Перейти к содержимому


Разговоры об Америке - ушедшей навсегда?


  • Вы не можете ответить в тему
В этой теме нет ответов

#1 nessie264

    Переводчик

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 10 271 сообщений
  • LocationРоссия Снежинск-Тольятти

Отправлено 25 Август 2020 - 09:08

Красная Весна


Татьяна Коровина
(газета "Суть времени)

Часть 1. О плавающих, путешествующих, недугующих, страждущих и плененных

Антирасистские протесты, сопровождающиеся хорошо организованными актами насилия и мародерства, вспыхнувшие в США после убийства чернокожего мужчины по имени Джордж Флойд белым полицейским Дереком Шовином, случившегося в Миннеаполисе 25 мая 2020 года, вызвали у меня некоторые воспоминания и мысли, которые могут оказаться небезынтересными.

Так получилось, что я прожила в США 23 года, 20 с лишним лет из них проработав в системе школьного образования. Причем образования с некоторой спецификой. Первые десять с лишним лет я проработала в обычных школах, но в спецклассах для детей с отклонениями в развитии, а последние 10 с хвостиком — в школе при следственном изоляторе. Изолятор был взрослый, находящийся в ведомстве шерифа округа Марикопа (в который входит столица штата Аризоны — г. Финикс), но при нем было отделение для малолеток, идущих по взрослым статьям (насильственные и особо опасные преступления).

Именно по этой причине я выбрала для заголовка начало молитвы, которая повторяется несколько раз во время церковных служб во всех православных храмах («О плавающих, путешествующих, недугующих, страждущих, плененных и о спасении их Господу помолимся»). А еще потому, что я действительно молилась и продолжаю молиться о своих учениках. В роли «плавающих и путешествующих» на этот раз выступлю я сама, делясь с читателем опытом своего путешествия «за три моря».

Про мои первые десять лет я, может быть, расскажу как-нибудь в другой раз. Сейчас же отмечу только несколько важных обстоятельств, очень пригодившихся мне и в работе с малолетними уголовниками, и в обычной каждодневной жизни. Работая с детишками с отклонениями в развитии (в США их политкорректно называют детьми с особыми потребностями), я научилась просто и коротко объяснять любые вещи. А еще я накрепко усвоила, что для любого, даже самого дикого поведения всегда есть причина. И что надо ее искать, а не пытаться тупо задавить нежелательное для тебя поведение.

Я очень благодарна Богу за этот опыт, и, наверное, никуда бы не ушла из спецобразования, но в 2004 году неожиданно умер мой муж, и мне пришлось искать работу без неоплачиваемых каникул и с хорошей медицинской страховкой для себя и сына, которому на тот момент было 16 лет. И такую работу я нашла в школе при СИЗО.

Вот о ней я вам и хочу рассказать. Не для того, чтобы поразвлечь тюремной экзотикой, а чтобы вы лучше представили себе, кто именно и почему громит и грабит магазины и выступает фоном, на котором удобно растворяются совсем другие действующие лица — стреляющие, взрывающие и производящие иные действия, переводящие весь протест не только в насильственное, а уже в прямо террористическое русло.

Сразу оговорюсь, что среди моих учеников были не только чернокожие. Там были и латиносы, и белые, и даже арабы — последних, правда, были единицы. Но белых было существенно меньше, а кроме того между этими тремя категориями прослеживалась четкая разница в видах преступлений. Чернокожие в основном шли за грабежи и кражи со взломом, мексиканцы — за торговлю наркотиками и связанные с этим преступления, вплоть до убийств конкурентов, а белые — либо за сольные насильственные преступления, либо за сексуальные отношения с несовершеннолетними, притом что и сами они были несовершеннолетними (это вызывало во мне некоторое недоумение: мол, если посадили мальчика, то сажайте и девочку — ведь инициатива-то нередко исходит от дочерей Евы, но эти дочери всегда были хитрее незадачливых сыновей Адама, на которых они при ссорах жаловались родителям, а те писали заявления в полицию…) И для чернокожих, и для латиносов участие в уличных бандах было очень частым отягчающим обстоятельством.

Из-за специфики нашей ученической популяции мы периодически посещали конференции правоохранителей, посвященные как раз этим самым бандам в нашем регионе. Хотя бы для того, чтобы уметь опознавать высказывания, надписи, изображения, жесты и прочие элементы невербального общения, имеющие отношения к бандам, и немедленно пресекать это во время школьных занятий.

На этих конференциях я почерпнула для себя много интересного. Например, я смогла воссоздать картину того, как именно запускался и осуществлялся процесс первичной массовой криминализации молодняка из черных районов американских городов в шестидесятые годы XX века. А еще я узнала, как именно сегодня осуществляется информирование сидящих в местах заключения членов банд о том, как развивается и эволюционирует структура и даже инфраструктура различных банд и их отношения между собой. Большую роль в романтизации и героизации криминального поведения и его разновидности, связанной с уличными бандами, сыграл кинематограф и телесериалы. Эти же весьма многочисленные телесериалы, транслируемые по кабельному телевидению, снятые на очень хорошем фактологическом и фактурном уровне, выполняют для «мотающих срок» в местах заключения, где кабель доступен — были бы деньги для его оплаты, роль окна во внешний мир. Прямо киножурнал «Вести с полей»!

Общение же с моими учениками во время школьных занятий дало мне богатый материал для того, чтобы понять, как мальчишки, которые не глупее и не злобнее своих белых сверстников, плотно становятся в гангстерскую колею, из которой очень трудно выскочить.

Общение наше шло параллельно с обучением. Причем инициатором этого общения выступала не я. Я только отвечала на вопросы и задавала встречные. Причины этому — как этические (ведь мы с моими учениками были в неравном положении, и они это очень хорошо понимали), так и чисто профессиональные: мне нужно было «держать дистанцию», чтобы не сливаться со специфическим миром тюрьмы, в котором заключенного от охранника порой можно отличить только благодаря разной униформе.

Для того чтобы вам легче было представить обстановку нашего общения, я потрачу еще немножко времени и опишу структуру нашей школы и обстановку типичного классного помещения. Начну с названия. Называлась наша школа, если перевести не дословно, а с учетом идиоматики, «Пусть жизнь научит». Основание для существования школы при СИЗО — конституционное право любого американца в возрасте от 6 до 18 лет на бесплатное среднее образование.

Поскольку нахождение под следствием — процесс, не коррелирующий с календарными рамками обычного учебного года, а его длительность может варьироваться от пары недель до нескольких лет, то школа наша была круглогодичной, а учебное время в ней было структурировано шестинедельными блоками. В конце блока — наградной день для тех, кто получил не меньше тройки и не схлопотал дисциплинарных взысканий в школе: кино, газировка, поп-корн и кусок торта или пирожное. Каждый блок был посвящен одному предмету, за который ученик получал оценку, которую потом мог предъявить в школе «на свободе», если ему повезет получить условный срок или оправдательный приговор (последнее было не просто редкостью, а экзотикой), и если он решит вернуться в школу, а школа согласится его принять.

По причине этих многих «если» у нас в школе была и вторая возможность — подготовиться и сдать экстернат, получив «диплом о базовом образовании», дающий право поступления в колледж или устройства на работу, требующую наличия аттестата зрелости. Такая система экстернатов была введена в США после Второй мировой войны, когда домой вернулось большое число повзрослевших, но не окончивших школу мужчин. Эта система прижилась и существует до сих пор.

Школьный трехчасовой день был разбит на две половины. Одна — в классе за партами, с учителем, ведущим урок, а вторая — в компьютерной лаборатории, где ученик либо готовился к экстернату, либо работал над предметами средней школы в онлайн-режиме. Располагались классная комната и компьютерная лаборатория в смежных комнатах, и обычно класс делился пополам. Одна половина шла с учителем в классную комнату, а вторая с ассистентом — в компьютерную. Я как раз и была ассистентом, поскольку, несмотря на то, что эвалюировала (перевела с подтверждением соответствия) свой советский инженерный диплом и имела право работать учителем, предпочла иметь нормированный рабочий день и не заниматься заполнением кучи отчетных документов и планов. А также предпочла минимизировать контакты с администрацией, получая в связи с этим раза в полтора меньше, зато имея время на занятие сыном и сберегая кучу нервов и здоровья.

Кроме этого, существовали еще ученики, не имевшие права заниматься вместе с другими в больших группах. С ними велись полуторачасовые уроки малыми группами в небольших комнатах или один на один, что тоже было обязанностью ассистентов. Иногда, особенно во время математических блоков, мы с учителем менялись местами, так как математика в Штатах не самый любимый предмет не только у учеников, но и у учителей.

Все учебные помещения располагались в тюремной зоне, там же, где и собственно тюремные помещения. Соединялись тюремная и административная зона, где находились наши школьные офисы, системой переходов с несколькими парами тамбуров с двойными дверями, лифтами, управляемыми операторами в ручном режиме, и длинным переходом с оптимистическим сленговым названием «зеленая миля» (так в Америке называется путь на смертную казнь). Всё нужное для занятий, вплоть до карандаша и листочка бумаги, мы приносили и уносили с собой, тщательно пересчитывая до и после каждого занятия. В случае недостачи длинного карандаша, ручки или чего-то другого потенциально опасного, тут же, в учебном помещении, охранники, вызванные для сопровождения учеников назад в камеры, устраивали «шмон».

Приводили и уводили учеников в наручниках. В последние несколько лет моей работы у шерифа учеников стали пристегивать к партам и компьютерным столам (сменилась директриса и порушила много хорошего, что было выстроено за долгие годы, в том числе она отменила уроки в классе, усадив учеников на все три часа за компьютеры, что люто возненавидели и ученики, и учителя). Все помещения были оснащены камерами видеонаблюдения, у нас на поясах висели рации для переговоров с охраной на постах и с сотрудниками школы между собой, на стене были большущие красные кнопки на случай ЧП.

И тем не менее для наших учеников выход в школу был самым приятным событием дня, нарушающим тюремную рутину, поэтому вели они себя в школе в основном прилично и относились к нам с признательностью, что отличалось от отношения к охранникам. Но ухо держать с ними надо было востро, и смотреть за ними надо было в оба.

Самому младшему из моих учеников на момент ареста (за убийство нескольких человек, членов конкурирующей банды) было немногим больше 12 лет, а самому старшему — 18. Уровни сообразительности у них, конечно, были разными, но житейская сметка и навыки манипуляции развиты прекрасно. И не последняя причина этому — необходимость выживать на улице с раннего детства, так как нормальные, пусть и неполные, семьи были у очень немногих из них. Попросту говоря, они были никому не нужны, кроме банд, которые их использовали и сбросили в тюремную систему. Кого — ненадолго, для прохождения «курсов повышения квалификации», кого — надолго, для прохождения «университетов», а кого — навсегда, чтобы провести в заключении всю жизнь. Такое могло случиться, если приговор выносился после достижения подследственным восемнадцатилетнего возраста.

Ну вот, а теперь, когда вы уже представили себе обстановку нашего общения, я могу углубиться в воспоминания о разговорах с «полосатыми, ни в чем не виноватыми» гражданами самой богатой в мире державы — Соединенных Штатов Америки.

Вот типовой разговор, происходивший опять и опять, по мере того как старые ученики уходили, а новые — появлялись. Ученика я буду обозначать буквой У.

Я (после того, как ученики расселись и поболтали первые 5 минут, что было частью рутины): Ну всё, ребята, пора заниматься.

У: Да что ты (в английском все обращения в единственном числе — это «ты», «Вы» осталось в старом изводе языка, за ненадобностью, по мере упрощения) тут командуешь?! Ты — белая леди, не имеющая представления о нашей жизни!..

Я: Ну, во-первых, я не леди, так как я работаю за деньги (леди, в изначальном значении — госпожа). А во-вторых, я не белая. Я — русская. Ты знаешь, кто такие русские?

У (после некоторого раздумья): Нет. А кто это?

Я: Русские — это такие белые негры.

У: ? ?!!!

После этого в классе на некоторое время наступала тишина, и ученики начинали работать.

При всей комичности этого диалога тут можно увидеть несколько важных маркеров. Самое главное, на мой взгляд, — это признание фундаментального социального неравенства как некоей заданности, которой можно спекулировать, пытаясь вызвать жалость или чувство вины, которую можно как-то компенсировать напором и агрессией, но в которой нельзя усомниться. Это можно назвать «гетто в голове». А не преодолев его в голове, как же преодолеть его в реальной жизни?

Второе, тоже важное — это отношение к учебе как к обязанности, а не как к области свободы, в которой можно развиваться как личность, наращивая потенциал возможностей. В лучшем случае учеба — шанс получить работу за хорошие деньги. Но их же гораздо легче украсть или отобрать! Зачем париться?

Второй диалог тоже достаточно типичен. Обычно он случался, когда в класс опять же приходил новенький, причем этот новенький был в очень обозленном и взвинченном состоянии.

У: Ну что ты за учитель?! Выглядишь, как пугало. Кроссовки на тебе позорные! Юбку я эту на тебе уже видел на этой неделе.

Я: А ты мне предлагаешь приходить в тюрьму в лучших нарядах? И что не так с моей обувью?

У: Да твоя обувь стоит долларов 20–30! Отстой!

Я: А ты, когда выйдешь, какую обувь будешь носить?

У: Ха! Я куплю себе брендовую, долларов за 250! Как у… (дальше следует имя какого-нибудь профессионального баскетболиста или другой спортивной знаменитости). Я буду крутой и стильный!

Я: А я думала, что крутой — это тот, кому все равно, что про него думают незнакомые, чужие для него люди. Друзья-то твои тебе, небось, и в простой обуви обрадуются. А что до двухсот пятидесяти баксов, то их можно потратить на что-то более важное. Может, даже на помощь тому, кому очень нужно помочь…

У: Не… Ты не понимаешь! Это же бренд.

Я: Вообще-то брендом когда-то называли клеймо, которым скот метили. А теперь это клеймо реклама в людских мозгах выжигает. Но ты ведь не обязан свои мозги ей подставлять?

У: Хм… Что-то в этом есть…

Что мы видим в этом не менее забавном диалоге? Во-первых, статусное потребление как важное не только для создания внешнего облика, но и для самооценки. Во-вторых, профессиональный спорт как некий идеал успеха, к которому надо прикоснуться хоть через фетиш — кроссовки за неадекватную цену. И чем цена неадекватнее, тем крепче прикосновение. То есть мы видим манипулируемость и жесткую заданность направления манипуляции. Отметим на полях, что в отчетах о мародерствах очень часто фигурируют именно несколько коробок с дорогими кроссовками.

Третий типичный диалог, обычно возникающий при занятиях математикой.

У: Да не буду я решать это уравнение! Что за фигня?! Мне срок «десятка» корячится, а ты со своими уравнениями!

Я: Ну ты же в камере отжимаешься? И пресс качаешь? На фига, раз десятка корячится?

У: Ну ты сравнила! На зоне надо быть сильным!

Я: А что, умным быть на зоне не надо? Математика для мозгов — что отжимание для бицепсов.

У: Да может, мне еще и не впаяют десятку…

Я: Ну так и отлично! Вот выйдешь, женишься, дети будут. Подойдет к тебе сын, попросит с домашним заданием помочь. А ты такой — взял и решил! Прикинь, как тебя сын уважать будет!

У: Ну, ты зануда! Ладно, давай, показывай, как решать твое уравнение.

Тут я комментировать не буду. Всё и так ясно.

Зато расскажу, как мы с моей учительницей Синди мотивировали наших полосатиков брать домашнее задание в камеру и делать его не абы как, а стараясь. Задания представляли собой подготовительные упражнения для сдачи экстерната. Мы притаскивали целые сумки с индивидуально упакованными плюшками-постряпушками и прочими сластями — их можно было довольно дешево купить в магазинах для товаров, срок годности на которые близок к истечению, — и обменивали эти сладости на выполненное задание (с работой над ошибками, если их было много). И пока нам новая директриса этого не запретила, у нас число сдававших экзамен было рекордно высоким по школе. После запрета на угощение-мотиватор домашнее задание брать не перестали, но интенсивность все же упала сильно.

Следующий диалог происходил тоже довольно часто. Начинался он как раз с темы еды.

У: Мисс Кей (так в английском алфавите называется буква К; по какой-то причине для американцев было совершенно непосильно правильно выговорить мою фамилию, поэтому я предложила сократить ее до инициала, чем с радостью воспользовались и коллеги, и ученики), а что ты будешь сегодня на обед готовить?

Я: Ничего. У меня в холодильнике стоит кастрюля борща. Вот разогрею тарелку — быстро и просто.

У: А что такое борщ?

Я: Ну это такой русский овощной суп с капустой, картошкой, морковкой, свеклой, помидорами. Можно с мясом, можно без.

У: Ого! Я тоже суп люблю. В банках его покупаю.

Я: А почему в банках? Самому же вкуснее сварить.

У: А у нас дома никто не готовит. Покупаем еду в «Макдональдсе» или в магазине в банках.

Я: Так ведь дорого — все время в «Макдональдсе» да в банках…

У: А у нас талоны на покупку еды и пособие. Да вообще-то мы вместе редко едим.

Тут тоже всё и без комментариев ясно. Нет семейной трапезы — нет важного элемента общения семьи. Есть некое проживание под одной крышей, а чувства, что ты кому-то нужен до такой степени, что для тебя готовят еду, накрывают стол, — такого чувства нет. Да и семьи часто нет. Есть мама, у которой несколько детей от разных отцов, ни один из которых не появляется, зато вполне может быть очередной бой-френд. И никто не работает. Все поколениями сидят на пособии по безработице и пособии на детей, а папы, дядья, кузены и братья подвизаются на ниве криминала, образуя целые династии. И это не исключение, а скорее норма для наших учеников.

Говорят они и между собой. Собственно, из этих разговоров я и знаю о криминальных «карьерах» в их семьях. А еще бывает, что сажают брата или кузена. Про соседей по жилому комплексу и говорить нечего — многие знают друг друга еще с воли, так как живут в муниципальных жилых комплексах, которые немногим отличаются от гетто.

Тут стоит добавить одну деталь, которая показывает, как сегрегация и эффект гетто усиливается через систему государственных школ. Дело в том, что в США школы финансируются из местных бюджетов, из налога на недвижимость. В благополучных белых районах жилье дорогое, поэтому налогов собирается много, и школы имеют хорошее финансирование, позволяющее, ко всему прочему, иметь много послешкольных программ, вроде спортивных секций и разных кружков. А в районах с социальным жильем налогов собирается совсем мало. И после школы, если ты ее не прогулял, у тебя остается только вариант улицы. А на улицах орудуют банды. Там тебе дадут чувство принадлежности к криминальной семье, которого тебе не дает твоя родная семья. Там тебе объяснят, как легко разжиться деньгами. И возьмут в долю. А в ответ попросят совершить, к примеру, убийство конкурента из соседней банды, за которое взрослому — казнь или пожизненное заключение, а малолетке больше десятки не дадут. И ведь не данность, что тебя вообще поймают…

А кругом звучит рэп про то, как эта жизнь к тебе несправедлива, показывают фильмы про крутых гангстеров. А реклама рассказывает тебе о совершенно необходимых тебе вещах, которых ты, конечно же, достоин. Надо только посметь их взять. И всё новые поколения, рожденные здесь, плотно становятся в привычную, накатанную колею, уводящую наиболее энергичных в тюрьму и раннюю могилу и сажающую на алкоголь и наркоту тех, кто послабее.

Для чернокожих и латиносов, пытающихся вырваться из гетто-колеи, существуют всё же три социальных лифта:

спорт, дающий возможность по окончании школы пойти в колледж;
армия, дающая возможность после службы устроиться на более-менее приличную работу;
шоу-бизнес, позволяющий в формате рэпа вербализировать социальную фрустрацию своих товарищей по несчастью и им же ее и продать в виде песен и клипов.
Из них армия — наиболее реалистичный, а спорт и шоу-бизнес — скорее редкие случаи удачи, гипнотизирующие своей сказочной фееричностью тех, кто думает, что им тоже повезет. При всей внешней несхожести у этих трех лифтов есть нечто, их объединяющее. Это нечто — обрыв социальных связей для тех, кто сумел ими воспользоваться.

В спорте (разумеется, профессиональном по сути, даже если формально ты выступаешь за студенческую сборную) всё достаточно явно. С одной стороны, беспощадная конкуренция с теми, кто, как и ты, пытается выскочить из «потенциальной ямы» гетто. С другой стороны — полное отсутствие времени на студенческую социальную жизнь, так как надо тренироваться и худо-бедно выполнять программу учебы. А использование допинга торит дорожку к грядущей зависимости от медикаментов, содержащих наркотики.

В армии, как ни странно, тоже очень велик риск «подсесть на таблетки». А весьма неправедная природа военных операций, ведущихся Америкой за ее рубежами, не очень способствует возникновению боевого братства между сослуживцами.

Что касается рэпа, то там тоже действует конкуренция за аудиторию, а успешность достигается за счет поэтизации и романтизации криминального стереотипа поведения, помноженного на виктимизацию сознания (мол, довели нас белые гады до жизни такой). Что не проходит бесследно и для психического здоровья самого рэпера. У аудитории пацанов, кстати, это способствует вторичной криминализации в гламурном стиле, виктимизации их сознания и разжиганию аппетита к красивой жизни их рэп-кумиров.

Таким образом, наиболее сильные и упорно работающие индивидуумы, вырвавшись из гетто на этих лифтах, оказываются неспособными стать организующими и мотивирующими на конструктивные изменения лидерами микрогрупп. Таких, которые смогли бы оздоровить и просветлить мутный мрак американских гетто.

Но только ли американских? Ведь стараниями строителей «светлого капиталистического будущего», на деле воплотившегося в периферийный криминальный капитализм, на всем постсоветском пространстве строится нечто, вполне похожее на гетто. Однако у нас пока не проезжена такая глубокая колея. И в нас живет память о том, что человеческое достоинство — не подачка, а врожденное право. И за это право стоит бороться!



Часть 2.

Разговоры с молчаливой Америкой об Америке ушедшей. Ушедшей навсегда?


Прошлую свою статью я написала по поводу квази-расовых волнений в США, рассказав в ней о своем опыте общения и работы с малолетними уголовниками, рождающимися, живущими и умирающими в гетто, которое размещено не только и не столько в бедных районах американских городов, сколько в головах у его обитателей. Вернее, не размещено, а помещено туда власть имущими, туго усвоившими правило «разделяй и властвуй».

А сегодня я попробую рассказать о другой части американского общества. О том самом «молчаливом большинстве» — белых, но не очень богатых, или совсем не богатых американцах, чью самоидентификацию старательно разрушают этими самыми квази-расовыми волнениями, в которых за спинами «пушечного мяса» из гетто действуют странные активисты двух сортов-цветов — оранжевые соросята и мутно-серые то-ли террористы, то-ли спец службисты.

Вместе с этими белыми (а также неграми и мексиканцами, с которыми мне порой было гораздо легче найти общий язык) мне довелось прожить 23 года. О них я и попытаюсь немного рассказать на этот раз. А чтобы читателю было понятно, почему я останавливаюсь на тех или иных «мгновенных снимках» своей памяти — тех или иных людях и моментах общения с ними, наверное, стоит сделать небольшое вступление и рассказать, как я вообще очутилась среди них.

Так вот, оказалась я там из-за того, что когда процесс разрушения СССР перешел с уровня концептуальных и идеологических диверсий на вполне осязаемый физический уровень, перед моим мужем Колей встала дилемма — менять работу по специальности на тупое зарабатывание денег ради выживания семьи, или поехать туда, где он будет нужен именно в качестве инженера весьма широкого и глубокого профиля.
Мы с ним по образованию инженеры-электрофизики, окончившие физтех Новосибирского электротехнического, куда приехали учиться в олимпийском 1980 году из Казахстана — он из Караганды, а я из Целинограда. Работу свою он любил и вполне успешно выполнял, подвизаясь в ижевском оборонном научно-исследовательском технологическом институте, и наблюдая, как оборонка умирает, а исследования и новые разработки для нее — тем паче.

Я из этого института ушла в 1991 году на полставки в школу, преподавать физику и астрономию, когда сыну стукнуло три года, и мой отпуск по уходу за ребенком закончился. Сейчас это кажется фантастикой — год после рождения с сохранением зарплаты, и еще два — с сохранением рабочего места и идущего стажа!
Ушла, чтобы не отдавать сына в садик, где дети сильно и много болели из-за сырого и холодного климата Удмуртии, в которую мы приехали по распределению после института. Моя зарплата в школе была эквивалентна цене четырех бутылок водки в коммерческом ларьке, что служило поводом к добродушным шуткам Коли, кормившего семью работами по самым разным контрактам, которые он с сотрудниками по отделу выполняли в свободное от работы время.

Так вот, вышло так, что его бабушка Ливия, родом из поволжских немцев, долгие годы поддерживала связь со своим самым младшим дядей (и его потомками), который во время Гражданской войны, «как в кине на стене», пробравшись зайцем на какой-то иностранный пароход, оказался сначала в Европе, а потом — и вовсе в Америке.

Я помню, как еще во времена студенчества, мы с мужем ходили на почту, чтобы отправить его кузине Сюзи пластинки Аллы Пугачевой, а та слала нам Nazareth и Queen. Такой вот был бартер…

И вот мой Коровин решил, что он хочет попытаться начать все с нуля в Америке, благо его дядя Ричард, папа этой самой Сюзи, с которой он, вместе с ее братом Ричи и сестрой Пат, несколько раз приезжал в Казахстан повидаться с родственниками и знал Колю лично, предлагал подписать все бумаги о родстве и экономической поддержке, которые сильно облегчали получение существовавшей в то время американской визы «в общественных интересах», дающей молодым и уже получившим образование людям из других стран разрешение на въезд и право на работу на один год. После года тебя либо признавали полезным и давали вид на жительство, или говорили: «Ступай, спасибо».

Я, будучи единственной дочкой своих родителей, восприняла эту идею как полный бред и сказала, что никуда не поеду. Коровин вздохнул, мол не разводиться же, и вроде как смирился, но я стала очень опасаться, что он просто сопьется, как спивались на моих глазах многие наши знакомые. В конце концов я сказала, что ладно, поехали.

Последний шанс все остановить был у меня в 1992-м, когда Коля был в командировке, а нам в почтовый ящик кинули конверт из посольства США в Москве с приглашением на собеседование. И вот я стояла с этим конвертом между первым этажом и площадкой с мусоропроводом, и думала, куда мне его нести — вниз, домой, или вверх, к мусоропроводу. И никто никогда бы ни о чем не узнал — нет приглашения, значит отказ. И я все-таки решила, что не имею права решать за Колю, и занесла конверт в дом.

В аэропорт мы ехали в самом начале декабря 1993 года — мимо закопченного и еще не отремонтированного расстрелянного здания Верховного Совета. 3 декабря 1993 года мы прилетели с пяти с половиной-летним Левкой и тремя чемоданами, один из которых был полон книг и пластинок (и очень жалели потом, что не набили книгами и второй чемодан), в столицу штата Аризона город Феникс, где жил дядя Ричард и его потомки от пяти браков.

Потомков было в среднем по 5 детей на брак, причем инициаторами развода всегда были жены, которые не могли больше выносить его феноменального немецкого упрямства. Дядя Ричард оставлял семье дом, строил новый и начинал все снова. Всем детям, которые хотели учиться после школы, он помог оплатить учебу в колледжах и университетах. Дети от всех жен дружили между собой, так как не папа их бросил, а мама папу попросила их оставить.

Когда мы приехали, он снова был женат в шестой раз, на сей раз без детей, по причине возраста (в 1993 году ему исполнилось 67 лет), на женщине из Тайланда. (Хорошая тетка, кстати, как и его вторая жена Патриция, мама Сюзи, Пат, Ричи и еще Чарли, Элеоноры и Лизы. Остальных его жен мы не видели.) Ричард снова почти уже достроил дом — в нем мы прожили вместе с ним и его женой первый месяц, пока малость не втянулись в американскую рутину.

Дневная температура в декабре стояла выше 20 по Цельсию, вокруг дома, а также на улицах и во дворах соседних домов стояли деревья, на которых незатейливо висели апельсины. Для меня, после Целинограда, Новосибирска и Ижевска, это стало ботаническим шоком…

К слову, похожий ботанический шок испытали наши однокашники-сибиряки из НЭТИ, которые в начале лета 1985 года приехали по распределению в Алма-Атинский Институт ядерной физики и увидели во дворе ИЯФА огромное дерево, увешанное черешней, на которую никто, кроме скворцов, не обращал внимания. Они обратили и залезли на это дерево. Дерево росло под окнами директора института Кадыржанова. Тот поинтересовался, кто это сидит на ветках и ест черешню? Ему сказали, что это молодые специалисты из Новосибирска, которые приехали запускать и обслуживать строящийся коллайдер на тяжелых ионах с перезарядкой. Он велел, чтобы их не трогали, пусть, мол, ребята покушают. Машину, кстати, успели ввести в строй до постперестроечного развала.

Мы, кстати, планировали к ним присоединиться, отработав в Ижевске 3 года, получив там квартиру, как семья молодых специалистов, а потом сменяв ее с доплатой на Алма-Ату. Но не срослось… Вместо Алма-Аты, ставшей натуральной заграницей, неожиданно нарисовался Феникс с апельсинами вместо черешни и урюка.
Так вот, первым живым американцем, доступным для изучения и бесед стал этот самый дядя Ричард. Он успел на излете войны, окончив школу, повоевать с японцами в качестве радиста-стрелка, а вернувшись с войны, выучился на врача. По специальности он — врач-терапевт общей практики. Проработал долгое время на местной базе ВВС, контролируя здоровье пилотов. Потом занялся частной практикой и замещением временно отсутствующих врачей в их офисах (чтобы отпуска врачей не осложняли жизнь их пациентам).

Но главной его любовью и заботой был бизнес, унаследованный от его отца, Леона, который как раз и был беглым дядюшкой бабушки Ливии. Бизнес заключался в ремонте бытовой техники от самых простых моделей до фантастического антиквариата вроде полностью деревянного холодильника, работающего на бензиновом движке. (Американцы ведь отнюдь не всегда выкидывали сломавшиеся вещи и с гиканьем неслись покупать новые.)

Занимал этот бизнес довольно большую площадь — целый квартал в центре Феникса. В момент нашего приезда он медленно умирал в объятиях потребительской экономики, но чисто с позиций недвижимости представлял собой колоссальную ценность. Но любил его дядя Ричард не за это. Ему просто нравилось чинить сломанные вещи (я подозреваю, что гораздо больше, чем лечить больных людей). Он, кстати, любил машины «Мерседес» и «Вольво», но принципиально никогда не покупал новые автомобили, считая это безответственным расточительством. Брал по гораздо меньшей цене подержанные, сам их чинил, сам обслуживал — вот и хватало денег на помощь детям.

Именно в мастерской Ричарда Коля проработал за минимальную плату (меньше пяти долларов в час) первые 9 месяцев, пока не адаптировал свой британский английский к американскому, и не нашел работу в качестве техника в своей первой американской хайтековской компании.

Мне с языком было легче. У меня его просто не было. В школе и институте я учила немецкий, что помогло мне, как умной собаке, ориентируясь на корни слов, чувствовать смысл читаемого, а несколько позже — и слышимого, но говорить я категорически не могла. Наверное, это было самое счастливое время в жизни Коли… Но, поскольку через полгода Лев пошел в первый класс, и мне, для того, чтобы ему помогать, было нужно быть хоть на шаг впереди, то язык пришел довольно быстро. Да я еще и в Лёвкиной школе начала волонтерствовать, что тоже способствовало впитыванию языка.

Наконец-то я могла разговаривать с теми, кто оказывался со мной рядом… Вот теперь можно перейти к самим разговорам.

Разговоры с дядей Ричардом

Первый разговор будет даже не со мной, а с моим мужем. Просто как иллюстрация того самого феноменального немецкого упрямства, которое так неожиданно послужило к многочадию Ричарда по причине его повторяющихся браков. А заодно — для прорисовки тогдашней американской экономической жизни.

Ко времени, когда состоялся этот разговор, мы уже жили отдельно — в полукилометре от Ричарда, в доме его покойной мамы (родом из Швейцарии, но немки по языку), доставшимся Ричарду в наследство. Там он жили с последней женой, пока новый дом не был достроен до жилых кондиций. А потом дом стал сдаваться в аренду.

Мы там жили, задаром, оплачивая только коммуналку, до тех пор, пока Коля не нашел своей первой инженерно-технической работы за деньги вчетверо большие, чем мог позволить себе платить Ричард за еще одну пару не слишком нужных рук в медленно умирающей мастерской.

Мастерская на этот момент стала чем-то средним между хобби и благотворительным заведением — там работали ветераны, которые помнили деда Леона. Заказчиков становилось все меньше — в 1993 году в США люди почти отвыкли чинить сломавшееся, предпочитая покупать новое в кредит под очень низкий процент. Та самая рейганомика — раздувание внутреннего потребления за счет кредитования и перекредитования потребительского спроса и изобилия дешевых товаров, произведенных в Китае и других странах с дешевой рабочей силой на вынесенных за рубеж американских заводах.

Основной доход приносил не рутинный ремонт, а продажа отреставрированного антиквариата, вроде упомянутого уже деревянного холодильника (который за большие деньги купил богатый американец для своей дачи в горах Мексики, где не было электричества), или шикарной газовой плиты года эдак 1920-го. Но это — штучный товар на богатого покупателя, тронувшегося на ретро. Много на таком не заработаешь.
Так вот, по выходным Коля помогал Ричарду достраивать новый дом на участке земли, тоже купленном ещё Леоном в качестве апельсинового сада солидного размера. Во времена покупки, сразу после Второй мировой, Аризона была поставщиком цитрусовых в соседние штаты, лежащие к северо-востоку. Но к нашим временам, благодаря развитию транспортной инфраструктуры и изобильной и дешевой воде для полива, Флорида и Калифорния заняли место монопольных поставщиков цитрусов для всей Америки, и сад Леона, с финансовой точки зрения, обессмыслился. Участок стал гораздо более ценным как место для дома на самом краю города, у самого Южного горного парка, вдали от городского шума и выхлопных газов.

На данном этапе шло достраивание крытой веранды на заднем дворе — патио по-тамошнему. Но разговор произошел не о веранде, а о септическом баке –индивидуальном канализационном резервуаре, который вкапывается рядом с домами, не подключенными к городской канализации. Дом, как я уже сказала, экологичненько стоял на отшибе.

Этот бак, размером с небольшую хибарку, надо было аккуратно опустить в выкопанный арендованным экскаватором котлован с помощью, опять же, арендованного подъемного крана. За рычагами сидел Ричард, знавший и любивший всякую технику, а стропальщиками были Коля и еще один мужик из мастерской.
Бак опустили. Поскольку Коля, благодаря крови бабушки Ливии, тоже был на четвертушку немцем, то они с Ричардом решили, что бак стоит недостаточно ровно. И вот об этом произошел разговор:

Коля: Ничего, Ричард, давай его снова поднимем и повторим попытку помедленней и поаккуратней.

Ричард: У меня есть мысль попроще и побыстрей. Давай нальем в котлован воды. Она сделает грунт мягким, а бак своей тяжестью расплющит неровности и выправится.

К: Ричард, это не очень хорошая мысль. Дело в том, что вода в таком количестве быстро не уйдет, так что бак просто всплывет…

Р: Ты что? Он же тяжелый. Он же стальной.

К: И что? Корабли тоже стальные — прекрасно плавают. Все дело в соотношении объема и веса. Объем у бака большой, а стенки тонкие.

Р: Да нет, что ты меня путаешь! Наливай воду.

К: (после нескольких попыток убедить Ричарда в том, что закон Архимеда пока еще никто не отменял) Ладно, хозяин — барин…

Ну что, бак, конечно же, всплыл… Ричард обворожительно улыбнулся, просияв своими голубыми глазами и сказал, что торопиться некуда — подождем, пока вода впитается. Грунт, кстати, в Аризоне глинистый. Вода уходила несколько дней.

А теперь представьте себе, каково быть довольно-таки индивидуалистичной американкой и женой такого упрямца. И еще заметьте, что этот относительно состоятельный врач и владелец недвижимости умеет и любит управлять строительной техникой, и сам, своими руками строит дом весьма внушительных размеров, нанимая специалистов только на стадии проектирования и для выполнения критически важных операций. Такой вот типичный для Америки первой половины двадцатого века самостоятельный упрямец с шеей, загоревшей докрасна.

Дети его, кстати, на него очень похожи. Дочки на Рождество и Пасху для подарков пекут печенье сами, а не покупают безликие коробки, как сейчас принято, в торговых центрах. Сыновья — рукастые и головастые. Вот только мало таких осталось в нынешней Америке…

Разговор второй произошел уже с моим участием. И был он о неграх, но совсем не потому, что нас сильно волновали расовые проблемы. Про негров мы заговорили в связи со школьной темой. Лев уже заканчивал первый класс, и, поскольку южный Феникс, когда-то бывший вполне респектабельным районом, в силу миграции наиболее экономически благополучного населения все дальше и дальше на север города, стал преимущественно, не считая узенькой предгорной полосочки, местом обитания не слишком богатых белых, негров и мексиканцев. Соответственно, в государственных школах в этом районе преобладали негритята и мексиканчики, а также белые стиля «оторви ухо с глазом», как выражалась моя ижевская соседка и коллега Таня Петухова, преподававшая географию и биологию.

В первой Левкиной школе (имени Дж. Ф. Кеннеди) состав учеников был типичным для южного Феникса. Вот о том, как Лев ладит с детьми и зашел разговор. Я сказала, что из-за русского языка (а Левка до прихода в школу английского не знал, так как Коля вполне резонно решил, что в школе ему дадут более правильный язык, чем тот, которым он мог бы поделиться с сыном в первые полгода американской жизни) Лев не воспринимается как просто белый мальчик. А по причине своего дружелюбия и любопытства, помноженных на достаточно широкий кругозор и чувство юмора, он довольно легко устанавливает отношения с самыми разными детьми.

На основе своего сегодняшнего опыта могу добавить, что главное, что располагает к тебе человека, независимо от расовых и других различий, это отсутствие у тебя внутреннего чувства превосходства над ним, которое можно прятать, но полностью спрятать нельзя. У нас, приехавших из СССР, такого чувства не было. Мы совершенно искренне полагали, что все люди, при бесконечной неодинаковости, равны в главном. И вот этот немой пароль: «Мы с тобой одной крови, ты и я», — и Левкины одноклассники, и мои ученики-уголовники много лет спустя, считывали на раз.

Вот с этой точки разговор и свернул на проблему рабства в Америке, но не напрямую, а через историю многочисленных браков дяди Ричарда.

Ричард: У моей первой жены был брат. Гражданский строитель. А у него был друг-негр, работавший техником в их компании. И как-то они работали по контракту за морем — тянули ЛЭП в Африке.

Я: Экзотика! И много народу туда поехало?

Р: Нет. Всего несколько инженеров и с десяток техников. А подсобных рабочих они наняли на месте. Так вот, рутина была следующая — рабочие копают ямы. Потом инженеры с техниками устанавливают и фиксируют опоры ЛЭП. Потом ямы заливаются свежезамешенным бетоном и закрывается сверху фанерными щитами.
Утром щиты с затвердевшего бетона снимали и начинали копать новые ямы под следующие опоры. Местная специфика заключалась в том, что за ночь под щиты, на тепловое излучение застывающего бетона, наползала прорва насекомой живности. А местные рабочие эту живность сгребали и ею завтракали.

Я: А что тут такого? Насекомые — это концентрированный протеин. Вон — саранча вообще деликатесом кое-где считается.

Р: Я полностью с тобой согласен. Но друг-негр моего шурина увидев это сказал: «Слава Богу за рабство!»
Вот такой разговор на тему рабства и межрасовых отношений случился у меня с Ричардом. Добавить к нему я хочу лишь факт, что внук Ричарда, старший сын его дочки Пат, женат на негритянке. Они познакомились во время учебы в университете, поженились, вместе ездили в Китай в качестве протестантских христианских миссионеров, а сейчас работают по этой же линии со студентами на местном университетском кампусе. А одна из дочерей Ричарда от второго брака (именно с этими шестью его детьми у нас были наиболее близкие отношения), Лиза, замужем за мексиканцем.

От себя же добавлю к этой байке одно.

Рабство в Америке (и где бы то ни было), это не расовая, а классовая проблема.

В условиях гомеостаза, то есть отсутствия развития, равновесие популяции с вмещающим ландшафтом, кормящим эту популяцию, поддерживается двумя механизмами: высокой детской смертностью и истребительными войнами с соседями.


Колонизаторы остановили развитие в странах Африки даже там, где оно было. Племена вели войны, захватывали друг у дружки пленных, которых не убивали и не съедали (что было отнюдь не редкостью на всех континентах на определённом уровне развития социума), а продавали своим же собственным, а также пришлым оптовым скупщикам рабов. А те — перекупщикам и перевозчикам рабов в Америку.

Отвратительно? Да! Противоестественно? Отнюдь нет, если всем правит выгода. А именно она правит при капитализме, который, как старьевщик из мешка, вытаскивает из прошлого любую архаику, если на ней можно заработать.

Другим местом наблюдений и разговоров про жизнь в Америке, были школы, в которых учился Лев, а я сначала волонтерствовала, а потом стала работать ассистентом учителя.

Про Левкины школы я оставлю рассказывать ему, это будет логично. От себя скажу только, что и в южном Фениксе, и в более благополучном северном Фениксе, куда мы перебрались, купив дом в 1997 году, учителя у него были замечательные. Вообще, учителя в Америке еще более бесправны и уязвимы, чем в теперешней России (не говоря уже об СССР, где учитель пользовался уважением и авторитетом, несравнимым с постперестроечной Россией), и получают меньше всех специалистов с высшим образованием. Поэтому в школах, в основном, работают только те, кто действительно любит и хочет работать с детьми.

Про свою почти десятилетнюю работу с детишками с отклонениями в развитии я тоже напишу отдельно. Оно того стоит как разоблачение очередной концептуальной диверсии об инклюзивном образовании. В США ЕГО НЕТ!!!

А вот о своих коллегах в школе при СИЗО у шерифа Арпайо я маленько расскажу. Имена я изменю, так как они меня на такие рассказы не уполномочивали.

Во-первых, о самом шерифе Джо Арпайо. Его имя менять смысла нет. Он — лицо официальное, выборное, поэтому любой любопытствующий может легко выяснить, кто был во время моего рассказа шерифом в стольном граде Фениксе и во всем округе Марикопа штата Аризона. В его офисе, в школе при СИЗО, имевшем отделение для малолетних правонарушителей, идущих по тяжелым взрослым статьям, я отработала больше 10 лет.

Джо Арпайо, во время своей работы, считался самым суровым шерифом в США. Поскольку шериф, в отличие от начальника городской полиции — лицо выборное, то есть политическое, была в этой «суровости» часть пиара, но была в ней и часть отношения Джо к жизни. В период моей работы в его ведомстве он ввел два новшества. Оба — для экономии денег налогоплательщиков, а попутно — в воспитательных целях вверенного его попечению контингента.

Первым нововведением было открытие палаточного СИЗО, для взрослых, идущих по легким статьям и отбывающих сверхмалые сроки (до года — в этом случае заключенного не обязательно было отправлять после вынесения приговора в колонию или тюрьму, он мог присесть на минуточку по месту ареста, да еще и отлучаться на свое постоянное место работы при особенно незначительных преступлениях).


В это время США вовсю воевали в Ираке во второй раз, и Арпайо, которому нужно было ввести в эксплуатацию новый СИЗО для растущей популяции и в связи с выведением из строя старого здания, где он устроил огромный приют для конфискованных за недолжное содержание и подобранных животных — от лошадей до кошек и собак) с некоторой помпой заявил: «Погодные условия в Аризоне такие же, как в Ираке. Почему наши правонарушители должны сидеть в лучших условиях, чем те, в которых живут и воюют наши солдаты?» И организовал вместо капитального СИЗО палаточный городок из больших военных палаток с одним капитальным зданием в центре, где располагались туалеты, душевые, культурно-воспитательное помещение и всякое такое. Народ его поддержал…

Вторым нововведением было решение красить закупаемое для заключенных нижнее и постельное белье и полотенца в розовый цвет — чтобы меньше воровали при выходе на волю. И ведь сработало! Какому мужику охота на воле донашивать розовые семейные трусы? Ну кроме представителей меньшинств… Помимо экономии бюджетных средств это дало в руки работникам офиса возможность ответить подопечному, отрабатывающему номер под названием «Пальцы веером, сопли пузырями», невинно отвечать: «А… Ты настоящий мужик, а я — дура-учителка? Ну точно! Именно поэтому ты форсишь в розовых подштанниках!» Согласна, удар ниже пояса, ну так и мне они метились не выше…

Из разговоров с шерифом я приведу не свой разговор, а разговор учителя, с которым я работала, назовем его Лэнс, который произошел при мне, во время рождественской вечеринки-складчины для сотрудников офиса.

Шериф Арпайо: Привет! Работаешь на меня?

Лэнс: Наоборот, сэр. Это Вы на меня работаете. Я за Вас проголосовал, мы Вас выбрали, вот Вы на нас и работаете.

Шериф слегка офонарел, но, надо отдать ему должное, «хамства в душе не затаил» и Лэнсу коварств не строил.

Мое общение с Лэнсом состояло в том, что он мне таскал для прочтения книги Эн Рэнд (урожд. Алиса Зиновьевна Розенбаум, родом из Питера, культовая фигура в американской литературе и идеологии двадцатого века, отстаивающая сугубый индивидуализм и объявляющая все виды коллективизма и альтруизма инфернальным злом), которые я прочитывала, а потом предъявляла свои контраргументы, базирующиеся как на личном опыте, так и на философии, истории и литературе. Мы с удовольствием дискутировали на 10-15 минутном пути из офисного помещения в классные комнаты непосредственно в здании СИЗО. Но добила я его тем, что сказала, году эдак в 2007-м, что СССР в той или иной форме непременно восстановится.

Лэнс: Но почему?!!!

Я: Ну, вот смотри, Лэнс. Народы и их территории, слагавшие сначала Российскую империю, а потом СССР, были ведь вместе по объективной причине. Так?

Л: Допустим.

Я: Причиной было то, что вместе выживать и обороняться от не слишком дружелюбных соседей было легче. Соседи с тех пор дружелюбнее не стали, и жизнь сдвинулась отнюдь не в сторону легкости…
Л: (полушутливо) Татьяна, ты — чудовище!

Я: Не преувеличивай, моя фамилия — всего лишь Коровина, что соответствует ковбою женского пола.
Лэнс был моим первым учителем-соработником. А последней моей многолетней учительницей, да еще и соседкой в радиусе полутора миль (чуть больше двух км) была Синди. Я уже писала о ней, рассказывая про наших учеников. Вот рассказом о ней, о ее семье, и о наших с ней разговорах, я и закончу это свое повествование

Семья была, одновременно, и типичной, и выдающейся для той Америки, которую мы знали по книгам Стейнбека, Воннегута, Кизи и Сарояна. В Аризону они приехали из Айовы, где-то в начале шестидесятых. У ее мамы была астма, а климат Аризоны весьма целителен для легочников вообще и для астматиков в частности.

Папа — рядовой полицейский. Мама, вырастив трех детей пошла работать секретарем в профсоюз пожарников. И работала в разных местах, окончив свою карьеру нашей начальницей — начальником культурно-религиозно-образовательного отделения СИЗО на Нижнем Бакае в офисе шерифа округа Марикопа. Выйдя на пенсию, была выбрана сначала в городской совет Феникса, а потом — и его председателем. Брат Синди — тоже полицейский. Своих детей с женой они не имели и усыновили двух американских негритят. У одного все в порядке, а второй все еще чудил, когда я уезжала в марте 2016.
Синди и ее сестра (к сожалению, уже покойная) были первыми в семье, получившими высшее образование. Синди даже защитила диссертацию по географии, что, впрочем, совсем не помогло ей ни выговаривать «Казахстан», ни находить его на карте. Защитилась она, чтобы иметь право преподавать в колледжах. Но работала у шерифа — из-за стабильной зарплаты и хорошего социального пакета — надо же отдавать студенческие кредиты.

Когда у нас в школе были шестинедельные блоки географии, а в них была тема про Россию, то для двух наших классов — утреннего и послеобеденного, я пекла блины, пока новая директриса не запретила подкармливать учеников в школе. Тема про Россию шла на ура, а для Синди и ее домашних я пекла отдельную горку. Так сказать, борьба с русофобией гастрономическими средствами.

Ну и, раз речь зашла про угощения, ее мама пару раз в год за счет своего избирательного фонда устраивала в парке недалеко от нас, рядом с которым стоял комплекс социальных съемных квартир для беженцев из Африки, пикник с хот догами, газировкой и кино. Синди всегда помогала ей, жаря на гриле сосиски. Политики в этом не было, так как беженцы не были гражданами и голосовать не могли. Человеколюбие в чистом виде. Вполне в традициях их ирландско-немецких корней.

Так как жили мы рядом, то по очереди заезжали друг за дружкой по пути на работу. И, естественно, разговаривали по дороге. Вот две наших беседы.

Первая, про новости толерантности в Фениксе.
Синди: Слушай, пристегивайся, я тебе сейчас такое расскажу, что ты невзначай из машины можешь выпрыгнуть.

Я: Готово, выкладывай.

С: Вчера к маме на работу приходили сатанисты.

Я: Ёкарный бабай!!! И чего им было надо?

С: Они требовали, чтобы им, на основании равенства всех религий, разрешили провести молебен перед началом работы городского совета. Обычно это делает капеллан.

Я: И как твоя мама и члены совета вывернулись из этой ловушки?

С: Они решили отказаться от услуг капеллана и теперь каждый просто молча молится перед началом работы совета.

Я: Фух! Слава Богу! А вообще-то дожили…

С: Да уж…

Беседа вторая и последняя, про то, куда подевалась Америка.

Я: Слушай, Синди. Ты меня знаешь сто лет. Можно тебя спросить без обид?

С: Валяй.

Я: Знаешь, пока мы жили в СССР, я очень любила американскую литературу. Особенно двадцатого века. Больше всего Джона Стейнбека, Курта Воннегута, Вильяма Сарояна и Роберта П. Уоррена… Ну и Фолкнера, конечно, и Хемингуэя, и Лондона… Да и 19-век — Марка Твена, О’Генри… И по этим книгам у меня возникло некое представление об Америке, как о стране, где каждый в одиночку пашет свое поле перед лицом Бога ли, судьбы ли, мироздания ли, и пашет на совесть, не чтобы только урожай собрать, а чтобы именно вспахать и возделать. А когда мы сюда приехали в 1993-м, все оказалось совсем другим. А за эти 23 года, что мы тут живем, все стало уже совсем непохожим на тот образ, что был у меня в голове. Вот ты мне скажи — это я идиотка, живущая в мире книг и выдумывающая то, чего нет, или Америка и правда сильно изменилась?

С: Нет. Ты хорошо сказала о той Америке, которая ушла. Раньше люди были горды тем, что они делают свое дело и хорошо его делают. Не важно, что за дело, любое честное дело. А сейчас все заботятся только о том, чтобы побольше заработать. Америка катится в ад…

Я: А когда это началось?

С: (подумав) Наверное, в семидесятых, когда появились кредитные карточки для всех и легкодоступная ипотека. Люди с радостью залезли в долги, перестав обуздывать свои аппетиты. А оказавшись в долгах, уже не могли больше позволить себе независимости в суждениях и поступках, так как банку и кредитным компаниям надо платить каждый месяц. Поэтому в работе стало главным не удовлетворение от нее и не ее смысл, а заработок. В отношениях с коллегами и начальством люди стали себя вести по принципу «как бы чего не вышло». Чтобы не потерять этот заработок. Мы оказались в колесе — заработать-потратить, чтобы почувствовать удовлетворение-заработать еще… И так без конца. Стали обществом толстяков и яппи, которые, каждый из которых по-своему, зациклены на личном благополучии, измеряемом и там, и тут деньгами.

Я: Знаешь, Синди, ты не смейся, но я очень давно молюсь о двух вещах. Чтобы моя страна снова собралась вместе, а Америка избавилась от власти безумцев, поклоняющихся золотому тельцу. То, что невозможно человеку, возможно Богу.

С: Ты сумасшедшая русская.

Я: Такая же сумасшедшая, как твоя мама, как ты сама, и я надеюсь, что нас все еще много.
После этого разговора прошло почти 4 года. Я вернулась в свой родной Целиноград, ставший теперь Нур-Султаном, чтобы быть рядом с папой после того, как мы похоронили маму. Мы переписываемся с Синди по электронной почте. И эти две просьбы по-прежнему находятся в моем утреннем молитвенном правиле.

Источник





Количество пользователей, читающих эту тему: 1

0 пользователей, 1 гостей, 0 анонимных