — не сумели надлежащим образом себя поставить. Одни напускали на себя не принятое в русской армии высокомерие и этим отталкивали солдата. Другие безвозвратно губили себя панибратством, попытками «популярничать». Солдат чуял в них «ненастоящих» офицеров.

Унтер-офицеров русская армия уже не имела. Были солдаты с унтер-офицерскими нашивками, пробывшие месяц в учебной команде, ничем не отличавшиеся от своих подначальных и не пользовавшиеся в их глазах никаким авторитетом.

Такова была общая картина нашего вооруженного народа к концу третьей зимы Мировой войны. Она менялась к лучшему в дивизиях с крепким боевым духом, в полках со славными традициями, но оставалась безотрадной в дивизиях, засидевшихся в окопах, либо наспех сбивавшихся из четвертых батальонов.

Служба стала нестись небрежно. За маленькими упущениями следовали все большие. Обычной отговоркой служило то, что «на войне не время заниматься мелочами». Из мелочей между тем состоит вся жизнь организма — человеческого вообще, и военного в частности. Упущения в мелочах влекли за собой упущения в целом. Дисциплина в пехоте стала заметно ослабевать. Командиры полков из делавших карьеру рационалистов-академиков пренебрежительно относились к «шагистике» и «аракчеевщине». Офицеры же военного времени сами не знали порядка службы. В частях, где по целым неделям не производилось поверок и перекличек, стало заводиться дезертирство. В полках, где нестроевым позволялось ходить босиком, и строевые стали приобретать неряшливый вид.

Из военной жизни под тем же преступным предлогом «военного времени» вытравлялась вся обрядность, вся та торжественная красота, что прививала офицеру и солдату сознание святости воинского звания. Безобразнейшая обмундировка, так и напрашивавшаяся на неряшливое ношение, отнюдь не способствовала внедрению [253] этого сознания. В шапках поддельного серого барашка, каких-то неслыханных ушастых монгольских малахаях и стеганных на вате зипунах и кофтах армия стала по внешнему виду походить на среднеазиатскую орду, на тех «басурманов», которых из рода в род били российские войска, когда они были еще одеты в российские мундиры... Офицеры шили себе обмундирование на английский образец — так называемые «френчи», что было явлением совершенно недопустимым в благоустроенной армии. Утрата воинского вида влекла за собой и снижение воинского духа.

Окопное сидение создавало непрошеные досуги, которых не умели заполнить. Праздность рождала праздные мысли. Вопрос «за что мы воюем?», не имеющий значения в регулярной армии, приобретал первостепенную важность для вооруженного народа.

Целей войны народ не знал. Сами «господа», по-видимому, на этот счет не сговорились. Одни путанно «писали в книжку» про какие-то проливы — надо полагать, немецкие. Другие говорили что-то про славян, которых надлежало то ли спасать, то ли усмирять. Надо было победить немца. Сам немец появился как-то вдруг, неожиданно — о нем раньше никто народу не говорил. Совершенно так же неожиданно за десять лет до того откуда-то взялся японец, с которым тоже надо было вдруг воевать... Какая была связь между всеми этими туманными и непонятными разговорами и необходимостью расставаться с жизнью в сыром полесском окопе, никто не мог себе уяснить. Одно было понятно всем — так приказал Царь. К царствовавшему Императору народ относился безразлично, но обаяние царского имени стояло высоко. Царь повелел воевать — и солдат воевал.

Великая бескровная

В конце декабря 1916 года в германской Главной квартире был принят план решительных действий на 1917 год. Было решено вывести из строя Англию беспощадной подводной войной, а Россию и Францию взорвать изнутри.



17 февраля 1917 года германский Рейхсбанк циркулярно сообщил своим представителям в Швеции об ассигновании срочных кредитов на субсидию революции в России.

Кредиты были открыты на имя заграничных русских революционеров-пораженцев — Ленина, Зиновьева, Каменева, Коллонтай, Сиверса и Меркалина. Паролями этих русских революционеров германское правительство назначило «Диршау» и «Волькенберг».

Движение исподволь было организовано в Петрограде с его 400-тысячным революционно настроенным и подпольно обработанным фабрично-заводским пролетариатом. Им руководил Центральный исполнительный комитет (ЦИК) партии большевиков в составе Шляпникова, Молотова и Залуцкого. Движению положено было придать форму демонстрации под общим лозунгом «Долой войну!». Войска ни в коем случае не провоцировать и воздержаться от формирования боевых дружин. Пресненский опыт 1905 года показал, что подобные дружины не могут состязаться с войсками. ЦИК надеялся привлечь войска на свою сторону. Прочных связей в Петроградском гарнизоне большевики наладить не могли ввиду частой смены личного состава запасных полков. Почва для революционного брожения в этом 160-тысячном полчище, конечно, была, но рассчитывать на это полчище с самого начала было невозможно.

На собраниях заводских кружков и коллективов — этих взводных командиров революции — в конце января и в начале февраля тактика ЦИКа партии встретила полное одобрение. Началом «массового выступления» было назначено 23 февраля — Международный день работницы. Весь февраль на петроградских заводах вспыхивали волнения и стачки.

Правительство, занятое межсоюзной конференцией, борьбой с оппозиционной Думой и надвигавшейся хозяйственной разрухой, не чувствовало «социала», не придавало значения этим первым симптомам чумного озноба, несмотря на тревожные предостережения Департамента полиции. Главного врага России — врага подпольного — упустили из виду.

18 февраля вспыхнула забастовка на Путиловском заводе. В демократической Франции завод, работающий на оборону и забастовавший в военное время, был бы оцеплен сенегальцами, и все зачинщики поставлены к первой попавшейся стенке. В «стране произвола и кнута» не сдвинулся с места ни один городовой... Правительство полагало, что это — дело самих рабочих и администрации. Эта последняя объявила 22 февраля локаут 30000 забастовщиков.

Пролог трагедии был сыгран. Самой трагедии еще не замечали. «Социала» не видели, а он уже стучался могильной лопатой в ворота Империи Петра Великого.

И 22 февраля — в недобрый час — Государь спокойно отбыл в Ставку, покинув бурлившую столицу, в которую ему уже не суждено было вернуться».

***


23 февраля в заранее назначенный день и час ЦИК партии большевиков вывел на улицы Петрограда 88 000 рабочих и работниц с криками «Долой войну!». «Желая избежать кровопролития», генерал Хабалов отказался от применения оружия.

24 февраля движение все ширилось, не встречая противодействия. В этот день бастовало уже 197000 рабочих. Появились красные флаги. Демонстранты приветствовали войска, державшиеся совершенно пассивно без приказаний. Предоставленная самой себе, дезорганизованная Протопоповым, полиция надрывалась из последних сил. На весь Петроград с его двухмиллионным населением было всего 3 500 городовых. Министр внутренних дел Протопопов, вместо того чтобы собрать в кулак эти ничтожные силы, разбросал их по всему городу слабыми патрулями. Эти патрули в 2 — 3 человека, которым вдобавок запрещено было прибегать к оружию, сметались многочисленными толпами, все более и более смелевшими.

Для поддержания порядка вызваны были учебные команды запасных полков гвардии. Военный министр генерал Беляев лепетал генералу Хабалову удивительные приказания: «Целить так, чтобы не попадать», «Стрелять так, чтобы пули ложились впереди демонстрантов, никого не задевая...». Растерявшийся Хабалов не решался открывать огня — и это несмотря на то, что в полиции уже были убитые и много раненых.

«Психология каптенармусов», столь характерная для наших нестроевых генералов, сказалась в стремлении властей объяснить беспорядки единственно «нехваткой хлеба». Ни Хабалов, ни Беляев не подозревали о «социале» — о партии большевиков, руководившей мятежными толпами и в свою очередь руководимой германской Главной квартирой.

В этот день 24 февраля слабость и убожество правительства ясно были осознаны всеми, и в первую очередь мятежниками.

25 февраля бастовало 240 000 — по правительственным сведениям и все 400 000 на самом деле. ЦИК партии большевиков выпустил манифест о «борьбе с царским правительством», требуя демократическую республику, 8-часовой рабочий день, помещичью землю — крестьянам, окончание войны и всемирное братство трудящихся. Эти короткие хлесткие лозунги овладели бурлившей массой.

Избиваемая полиция начала применять оружие, но войска продолжали держаться пассивно. Хабалов запрещал стрелять, побуждаемый к тому генералом Беляевым, нывшим о том, «какое ужасное впечатление произведут на наших союзников трупы на петроградской мостовой».

Этот удивительный военный министр Российской империи, так трогательно оберегавший нервы наших союзников от резких ощущений, не соображал, что всего за десять месяцев до того — в апреле 1916 года — Англия подавила в море крови ирландское восстание Роджера Кеземента, разгромив Дублин артиллерией, убив тысячи мужчин и женщин и казнив сотни мятежников.

Войска созерцали анархию, держа ружья к ноге. Пехота была еще надежна, несмотря на очевидный соблазн, но казачьи части уже заколебались.

В пехоте были вызваны только учебные команды, то есть лучшие люди запасных полков. Редкая команда «пли!», подававшаяся на свой риск и страх отдельными мужественными офицерами, принималась безотказно.
Достоин быть отмечен Лейб-Гвардии Финляндского полка подпоручик Иосс. Одним метким револьверным выстрелом он усмирил весь Васильевский остров, наповал уложив вожака демонстрантов на казенном трубочном заводе. Беспорядки после этого сразу там стихли. Подпоручики у русского Царя были, но не было генералов.


Несмотря на это критическое положение столицы, петроградские власти допустили преступное очковтирательство, все время обманывая своего Государя из карьерных соображений. Обманутый Венценосец все же начал тревожиться и повелел Хабалову энергично прекратить беспорядки, «недопустимые во время войны».

Мятеж застал врасплох Государственную думу и оппозиционную общественность. Там готовили «младотурецкий переворот» в конце марта. Выступления рабочих масс в феврале никто не предвидел. Оппозиционной общественности надо было так или иначе реагировать на эти внезапные события. И вождь этой общественности — Родзянко — колебался недолго.

Вспыхнувший мятеж надлежало использовать во что бы то ни стало. Этот драгоценный случай был неповторим. Если царские министры испытывали ужас при мысли о «трупах на петроградских мостовых», то для Родзянки и его единомышленников эти трупы были поистине подарком небес, трамплином для прыжка к заветной цели — власти во что бы то ни стало. Не приходилось долго раздумывать, доискиваться причин разразившегося бунта. Им надо было воспользоваться, даже если он был организован врагами России. Важно было доконать заколебавшийся ненавистный режим, дорваться до власти и захватить все места для себя! Для этого надо было бунт превратить в революцию — перевести прицел с городового на Царя.

Старшие военачальники — ив первую очередь ближайший сотрудник Государя генерал Алексеев — были на стороне оппозиции, и Родзянко мог вполне на них положиться: под их генерал-адъютантскими мундирами скрывались думские ливреи. 26 февраля Родзянко телеграфировал Государю, а одновременно и главнокомандующим фронтами, что в столице анархия и необходимо образовать ответственное министерство. Государь, получив успокоительные телеграммы Беляева и Хабалова, естественно, больше верил своим генералам. Он повелел распустить Думу на неопределенное время.

В этот день, 26-го, беспорядки приняли стихийный характер и перебросились в казармы запасных частей, которые лишь с трудом удалось удержать от выступления. Улицы Петрограда были в крови. Хабалов же доносил Государю: «Сегодня все спокойно».

27 февраля стало роковым днем. Случилось худшее, что могло случиться: военный бунт.

Унтер-офицер Кирпичников учебной команды одного из запасных полков убил своего начальника выстрелом в спину и, взбунтовав часть, вывел ее на улицу. Временное правительство чествовало предателя, как «первого солдата, поднявшего оружие против царского строя». Кирпичников был потом — накануне 1-го Кубанского похода — арестован в Ростове добровольцами и расстрелян по приказанию генерала Кутепова.

Взбунтовавшиеся войска вышли на улицы и слились с бушевавшей чернью. Русский солдат обагрил свои руки кровью русского офицера.

Был разгромлен арсенал, истреблена полиция, сожжен окружной суд и выпущены арестанты из тюрем. Толпы восставших смяли оставшиеся верными части войск.

Видя успех восстания, ЦИК партии большевиков провозгласил учреждение Совета рабочих депутатов, наподобие того, что руководил всеобщей забастовкой 1905 года. Совет состоял из представителей нелегальных партий революционной демократии. Председательское место было предложено члену Думы грузинскому сепаратисту, меньшевику Чхеидзе — ненавистнику России. Товарищами председателя были член Думы социалист-революционер Керенский и делегат ЦИКа большевик Овший Моисеевич Нахамкес. Чхеидзе представлял II Интернационал, Керенский — самого себя, а Нахамкес — восставший пролетариат и германский Генеральный штаб. Он и стал хозяином положения в Совете.

Одновременно с учреждением Совета рабочих депутатов возник Комитет Государственной думы. Не желая подчиниться царскому указу о роспуске, «общественники» решили возглавить этим комитетом революционное движение.

Из 160-тысячного гарнизона у генерала Хабалова осталось две тысячи. Он вверил их полковникову Кутепову, а сам совершенно отстранился от руководства.

Правительства не существовало. Протопопов скрылся. Растерянные министры собрались у князя Голицына, догадавшегося — на пятый день революции — объявить осадное положение. Военный министр генерал Беляев предложил «запретить демонстрантам выходить после 9 часов вечера...». Это было все, до чего смогли додуматься люди, которым была вверена судьба России...

Родзянко вновь настойчиво просил Государя об «ответственном министерстве», сообщая, что в столице анархия. В этом же духе высказался и великий князь Михаил Александрович, повторивший слово в слово все продиктованное ему Родзянкой, и, наконец, злосчастный Голицын, телеграфно умолявший о своей отставке и назначении Родзянки либо Львова.

Встревоженный Император Николай Александрович почувствовал, что его до сих пор обманывали и в столице происходят действительно серьезные беспорядки. Он повелел отправить с Северного и Западного фронтов по бригаде пехоты и конницы, а из Ставки — «георгиевский батальон». Эти силы были подчинены генерал-адъютанту Иванову, облеченному диктаторскими полномочиями. Вслед за Ивановым Государь решил отправиться в Царское Село сам. Утром 28 февраля царский поезд покинул Могилев...

***


28 февраля последние защитники монархии в столице либо погибли, либо были поставлены перед невозможностью продолжать борьбу. К вечеру большая часть министров, в том числе Голицын, Протопопов и Беляев, были арестованы.

Достоин быть отмеченным запасной самокатный батальон с героем — командиром полковником Балкашиным, оказавший 27-го и 28 февраля отчаянное сопротивление дикой черни и изменившим войскам и погибший. Отряд полковника Кутепова занял было Зимний дворец, но был вынужден его покинуть по требованию великого князя Михаила Александровича, опасавшегося за целость дворца и не заботившегося о последних защитниках престола. Полковник Кутепов занял тогда Адмиралтейство, но должен был покинуть и эту позицию по настоянию адмирала Григоровича, тоже опасавшегося за целость здания и своей в нем квартиры. Это было важнее сохранения монархии. Отряд, в котором считалось еще 1 100 человек, 12 орудий и 15 пулеметов, явился в Петропавловскую крепость, где военный министр, навзрыд плакавший, приказал ему разойтись.
Эти последние слуги Императора Всероссийского были измайловцы, егеря и государевы стрелки 3-го полка.


Рассчитывая возглавить революционное движение думским комитетом и опасаясь прибытия войск с фронта, Родзянко приказал члену Думы Бубликову овладеть путями сообщения. Правой рукой Бубликова был некий «профессор» Ломоносов, старый большевик, подпольщик, имевший большое влияние на распропагандированных железнодорожников.

Одновременно с захватом комитетчиками Петроградского железнодорожного узла Совет рабочих депутатов отдал «приказ номер первый» Петроградскому гарнизону, утверждавший выборные комитеты во всех частях войск, лишавший офицеров дисциплинарной власти и отдавший их под контроль комитетов. Людендорф и Нахамкес знали, что делали. Им надо было уничтожить русскую армию, а этого можно было достигнуть лишь уничтожением дисциплины.

Гучков в бытность свою военным министром не сомневался в заграничном происхождении «приказа номер первый». Действительно, подробный анализ приказа позволяет вынести заключение, что фактическая его часть (учреждение комитетов, обезоруживание офицеров) сделана германскими специалистами — самое построение фраз носит на себе следы влияния немецкого синтаксиса. Приписка же: «Приказ этот прочесть во всех полках, батальонах, ротах и прочих командах» — сделана прис. пов. Соколовым и показывает полное незнание им военного-языка и военной организации.

Вместе с армией был нанесен смертельный удар флоту. В ночь на 1 марта распропагандированные флотские экипажи залили кровью Кронштадт, а в ночь со 2-го на 3-е на гельсингфорском рейде и на берегу произошла дикая резня офицеров эскадры. Был убит и адмирал Непенин. По списку, заготовленному «Адмирал-штабом», были истреблены все лучшие специалисты во всех областях (в первую очередь столь досадивших немцам разведки и контрразведки), и этим наш Балтийский флот был выведен из строя.

Тем временем царский поезд не был пропущен мятежниками на Николаевскую дорогу. Государь повелел повернуть на Псков — в штаб Северного фронта. Не чувствуя себе опоры в лице генерала Алексеева, он понадеялся на генерала Рузского... 1 марта вечером литерный поезд подошел ко Пскову.

В этот день мятеж в столице утих. Комитет Думы и Совет рабочих депутатов завязали переговоры друг с другом. Не чувствуя еще себя достаточно подготовленными (вожди были еще за границей), «советчики» охотно предоставили «общественникам» всю ответственность и все бремя власти.

От этой долгожданной власти у «общественников» в первый же день закружилась голова. Ответственное министерство никого уже не удовлетворяло. Надо было ковать железо, пока оно было горячо, использовать до конца внезапно представившуюся блестящую возможность — устранить Государя и захватить в свои руки безраздельный контроль над 12-летним больным Императором Алексеем и слабым и безвольным регентом великим князем Михаилом. Милюков говорил: «Комбинация из Алексея Николаевича и Михаила выгодна: один — больной ребенок, другой — совсем глупый человек».

Родзянко телеграфировал Алексееву в Ставку и Рузскому во Псков о принятии власти Временным правительством под председательством князя Львова и просил отозвать войска. Рузский немедленно доложил об этом Государю, и вечером 1 марта последовало Высочайшее повеление вернуть войска на фронт, а генералу Иванову ничего не предпринимать. Государь согласился и на ответственное министерство.

Восставшие железнодорожники не пропустили поезда генерала Иванова. России дорого пришлось заплатить за упущение милитаризации железных дорог.

Убедившись в том, что никаких мер к подавлению мятежа не будет принято, Родзянко приступил к решительным действиям.

***


2 марта утром Родзянко вызвал к аппарату генерала Рузского и объявил ему, что ответственное министерство запоздало и уже недостаточно и что «династический вопрос поставлен ребром». Он сообщил, что только отречение Государя от престола способно умиротворить страну и революционные массы, безгранично доверяющие ему, Родзянке, и требующие «войны до победного конца». (Родзянко знал, что массы кричали «Долой войну!».) Упорство же Государя способно лишь вызвать кровопролитие. В том же духе честолюбивый председатель Думы сообщил и генералу Алексееву в Ставку.

Тогда генерал Алексеев разослал всем главнокомандовавшим телеграмму, в которой изложил требования Родзянки и просил их в свою очередь настоять на отречении Государя... Телеграмма была отправлена в 10 часов утра, и через четыре часа получились ответы... Великий князь Николай Николаевич, «коленопреклоненно», Эверт, Брусилов и Сахаров без коленопреклонения, но не менее настоятельно, требовали отречения. Рузский действовал на месте.

Получив телеграмму Алексеева, бесхарактерный, но хитрый Эверт сообщил ему, что ответит только тогда, когда узнает, что ответили Брусилов и Сахаров. Сам Алексеев, посылая Государю телеграммы главнокомандовавших, воздержался от собственного мнения и скрыл свою инициативу, представляя дело так, что главнокомандующие посылают просьбы об отречении по своему собственному почину. Вечером 2 марта получились ответы от командовавшего Балтийским флотом адмирала Непенина, тоже советовавшего отречение, и телеграмма командира Гвардейского конного корпуса Хана Нахичеванского, сообщавшего о готовности гвардейской конницы умереть за своего Государя. Телеграмму Непенина Алексеев немедленно доложил Государю во Псков, а телеграмму Хана скрыл.

Убеждать Государя долго не пришлось. Ничего не желал для себя Император Николай Александрович. Ни власть, ни самая жизнь не имели для него никакого значения, раз их ценой можно было купить счастье и благополучие матери России. Вожди армии — люди, которым он безгранично доверял, находили, что его отречение пойдет на благо страны. Значит, ни о чем не могло быть и речи.

В 3 часа дня Государь подписал отречение в пользу цесаревича Алексея Николаевича. Регентом становился великий князь Михаил Александрович, Верховным главнокомандующим — великий князь Николай Николаевич, председателем ответственного министерства — князь Львов, командующим войсками Петроградского военного округа — генерал Корнилов.

Алексеев, как и остальные участвовавшие в заговоре военачальники, не был посвящен до конца в замыслы думской общественности. Стремясь хотя бы отчасти обелить печальную память Алексеева, генерал Лукомский приписывает ему фразу: «Никогда не прощу себе, что поверил в искренность некоторых людей, послушался их и послал телеграммы главнокомандующим по вопросу об отречении Государя от престола». Последовавшим затем поступком — сокрытием 4 марта телеграммы Государя об отмене отречения за наследника — Алексеев показал, что никакого раскаяния не чувствовал.

На горе России, в это самое время была получена от Родзянки телеграмма, в которой тот сообщал о выезде во Псков делегатов Временного правительства Шульгина и Гучкова для переговоров об отречении. В ожидании их Государь повелел задержать манифест об отречении в пользу цесаревича.

Делегаты прибыли во Псков поздно вечером, и тут, в салон-вагоне литерного поезда. Император Николай Александрович после краткого, но мучительного колебания отрекся от престола за себя и за наследника в пользу брата. Это решение было принято после того, как лейб-медик Боткин объявил Государю, что безнадежно больной Алексей Николаевич не сможет царствовать. Непоправимое совершилось. Соединенными усилиями германских и русских генералов и политиков был свергнут Император Всероссийский.


***


Монарх был устранен. Оставалось устранить самую монархию. Регентство и контроль над регентством уже не удовлетворяли думскую общественность. Она пожелала захватить всю власть без остатка.

На рассвете 3 марта Родзянко вызвал генерала Рузского и потребовал задержать манифест и не объявлять его народу и войскам, ибо воцарение великого князя Михаила Александровича «абсолютно неприемлемо». Изумленному Рузскому председатель Думы сообщал, что «совершенно неожиданно» вечером 2 марта вдруг вспыхнул «такой солдатский бунт, которому он, Родзянко, еще не видел подобного» и что взбунтовавшиеся войска требуют низложения династии, грозя в противном случае все залить кровью. Эту же ложь Родзянко передал вслед за тем и Алексееву, прося Ставку задержать манифест. В душе у Алексеева шевельнулось подозрение. Он почувствовал, что Родзянко его обманывает (по вполне достоверным сведениям Ставки, никакого нового бунта в Петрограде не произошло, и жизнь в столице вошла в нормальную колею). Но требование Родзянки генерал Алексеев исполнил. Он отправил длинную растерянную телеграмму главнокомандовавшим, обращаясь по свойству рыхлой своей натуры за советом к подчиненным.

Обманув без особенного труда недалеких и дряблых военачальников, «общественники» стали уговаривать великого князя Михаила Александровича отречься от престола в свою очередь. Царский брат был человеком слабым и безвольным и на завещанный ему престол он посмотрел не как на служение Родине, а только как на личное неудобство. Он отрекся охотно и быстро. Но это свое отречение он не отправил Государю (который знал бы тогда, как поступить). Он отрекся в пользу Временного правительства и этим ввергнул Россию в пропасть, а себя самого — на дно уральской шахты...

Эта измена долгу как громом поразила вернувшегося в Ставку Императора Николая Александровича. Видя крушение страны. Венценосец решил принести в жертву Родине своего больного сына. 4 марта утром, узнав о малодушии своего брата, он взял назад псковское отречение за наследника. Цесаревич Алексей должен был стать императором, и Россия вновь становилась на свой природный тысячелетний путь.

Государь вручил эту телеграмму генералу Алексееву для отправки в Петроград. Но генерал-адъютант Алексеев скрыл от России эту телеграмму и не отправил ее. Существование этой телеграммы генерал Алексеев открыл генералу Деникину на Кубани незадолго до своей смерти осенью 1918 года. Ее сокрытие он объяснил нежеланием создать путаницу в стране в результате ежедневных противоречивых манифестов. Страна не узнала о начавшемся царствовании юного Императора, а от армии скрыли последний приказ Царя-Подвижника, которому суждено было стать Царем-Мучеником.

Вот слова этого написанного кровью царского сердца приказа:

«В последний раз обращаюсь к вам, горячо любимые мною войска. После отречения мною за себя и за сына моего от Престола Российского власть перешла к Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия. Да поможет Бог и вам, доблестные войска, отстоять нашу Родину от злого врага.

В продолжение двух с половиной лет вы несли ежечасно тяжелую боевую службу, много пролили крови, много сделали усилий, и уж близится час, когда Россия, связанная со своими доблестными союзниками одним стремлением к победе, сломит последнее усилие противника. Эта небывалая война должна быть доведена до полной победы.

Кто думает теперь о мире, кто желает его — тот изменник Отечеству, его предатель.

Знаю, что каждый честный воин так мыслит. Исполняйте же ваш долг, защищайте доблестно нашу Великую Родину, повинуйтесь Временному правительству, слушайтесь ваших начальников, помните, что всякое ослабление порядка службы только на руку врагу.

Твердо верю, что не угаснет в ваших сердцах беспредельная любовь к нашей Великой Родине. Да благословит вас Господь Бог и да ведет вас к победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий!»


9 марта вся царская семья была арестована.

Временное правительство предписало произвести этот арест командовавшему войсками Петроградского военного округа генералу Корнилову. Люди, бросившие своего Государя на произвол врагов и сами попрятавшиеся, впоследствии (сохранив свою жизнь благодаря корниловским добровольцам) не могли этого простить Корнилову и всячески чернили его память.

Совсем иначе относились к генералу Корнилову царственные узники. Государыня была довольна, что арест был поручен не кому-нибудь, а известному всем герою войны, и сказала начальнику охраны полковнику Кобылинскому, что «Корнилов вел себя в эти дни, как настоящий верноподданный». В конце июля, по назначении Корнилова Верховным главнокомандующим, Государь говорил Кобылинскому: «Спасение России от анархии, спасение имени России на дрогнувшем фронте зависит только от Корнилова. Мы все молимся ежедневно, чтобы Господь помог ему довести предпринятое дело оздоровления до конца». Из тобольского заточения Государь Николай Александрович послал в сентябре арестованному Корнилову свое благословение. О нем Корнилов вспоминал в «Ледяном походе» в беседе с гвардии капитаном Булыгиным: «После ареста Государыни я сказал своим близким, что в случае восстановления монархии мне, Корнилову, в России не жить. Это я сказал, учитывая, что придворная камарилья, бросившая Государя, соберется вновь. Но сейчас, как слышно, многие из них уже расстреляны, другие стали предателями. Я никогда не был против монархии, так как Россия слишком велика, чтобы быть республикой. Кроме того, я — казак. Казак настоящий не может не быть монархистом...»

Россия рухнула в бездну.


Всеобщий развал


Не будем изображать всех подробностей революционного позора нашей Родины. Восемь месяцев, с февраля по октябрь 1917 года, были грязной страницей тысячелетней нашей истории. Невиданная грязь была затем смыта великой кровью... Совет рабочих депутатов представлял тех, кто поднял мятеж. Временное правительство — тех, кто пытался использовать этот мятеж в своих целях.

Сердце русской революции с первого же дня ее существования — а это был Международный день работницы 23 февраля — забилось в ЦИКе партии большевиков, создавшем Совет. Временное правительство было и до конца осталось чуждым революционной стихии, не имея в ней никаких корней. Либеральная общественность рассчитывала прийти к власти путем дворцового переворота. Вместо этого она вдруг очутилась у этой власти в непредвиденной и грозной обстановке военного мятежа.

Великой страной взялись управлять люди, до той поры не имевшие никакого понятия об устройстве государственного механизма. Пассажиры взялись управлять паровозом по самоучителю и начали с того, что уничтожили все тормоза.

5 марта Временное правительство одним росчерком пера упразднило всю русскую администрацию. Были отрешены все губернаторы и вице-губернаторы.

Возвращены все политические ссыльные и уголовные каторжники, и упразднены полиция и корпус жандармов. Призваны в Россию все эмигранты-пораженцы, агенты неприятеля, и упразднена контрразведка. Объявлена свобода, и брошены в тюрьмы тысячи инакомыслящих «реакционеров». Провозглашена «война до победного конца», и уничтожена дисциплина в армии...

Инстинкт государственности, понимание интересов государства были совершенно незнакомы либерально-демократической общественности. Ею владели два чувства: безотчетная ненависть к «старому режиму» и страх прослыть «реакционерами» в глазах Совета рабочих депутатов. Не было удара, которого эти люди не согласились бы нанести своей стране во имя этой ненависти и этого страха.


***


Армия была ошеломлена внезапно свалившейся на нее революцией. Рушилось все мировоззрение офицера и солдата, опустошалась их душа.

Построенные темными квадратами на мартовском снегу войска угрюмо присягали неизвестному Временному правительству. Странно и дико звучали слова их присяги.

«Тихое сосредоточенное молчание. Так встретили полки 14-й и 15-й дивизий весть об отречении своего Императора. И только местами в строю непроизвольно колыхались ружья, взятые на караул, и по щекам старых солдат катились слезы», — вспоминает командовавший в те дни VIII армейским корпусом генерал Деникин.

10 марта генерал Алексеев представил князю Львову записку «об отражении революции на фронте». Согласно этой записке, составленной по данным, поступившим в Ставку до проникновения на фронт «приказа номер первый», на Северном фронте отречение было встречено «сдержанно, многими с грустью, многие солдаты манифеста не поняли». Стрелки П Сибирского корпуса заявили, что «без Царя нельзя, евреям выходить в офицеры нельзя, а солдат следовало бы наделить землей, с платежами через банк». В 5-й армии солдаты были в недоумении: «Почему же нас не спрашивали?»

На Западном фронте к манифесту отнеслись «спокойно, многие с огорчением. В IX, Х и Сводном корпусах 3-й армии — «с удивлением и сожалением»; сибирские казаки были «удручены». Выражалась надежда, что «Государь не оставит своего народа».

На Румынском: в 9-й армии — «тягостное впечатление». В 4-й — «преклонение перед высоким патриотизмом Государя и недоумение перед поступком Михаила Александровича». В III конном корпусе — «нервность»... Найдись в Ставке воля и сердце, армию можно было бы спасти.

Царя не стало. Солдат недоуменно смотрел на офицера. Офицер растерянно молчал и оглядывался на старшего начальника. Тот смущенно снимал с погон царские вензеля...

Так прошла первая неделя марта месяца, пока от Риги до Измаила огромный фронт не содрогнулся от удара отравленным кинжалом в спину. В Действующую армию был передан «приказ номер первый»...

Назначенный Верховным главнокомандующим великий князь Николай Николаевич был уволен Временным правительством, не успев принять этой должности. Временное правительство утвердило Верховным генерала Алексеева. Начальником штаба стал генерал Деникин (сдавший свой VIII армейский корпус генералу Ломновскому), а генерал-квартирмейстером — генерал Юзефович (генерал Лукомский получил I армейский корпус). Военным министром стал честолюбивый заговорщик, вдохновитель «младотурок» Гучков, наконец-то удовлетворивший свою давнишнюю мечту руководить российской вооруженной силой сообразно своим личным симпатиям и антипатиям.

Гучков при содействии услужливой Ставки произвел настоящее избиение высшего командного состава. Армия, переживавшая самый опасный час своего существования, была обезглавлена. Была отрешена половина корпусных командиров (35 из 68) и около трети начальников дивизий (75 из 240). Из высших военачальников был отрешен главнокомандовавший Западным фронтом генерал Эверт, замененный генералом Гурко, командовавшие армиями — 2-й армией генерал Николай Данилов, замененный командиром XIX корпуса генералом Веселовским, 10-й — генерал Горбатовский, замененный командиром IX корпуса генералом Киселевским, 11-й — генерал Баланин, замененный командиром VI армейского корпуса генералом Гутором. Генерал Клембовский, отказавшийся от армии, был зачислен в Военный совет, и должность помощника начальника штаба Верховного упразднена.

Временное правительство прибегло к «опросу» высших военачальников, предложив им самим назначить Верховного главнокомандующего (начало пресловутой «керенщины»), Генерал Рузский уклонился от ответа. Остальные указали на генерала Алексеева, как уже находившегося на месте. О самом Алексееве все были невысокого мнения. Брусилов, Горбатовский, Николай Данилов и Рагоза в своих ответах подчеркивали безволие Алексеева, указывая на него только за неимением лучшего.

Во главе ряда военных округов были поставлены авантюристы, наспех произведенные в штаб-офицерские чины. Воинской иерархии для проходимца министра не существовало. Московский военный округ получил зауряд-подполковник Грузинов — друг Гучкова, «октябрист» и председатель Московской земской управы. Казанский — зауряд-подполковник Коровиченко — социалист и присяжный поверенный. Киевский — некто Оберучев, социалист-революционер, из разжалованных подпоручиков, сосланный в 1905 году в Сибирь, возвращенный Гучковым из ссылки и произведенный прямо в полковники «для уравнения со сверстниками».

Наглый Гучков целиком подчинил себе растерявшуюся Ставку. Злополучный Алексеев впал в совершенную прострацию и выпустил управление Действовавшей армией из своих неверных рук. Руль корабля беспомощно завертелся во все стороны в тот самый момент, когда на корабль налетел шквал неслыханной ярости...

«Приказ номер первый» попал в армию... И военный министр Гучков, и Верховный главнокомандующий генерал Алексеев знали, что приказ этот смертелен, что он составлен в неприятельской Главной квартире, что, убивая дисциплину, он убьет армию. Ни тот, ни другой не посмели его отменить. Временное правительство [269] заискивало перед Советом, а Ставки не существовало. Алексеев растерянно оглядывался на Гучкова, Гучков подобострастно смотрел на Нахамкеса, и Овший Моисеевич Нахамкес с кучкой единомышленников с приятным изумлением увидели, что они оказались хозяевами России и ее вооруженной силы.

«Ставка выпустила из своих рук управление армией. Грозный окрик верховного командования, поддержав сохранение в первые две недели дисциплины и повиновения армии, быть может, мог поставить на место переоценивший свое значение Совет, не допустить «демократизации» армии и оказать соответственное давление на весь ход последовавших событий... Лояльность командного состава и полное отсутствие с его стороны активного противодействия разрушительной политике Петрограда превзошли все ожидания революционной демагогии». Этот приговор генералу Алексееву вынес в своих воспоминаниях его ближайший сотрудник генерал Деникин.

Ушли в отставку, не желая присягать революционному правительству, командиры корпусов: Гвардейского конного Хан Нахичеванский, III конного граф Келлер и XXXI армейского генерал Мищенко. Гучков плыл по течению. Он думал овладеть положением, санкционировав «приказ номер первый» и предписав учреждение комитетов во всех частях войск. Этим он убил всякий авторитет правительства и командования.

Солдат решил, что раз Царя не стало, то не стало и царской службы и царскому делу — войне — наступил конец... Он с готовностью умирал за Царя, но не желал умирать за пришедших к власти «господ». Офицер, призывавший солдата защищать Родину, становился ему подозрителен. Раз была объявлена «свобода», то кто имел право заставлять его, солдата, проливать свою кровь на фронте, когда в тылу рабочие провозгласили восьмичасовой трудовой день, а односельчане готовились поделить землю помещика?

Страна была охвачена революционным угаром. Этот угар, беспрепятственно передаваясь на фронт, отравлял армию. Подобно ядовитой сыпи, вся она покрылась комитетами — от фронтовых до ротных. В этих комитетах господствовали инородцы, главным образом большевики — евреи и меньшевики — грузины. Служба была заброшена... Все время солдата было посвящено собраниям и митингам, заседаниям и комитетам — каким-то занимательным, но совершенно непонятным «пленумам», «кворумам», «платформам» и «резолюциям»...

Реформы Гучкова следовали одна за другой. Вслед за введением комитетов и разгромом командования он распорядился уволить вчистую всех нижних чинов старше 43 лет и на летние работы — всех старше 40 лет. Эта совершенно непродуманная частичная демобилизация вконец расстроила железные дороги. Но худшее было еще впереди. Одним из первых мероприятий Гучкова было учреждение так называемой «комиссии по устройству армии на новых началах» под председательством генерала Поливанова, и эта комиссия из нестроевых петербургских генералов, раболепствовавших перед революционной демократией, принялась за разработку «Декларации прав солдата» — полное уничтожение дисциплины в армии...

В течение всего марта на фронте возникали самочинные комитеты.

Первый комитет на фронте возник по почину Генерального штаба полковника Егорова — будущего «красного маршала». В конце месяца Ставка издала положение о комитетах, пытаясь их регламентировать и создать какое-то равновесие между офицерским и солдатским составом. Но уже в половине апреля Временное правительство, совершенно не считавшееся со Ставкой, передало на фронт — через голову верховного командования — свое собственное «поливановское» положение, совершенно отметавшее офицеров.

Злополучный Алексеев решил протестовать против разрушительной работы комиссии Поливанова, но в последнюю минуту сробел и попросил подчиненных военачальников протестовать совместно. Те же убоялись гнева Гучкова — и из протеста ничего не вышло... Семеро военачальников испугались одного штатского министра, в свою очередь, их боявшегося. Таковы были вожди русской армии в ту весну 1917 года. Ее могли спасти великие сердца... Гучков и Алексеев создали Совету рабочих депутатов такую обстановку, о которой его вожаки в своем революционном подполье не смели и мечтать.

В конце апреля перевертень Поливанов закончил свою «Декларацию прав солдата» — этот, по словам генерала Алексеева, «последний гвоздь в гроб нашей вооруженной силы...». Согласно этой «Декларации», военнослужащие получали все политические права (участие в выборах), могли поступать в любую из политических партий (в том числе и в большевистскую), могли исповедовать и проповедовать любые политические убеждения («Долой войну!», «Долой офицеров!» и т.д.).

В воинские части в тылу и на фронте могли свободно доставляться все без исключения печатные издания (в том числе анархические и большевистские). Отменялось обязательное отдание чести. И, наконец, упразднялись все дисциплинарные взыскания. Регулярной вооруженной силе наступал конец.

Гучков пришел в ужас от поливановского творчества и, отказавшись утвердить его, подал 30 апреля в отставку. Бесславное его управление длилось два месяца. Военным министром стал 36-летний помощник присяжного поверенного А. Ф. Керенский, совмещавший до тех пор должности министра юстиции и товарища председателя Совета рабочих — самоуверенный профан.

По своему происхождению, воспитанию и взглядам Керенский был бесконечно далек от армии и не имел — да и не мог иметь — никакого понятия о военном деле. Безмерно себялюбивый, самоуверенный и самовлюбленный, он считал себя героем русской революции, не имея к тому решительно никаких данных. Это был человек фразы, но не слова, человек позы, но не дела.

Узнав о содержании «Декларации», ошеломленные старшие военачальники собрались 1 мая в Ставке на совещание. Решено было отправиться всем в Петроград, просить Временное правительство не утверждать «Декларации». 4 мая состоялось совещание главнокомандовавших с военным министром и членами Совета. Оно не дало никаких результатов. Революционеры отнеслись с высокомерным пренебрежением к доводам военачальников — и 9 мая Керенский утвердил «Декларацию прав солдата». Утверждение «Декларации» Керенский считал большой своей заслугой, хвалясь, что осуществил то, на что не осмеливался Гучков.


***


Ответственность за катастрофу


«Если бы Россия в 1918 году осталась организованным государством, все дунайские страны были бы ныне лишь русскими губерниями, — сказал в 1934 году канцлер Венгрии граф Бетлен. — Не только Прага, но и Будапешт, Бухарест, Белград и София выполняли бы волю русских властителей. В Константинополе на Босфоре и в Катарро на Адриатике развевались бы русские военные флаги. Но Россия в результате революции потеряла войну и с нею целый ряд областей...»

«Ни к одной стране рок не был так беспощаден, как к России, — пишет, в свою очередь, другой иностранный государственный деятель — Черчилль. — Ее корабль пошел ко дну, когда пристань была уже в виду. Он уже перенес бурю, когда наступило крушение. Все жертвы были уже принесены, работа была закончена. Отчаяние и измена одолели власть, когда задача была уже выполнена...»

Россия могла стать сильнейшей и славнейшей державой мира. Но этого не захотели ни русская общественность, ни русский народ. Этого не желали ни наши враги, ни наши союзники.

Можно и должно говорить о происках врагов России. Важно то, что эти происки нашли слишком благоприятную почву. Интриги были английские, золото было немецкое, еврейское... Но ничтожества и предатели были свои, русские. Не будь их, России не страшны были бы все золото мира и все козни преисподней. Русские люди 1917 года все виноваты в неслыханном несчастье, постигшем их Родину.

Эта вина ложится, во-первых, на императорское правительство, не сумевшее ни предвидеть катастрофы, ни предотвратить ее, и это когда за долгие месяцы до февраля не то что люди, а сами камни петроградских мостовых кричали о готовившейся революции.

Безмерна вина оппозиционной общественности, увидевшей в этом потрясении неповторимый случай прийти, наконец, к власти, захотевшей обратить несчастье Родины в средство для достижения своих узко эгоистических целей, в средство для насыщения своего чудовищного честолюбия.

Обманутые общественностью военачальники сыграли роль позорную и жалкую. Лично для себя они, правда, никакой выгоды не искали. Ими руководило желание блага России, ложно понятого. Они полагали, что благоденствия Родины можно добиться изменой Царю... Их непростительной ошибкой было то, что они слишком стали считать себя «общественными деятелями» и недостаточно помнили, что они — прежде всего — присягнувшие Царю офицеры. Милютинская «гражданственность» и здесь сослужила свою печальную службу.

Эти три категории виновных — растерявшиеся сановники, предатели-политиканы и недостойные военачальники — не имеют оправдания. История вынесла им приговор, справедливый и беспощадный.

Отречение Государя Николая Александровича за себя и за сына было ошибкой. Но кто посмеет упрекнуть за нее Императора Всероссийского, к виску которого было приставлено семь генерал-адъютантских револьверов? Этим своим отречением Царь-Мученик надеялся избежать гражданской войны. Кровь его подданных была для него кровью собственного сердца. Он не мог решиться ее пролить... Это благородное заблуждение свойственно природе венценосцев. Не прикажи Людовик XVI своей швейцарской гвардии прекратить огонь — он мирно закончил бы свой век на троне, а счастливая его страна избегла бы ужасов революции и опустошительных войн империи. А у нас декабристы залили бы кровью Россию, не выкажи Император Николай Павлович самоотверженной твердости на Сенатской площади. Этого железного духа не хватило тихому подвижнику, правившему Россией в труднейшие годы ее одиннадцативековой истории.

Подобно тому, как садовод обязан отсекать сухие ветви и вырывать сорные травы, так и монарх обязан отсекать преступные головы, помня, что иначе, щадя кровь ста негодяев, он губит миллионы честных людей. Никогда еще венценосец не спасал своей страны принесением себя в жертву.

***


Подобно всякой революции, русская революция представляет одно и нераздельное и неразрывное целое. Попытки искусственного разделения ее на «хорошую» февральскую и «нехорошую» октябрьскую — ребячески несерьезны. Это все равно, что толковать о «первой французской революции 1789 года» и «второй — 1792-го», или о «первой Мировой войне 1914 года» и «второй Мировой войне 1915 года». Октябрь неотделим от февраля в календаре русской революции совершенно так же, как неотделим в календаре природы. Это два звена одной непрерывной цепи, озноб и язва одной и той же чумы. Если в октябре Ленин отдал приказ «Грабь награбленное», то исключительно потому, что за семь месяцев до того «февральский» министр Керенский заявил: «Я желаю, чтобы Ленин мог говорить столь же свободно в России, как в Швейцарии»!

Дикий опыт «стопроцентной демократии» с марта по ноябрь 1917 года — насаждение в военное время совершенно нового, неиспробованного строя, полное пренебрежение государственностью во имя каких-то книжных принципов, оказавшихся никуда негодными, — этот безумный опыт вошел в историю под названием «керенщины», по имени своего самого характерного и в то же время самого бесхарактерного деятеля.

Вина Ленина, зря погубившего тридцать миллионов русских жизней, огромна. Но еще больше ответственность Керенского, давшего Ленину возможность погубить эти тридцать миллионов жизней. Это самая страшная ответственность, какую знает История.

***


Кому мало дано, с того меньше и спросится. Вот почему мы не должны винить выше меры все те миллионы малых сил, что были соблазнены в тот навеки проклятый год. Разнузданные дикие толпы солдат-дезертиров, рабочих-красногвардейцев и крестьян-погромщиков, конечно, виновны перед своей страной, перед памятью отцов и перед своими детьми.

Великая Империя мало что делала для народного образования и решительно ничего не сделала для народного воспитания. Ни священник приходской школы, ни учитель министерской не объясняли детям великого прошлого их страны, не учили знать ее и любить. Из тысячи новобранцев девятьсот не знали цветов русского знамени. А как зовут Царя они узнавали, присягая ему. От своих офицеров и унтер-офицеров — единственных воспитателей 150-миллионного русского народа — они получали то, что давало им силы умирать героями за эту мало им известную Родину. Народ не учили любить свою страну. Неудивительно, что он в конце концов любил лишь свою деревню, до которой «немцу все равно не дойти», да и в деревне лишь свою избу.»

Орды дезертиров, митинговавших против «аннексий и контрибуций», братавшиеся с неприятелем, избивавшие своих офицеров и валившие с фронта домой — делить землю, были те самые солдаты, что менее года назад сокрушали австро-германские армии в Брусиловском наступлении, те самые полки, что за каких-нибудь полгода до того, сняв затворы с винтовок, без выстрела, кинулись черной ночью и в двадцатиградусный мороз на грозные германские позиции у Бабита... И если бы какие-то люди где-то далеко в Петрограде не устроили «великой бескровной», то эти браталыцики и дезертиры пошли бы в кампанию 1917 года, как и в предыдущие, героями на вражескую проволоку. И так же самоотверженно поднимались бы под пулеметным огнем во весь рост, чтобы прикрыть своих офицеров, как то они делали минувшим летом и осенью в ковельских боях...

Петроградские рабочие-красногвардейцы не родились большевиками, но ими сделались. Они искали социальной справедливости, которой не находили. «Классовое самосознание» выковывалось долгими десятилетиями и в обстановке, как нельзя более благоприятствовавшей обострению социальной розни. И все-таки значительная, подавляющая численно, часть русского рабочего класса не приняла марксистского интернационала. Вспомним только ижевцев, вписавших в историю нашей гражданской войны самую удивительную главу.

Война, как мы видели, сильно развратила русскую деревню. Более чем стомиллионная масса русского крестьянства переживала тот же период оскудения духа, как и остальные слои русского народа...

Со всем этим и солдат, и рабочий, и крестьянин виновны перед своей родиной — Россией. За эту вину они справедливо заплатили раскулачиванием, коллективизацией, пятилетками, стахановщиной и ссылками целых губерний в концлагеря. Этого не могли предвидеть своим темным умом голосовавшие за «список номер пятый» дезертиры, красногвардейцы и погромщики «великой и бескровной».

* * *


Приложение: Российский военный сборник, выпуск III. "История Русской армии".

В публикации использованы материалы сайта Militera.

Редактор: Lookomore.

Прикрепленные файлы

  • Прикрепленный файл  vypusk-3.pdf   1,83МБ   1 Количество загрузок:


#2 Hopen

    Участник

  • Пользователи
  • PipPip
  • 326 сообщений

Отправлено 22 Февраль 2012 - 04:11

Очень интересная статья. Спасибо. А что за грязные дела, в которые, якобы, пустился придворный кудесник Григорий Распутин Новый?
P.S. Я бы дополнил статью рассказом о том, как временной правительство всячески поддерживало большевиков, в частности, как вооружило незаконные формирования красной армии, как приветствовала возвращающихся из ссылки лидеров большевистской партии, как младодемократические реформы привели к полнейшему упадку экономики, и как власть фактически бескровно была передана из рук Керенского в руки палачей русской народа - Ленина/Троцкого/Свердлова

#3 Guest_Lookomore_*

  • Гости

Отправлено 22 Февраль 2012 - 07:41

В какой-то момент я понял, что нужно остановиться, иначе пришлось бы публиковать всю часть и пару предыдущих. :)
Согласен, что можно было добавить - но публикация приурочена не только к годовщине февральских событий. Она - о причинах, по которым армия в трудную годину оказалась расколота. В некотором смысле, - и о том, почему оказалась возможна гражданская война.

#4 Aks

    Участник

  • Пользователи
  • PipPip
  • 1 813 сообщений

Отправлено 23 Февраль 2012 - 11:18

Огромное спасибо за статью. Ещё один пазл в мозаику...





Количество пользователей, читающих эту тему: 1

0 пользователей, 1 гостей, 0 анонимных